Лагерь «Светлячок»

С посудой мы кое-как управились к самому обеду. Дядька пригрозил, что в следующий раз за такую черепашью скорость отправит нас в жаркий уголок, но потом сам же себе и напомнил, что посуды была двойная порция, а нас на одного дежурного меньше, потому что Нетопырева он сам отправил драить туалеты. В общем, снова пронесло. На обед давали суп и хлеб — и то и то серое, как почти вся еда в этом лагере. Компот, правда, был не серый, а жёлто-бурый, как несвежая моча. Но лично я после кухонного дежурства смёл всё за две секунды и был бы даже не прочь получить добавки. Никто, конечно, никакой добавки не предложил, а сам я не осмелился просить: лимит борзости исчерпал ещё с утра. В общем, вышел я из столовой полуголодный, но окрылённый грядущей свободой. Вроде как никаких дежурств за мной больше не значилось. Правда, я не совсем представлял, куда себя девать в свободное время между обедом и саморазвитием, про которое с утра трындел Добрыня, но это разве проблема? Всегда можно поваляться на кровати и повтыкать в потолок. У Колоска были примерно такие же планы, а Курдюк, слава богу, свалил к своим дружбанам, так что атмосфера в нашем коконе царила расслабленная. Ровно пять минут. Потом прискакал Якименко. Ну, тот, который Гвидону ракетку с наждачкой припёр, помните? Прискакал, значит, и в дверь ломится. — Слышь, — говорит, — Валет, у тебя ж Чехов, выручай. — Ну, — говорю, а сам чувствую, как опять краской заливаюсь. — А что? — Так Добрыня же говорил, ну! И аж подпрыгивает на месте этот Якименко, аж пританцовывает, будто невтерпёж ему уже дальше бежать. Честное слово, никогда не видел, чтобы человек так куда-то торопился, а Якименко, кажется, по жизни такой. Ходить не умеет, только бегает. — Дай мне, — говорит, — своего Чехова, а я тебе за это во! Ножик! И действительно — протянул он мне такой хороший перочинный ножик с чёрной рукояткой, тяжёленький, знаете, в руку прямо идеально ложится. Я бы этого Чехова и даром отдал, а уж за ножик-то! Вытащил я чемодан, распахнул. — Выбирай, — говорю. У Якименко аж глаза на лоб полезли. — Ни хрена себе! — говорит. Цапнул наугад один том и ускакал, а сразу за ним к нам в кокон целое паломничество образовалось. Я сначала прифигел, но Колосок мне всё разъяснил. — В просветительскую, — говорит, — со своей книжкой надо, а у кого нету, тем лишнее дежурство, чтобы не бездельничали. Вот всё-таки подлые они, эти взрослые! В списках про книги ни слова не было, иначе мамка бы мне ещё Пушкина с Гоголем насовала. А теперь, значит, вынь да положь. Но я-то что, мне грех жаловаться. Всем желающим Чехова раздал, ещё и осталось. Шутка ли — тридцать томов! А мне взамен чего только не насовали: конфет, сигарет, акулий зуб на цепочке, неполную колоду карт с неприличными картинками, даже бинокль, правда, без половины стёкол. Спасский — и тот попросил себе книжку, а взамен дал кулёк семечек и свистульку. Кому охота дежурить, если можно тупо сидеть и пялиться в книжку, правильно? Курдюк, правда, не пришёл. То ли подослал кого, чтобы самому не унижаться, то ли у него и своя книжка имелась, то ли решил, что дежурить веселее, не знаю. Собрал я в кучу свои приобретения, спрятал их в чемодан (а что криминальное, то под матрас от греха) и говорю Колоску: — Я и тебе Чехова отложил. Бесплатно, ты не думай. А он только головой мотает: — У меня есть книга, отчим дал. И «Историю розги» из чемодана вынимает.