30 секунд на пит-стопе

Шарль Марк Эрве Персиваль Леклер одновременно самый лучший и самый худший репетитор по французскому языку по мнению несомненного авторитета в этой области, а именно Макса Ферстаппена.  Лучший, потому что, во-первых, он носитель. Во-вторых, потому что вывести из себя Шарля даже своим потрясающим, несравненно чистым нидерландским акцентом у Макса никак не получается. Он искренне старается этого не делать и следить за произношением в той же степени, в которой он следит за грамматикой, но привычная жесткость в словах и их разделении так и норовит вылезти вопреки его стараниям, на что Шарль его неизменно поправляет и терпеливо указывает на то, в каком положении должен находиться язык.  Макс предлагает ещё одно интересное положение языка Шарлю, и сам монегаск начинает подходить по цвету к форме своей команды – то ли от картинок, которые ему подбрасывает воображение, то ли от самих слов. Как говорится, nobody knows. Макс ржёт.  В-третьих, перед Шарлем Леклером банально не стыдно. Шарль видел его любым – пьяным, трезвым, победителем, проигравшим, агрессивным и в ярости, подавленным, сломленным, веселым, счастливым, в чём мать родила, в одном слое одежды, в командной одежде и в костюме, сверху и снизу, в кровати, на полу и Бог знает где, и Шарлю всё нипочем. Так что да, перед Шарлем Леклером не стыдно косячить и в пятнадцатый раз запинаться на одном и том же слове.  Собственно, на этом плюсы для Макса конкретно в аспекте изучения языка заканчиваются, ведь есть один минус, перечёркивающий абсолютно всё перечисленное, и это то, где Шарль Леклер становится самым худшим репетитором из всех, что мог бы представить себе Макс Эмилиан Ферстаппен, и заключает он, как ни странно, в самом факте, что французский язык ему преподает сам Шарль Леклер. Вот и сейчас чужой язык медленно скользит по чувствительной шее, проходится влажно, не торопясь – Шарлю совершенно некуда спешить, вся ночь впереди. Он чуть поднимается на бёдрах Макса, устаивается поудобнее, и Ферстаппен забывает на некоторое время, что ему нужно банально дышать. –Так что, я дождусь сегодня ответа? – Леклер отрывается от чужой кожи, опаляет её горячим дыханием, а затем склоняется ближе (хотя казалось бы, куда ещё?) к Максу, прикусывает мочку уха. Его ладони хаотично бродят по спине голландца, и тот резко вздыхает. Да, точно. Тупой вопрос о самой базовой грамматике, но Макс уверен, спроси его сейчас Шарль о том, кто он сам такой и чем занимает по жизни, Максу и в этом понадобилось бы добрых 30 секунд на размышления – слишком жарко, слишком близко, слишком желанно.  –Без понятия. Можешь ответить сам, и тогда ответ будет. – выдыхает Ферстаппен, прикрывая глаза. Шарль фыркает. –Что, будь сильнее, завали препода на экзамене сам? – иронично интересуется он. Макс неопределенно качает головой. Ему не до шуток. В голове одна мысль, и она оформлена в виде образа Шарля – разгоряченного, прерывисто дышащего, мечущегося по кровати только от того, что ему нашёптывает сам Макс, а нашёптывает он ему разное – грязное, развратное, о чём даже сам будет вспоминать с некоторым удивлением, откуда у него могло взяться столько лексикона и фантазии на эту тему.  Из оцепенения его выводит ощущение закусываемой кожи и вспышка несильной боли на шее – они договаривались без засосов, но сегодня Макс подошел настолько близко к границам, где заканчивается терпение Леклера, насколько это вообще возможно. Он отвечал неправильно, говорил так, что учит язык меньше трех дней, а в довершение ко всему непрямо, но сообщил своему ненаглядному преподавателю, что забыл последнюю тему, причём напрочь. Аргумент в пользу Макса? Нечего Шарлю было сидеть в своей светлой крышесносной хлопковой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицам, открывающими такой потрясающий вид на медовую кожу самого монегаска. Макс только от воспоминаний готов слюной давиться. Впрочем, сам Ферстаппен ни в чем не уверен, даже в том, что проблема действительно в рубашке, а не в каком-то уже помутнении рассудка. Руки голладца дёргаются и, наконец, он кладёт их на бёдра Шарля.  –Макс? – Леклер отстраняется. Выглядит он уже раздражённым. –Мы же договаривались, без рук. –Да? – рассеянно бормочет Ферстаппен. Что-то было, какой-то разговор точно был, но Макс напрочь пропустил его мимо ушей. Ладони скользят выше по чужим бедрам. Леклер закусывает губу. Ему явно нравится происходящее, но сдавать позиции и поддаваться непослушанию Макса – нет.  –Да, вообще-то да. – губы монегаска трогает улыбка, но она быстро исчезает, когда Ферстаппен сжимает его бедра. –Макс. Мы ещё не закончили. – в голос Леклера возвращается жесткость. Он пытается подняться или хотя бы улизнуть от чужий прикосновений, но Макс в ответ только ухмыляется и одним движением переворачивает мужчину, укладывая его на кровать и нависая над ним. Шарль резко вздыхает, снова кусает уже истерзанную губу. –Макс, какого... – договорить Шарль не успевает. Гневная фраза переходит в тихий стон. –Макс, Макс, Макс, Макс! – монегаск не оставляет попыток достучаться до незамутненного похотью сознания своего возлюбленного. Голландец же тем временем задирает его футболку, покрывает поцелуями грудь, спускается ниже. Он выглядит так, будто умирал от жажды, а теперь дорвался до воды, и Леклер не может не признать, что это действительно горячо. Пальцы Шарля проходятся по чужим волосам, зарываются в них. –Макс-блять-Ферстаппен... – выдыхает он, чуть прогибаясь в спине, когда поцелуй приходится на чувствительное место. Сам Макс на секунду замирает, а затем прикусывает то же самое место, что секундой ранее так бережно целовал. Леклер вздрагивает, стонет от боли, смешанной уже с животным удовольствием. Честно? Монегаск бы даже перед лицом смерти ни за что бы не признался, насколько сильно ему нравится, когда у Макса настолько сносит крышу от него.  –Теперь играть будем по моим правилам, а на первый раз за нецензурную лексику Вам, Шарль Леклер, назначается пенальти в 10 секунд. – Ферстаппен отрывается от чужой кожи, смотрит в глаза и произносит это настолько серьезно, насколько возможно. На несколько секунд Шарль замолкает. –Какого хуя, Ферстаппен? И где ты мне тут блять пит стоп устроишь? – наконец, приходит в себя Леклер. –Плюс 20 секунд. – будничным тоном отзывается Макс, а затем по-хозяйски перехватывает чужие руки за запястья и прижимает к кровати над головой Шарля. Последний дергается, пытается высвободится, но на стороне Макса сила и гравитация. Шарль закусывает губу, а нидерландец склоняет ниже, проходится дорожкой поцелуев по чужой шее.  –Знаешь как сильно я хочу сейчас увидеть тебя на себе? Чтобы ты медленно опускался на мой член, закусывал свои губы, давился собственными стонами. Чтобы не отводил взгляда от меня, смотрел мне прямо в глаза, чувствовал меня внутри себя, чтобы не мог ни о чём другом думать, кроме как обо мне? – Макс произносит это всё сбивчиво, неровно, шёпотом и прямо на ухо Шарлю. Дыхание последнего учащается. Румянец расползается уже не только по щекам, но и по шее, и по груди. Фантазия ощущается слишком хорошо, слишком живо. Уже разгоряченное тело слишком отчётливо помнит о том, как хорошо было в прошлый раз, когда уже происходило нечто подобное. –Макс... – Шарль скорее выдыхает, чем полноценно произносит чужое имя. –Я во внимании. – отзывает Ферстаппен, а затем ловит чужие губы в долгом нежном почти не вяжущимся с подобной обстановкой поцелуе. Хватка на запястьях Леклера становится слабее, и тот этим пользуется. Ладони упираются Максу в грудь, давят и переворачивают его. Шарль седлает бёдра голландца. Их взгляды пересекаются, и Макс, кажется, разве что не светится от довольства всем происходящим. Запоздало до Шарля доходит, что это был не просто рандомный вброс мыслей, а целая стратегия. –Как же ты... – начинает Леклер, а затем, явно не найдя альтернативы явно нецензурной лексике замолкает. –Я передам в Рэд Булл, что им стоит подумать о том, чтобы когда ты закончишь свою карьеру пилота тебя перевели на позицию инженера, у тебя просто потрясающие стратегии. Он чуть приподнимается, а затем опускается всем весом на бёдра Макса. Тот давится стоном, раннее победная улыбка сползает с лица. –Ну что, и на каком пит стопе мне нужно будет отстоять мои 30 секунд? – интересуется Шарль, чуть покачиваясь на чужих бёдрах и беззаботно улыбаясь в противовес Максу. Слишком явно ощущается чужой стояк, чтобы этим не воспользоваться в своих корыстных целях, и Шарль беззастенчиво пользуется. –Узнаешь. – сквозь зубы отзывается Ферстаппен. –Избавь и меня, и себя от одежды. Шарль проделывает это быстро и легко – даже слишком. Кожа, наконец, касается чужой кожи, и Макс не может сдержать удовлетворенного вздоха – каждый раз это слишком хорошо, слишком приятно, как будто бы они это не проделывали уже множество раз. Шарль приподнимается, заводит ладонь за спину и помогает себе опустить на член Макса, пристально глядя голландцу в глаза. Последний же внимательно наблюдает за тем, как Леклер уже без особых усилий принимает его в себя, и едва сдерживается, чтобы не накинуться на него с поцелуями – слишком это горячее зрелище для уже распалённого Макса. Шарль ухмыляется, начинает двигаться. По комнате разносятся шумные вдохи и тихие стоны. Ладони Макса пробегаются по чужим бедрам, захватывают ягодицы и сжимают. Леклер закусывает губу, но стон всё равно прорывается.  –Быстрее. – почти командным тоном произносит Макс, глядя Шарлю прямо в глаза. Последний не отводит взгляда, ускоряется.  –Макс... Я сейчас... – начинает Шарль, пока чужие ладони не припечатывают его.  –Остановись. – внезапно командует Макс. Леклер дёргается, делает попытку вырваться и продолжить, но не выходит, на лице смешиваются разочарование, наслаждение и ужас.  –Макс, какого... – вновь начинает Шарль. –30 секунд пенальти. Отбываешь на пит стопе. – фыркает Макс, делая вид, что сам не близок к тому, чтобы лишиться последних остатков самоконтроля.  –Макс... – Леклер жалобно выстанывает его имя, кусает губы, снова дёргается. –Штраф хочешь получить? – интересуется Ферстаппен, прочно фиксируя чужие бёдра. –Тогда я вообще не кончу сегодня? – в ответ интересуется Шарль. –Именно.  Шарль явно с трудом сдерживается от того, чтобы не сматериться ещё раз. Макс медленно касается разгорячённой плоти Леклера, смотрит на реакцию монегаска. Последний судорожно вдыхает через приоткрытый рот. Это не то, чего он ожидал, но то, чего он хотел сам того не зная.  –Можешь продолжить. – наконец, произносит Макс, когда его внутренний секундомер подсказывает, что уже всё. Леклер накрывает его ладонь своей, приподнимается и снова набирает темп.  –Блять... – выдыхает Шарль, когда спустя пару минут Макс глухо стонет, кончая глубоко внутри самого Шарля, но одновременно с ним. –10 секунд пенальти. Переносится на следующий заезд. – отзывается Макс, едва отдышавшись. –Макс блять Эмилиан Ферстаппен, я твоему отцу пожалуюсь на твое поведение. – зло выдыхает Шарль, сползая с голландца и отчаянно борясь с дрожащими коленями. Макс в ответ только смеется.  –Я посмотрю на то, как ты это обставишь. – отзывается он, переворачиваясь на бок и с любопытством наблюдая за пытающимся удобно устроиться Леклером. Тот дует губы, утыкается лицом в подушку. Несколько секунд проходят в молчании, а затем Макс склоняется к монегаску, касается чужого плеча губами, почти невесомо и бережно приобнимает. –Всё ок? – интересуется он. –Да. Будет. Если ты приведешь меня в приемлемый вид и всё-таки ответишь, как переводится marcher, Макс, это первый урок, одно из первых слов, которые мы учили, не позорь меня. – бубнит в подушку монегаск. –Хорошо. – отзывается Макс, а затем поднимается с кровати и подхватывает Шарля на руки. –Но занятия французским давай перенесем уже на другой день.  Леклер в ответ только довольно фыркает ему в плечо.