Не показывай слёзы

Утро. Холодный октябрь. Плешивый, противный, с серым небом, которое давит на плечи, как мокрая тряпка. Школа только началась, а до летних каникул – целая вечность. Я надел свой зелёный свитер, закинул рюкзак и пошёл в этот ад. Если дома было пекло, то школа представляла собой самый нижний круг дантовского ада. Это место, где жестокость цвела махровым цветом, а слабые становились кормом для стаи. Я был не таким, как другие дети. Молчаливым, словно тень. Всегда смотрел в пол, в глаза не мог. Я боялся смотреть людям в глаза — их взгляды были пустыми, хищными, готовыми разорвать меня в клочья ради забавы. Они все смотрят на меня. Даже когда я не в школе. Смотрят, как на ошибку природы. Не умел заводить друзей — язык прилипал к нёбу, а в груди сжимался ледяной комок страха. Не мог перекричать других, не смел отстаивать своё мнение, боялся проявлять эмоции. Мои слова всегда тонули в общем гомоне, а попытки возразить встречались насмешками. Автобус. Опять подножка. Опять смешки. Каждый вечер я говорю себе: «Завтра всё будет по-другому. Завтра я дам сдачи. Завтра они меня испугаются». Но когда это «завтра» наступает, я просто не могу. Глаза слипаются, руки как ватные, а в голове – тупое, сонное безразличие. Пришлось сесть рядом с Алексом. — «Дарова, очаЧАРОванная ты наша!» — Он толкнул меня в плечо, криво ухмыляясь. Я закрыл глаза, стараясь не реагировать. Но внутри всё сжималось в комок. Алекс был моим якобы «другом», хоть и назвать его так можно с трудом. Всё время втягивал меня в передряги и выпрашивал денег. Впереди сидели другие ребята – нормальные. Они смеялись, болтали, кидали друг другу жвачку. Как же я им завидовал. Почему у них так легко получается быть друзьями? Почему они могут просто подойти и заговорить, а у меня в горле комок, а в голове – только одна мысль: «Почему они могут запросто заговорить с кем угодно, а у меня при одной мысли об этом перехватывает дыхание?» Вдруг один из них – Джейк, капитан школьной команды по бейсболу – обернулся ко мне. — «Чара, скажи честно…» — Он положил руку на спинку сиденья, как будто владел этим местом. — «Тебе нравятся пацаны?» Я почувствовал, как кровь ударила в лицо. Но ответил сразу, даже не думая: — «А тебе что, для себя спрашиваешь?» Его друг Томми заржал, а у Джейка лицо стало кислым. — «Да иди ты…» — буркнул он и отвернулся. Я чувствовал себя гордым за ответ. Но знал, что они всё равно не оставят меня в покое.

---

Школа. Перемена. Я рисовал в тетради – своего персонажа, воина с мечом. Он был сильным. Его боялись. — «О, что это?» — Над моим плечом склонилась Лиззи, девочка с косичками, из которых вечно торчали волоски. — «Мой герой», — пробормотал я. — «Вау, круто!» — Она улыбнулась. — «А меня можешь нарисовать?» Я знал, что она использует меня. Что как только рисунок будет готов, она забудет обо мне. Но всё равно я пытался ухватиться хотя бы за каплю похвалы. Я начал рисовать. И тут подошёл Томми. — «О, смотрите, наш художник!» — Он схватил листок и порвал его. Класс засмеялся. Лиззи ничего не сказала. Просто села обратно за парту. Вот и благодарность. Прозвенел звонок, и мне снова отчаянно пришлось бороться со слезными железами, которые так и пытались смочить глаза.

---

Мне часто казалось, что они шепчутся за моей спиной, обсуждают меня, ненавидят. Эти жестокие, оскалившиеся твари. Я был тихим, застенчивым ребёнком. Никогда не решался первым заговорить с другими детьми — боялся грубого отказа. «Просто попробуй, ничего страшного», — скажут многие. Но легко говорить, когда ты не социофоб. Любая насмешка ранила меня в самое сердце. Жаль, я не понимал тогда, что моя робость не защитит меня, а лишь сделает мишенью. Дети, как стая волков, чуют слабость. Увидели тихоню — начали травить. Ведь он не даст сдачи, не пожалуется. Идеальная жертва. Учителя только подливали масла в огонь. Если педагог позволяет себе насмешки, класс чувствует вседозволенность. «Громче! Чего ты пищишь, как птенец?» «Чара! Хватит смотреть в парту, там что, страну чудес?» «Тебя дома не кормят, что козявки жуёшь?» После таких «шуток» смех становился ещё громче. Для других — безобидная подколка. Для меня — пытка. Мне хотелось провалиться сквозь землю. (Ирония в том, что позже я буквально это сделал.)

---

Физра. Ад на земле. Особенно волейбол. Самая унизительная игра в мире. Они всегда найдут повод толкнуть или унизить за то, что я «не так играю». Сегодня у нас были тесты на физподготовку. Пока я сидел на скамейке, Томми начал толкаться. — «Эй, псина, чего замер?» — Он ударил меня плечом. Я попытался толкнуть в ответ, но он был сильнее. Внутри всё закипело. Я оскалился, показал «когти», лицо горело. — «О, смотри, кошечка!» — завопил Томми. Они ржали. И тогда я взорвался. — «ТУПЫЕ УБЛЮДКИ! Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ! ЧТОБЫ ВЫ СДОХЛИ!» Класс замер. Я задыхался, голос дрожал. — «Грейвс!» — заорала физрук. — «О-он сам меня д-довёл!» — дрожащим голосом кричал я, пытаясь не расплакаться. Но она лишь потянула меня за руку и сказала, что мы идём к директору. Я лишь смотрел в пол. А Томми? Ему ничего. Потому что все сказали, что я псих.

---

Школьный психолог. «Если они так к тебе относятся, значит, есть на то причина. Возможно, дело в тебе. Не могут просто так все ненавидеть тебя без причины». «Значит, есть причина!» Я сжал кулаки. «Значит, я заслужил?» «Значит, если тебя избивают – ты сам виноват?» «Тварь. Да чтоб её муж так же избивал!» Миссис Уайт, наша учительница, любила рассуждать о доброте и морали. Но когда надо мной издевались, она внезапно теряла зрение. Зато когда мои нервы уже не выдерживали, и я их бил или оскорблял — она тут же появлялась, как страж порядка, готовая защитить моих «бедных» обидчиков. Да, конечно же, когда надо мной издевались, она слепая, но когда я хоть раз дал отпор, она прибегает защищать их. Мразь. Я думаю, что эти отбросы — дети богатых или влиятельных родителей, а может, кто-то из них просто ребёнок учителя. Иначе почему они все так отчаянно игнорируют то, что они делают? Или, может, дело во мне? Может, я и правда какой-то неправильный? Я ничего не понимал. Когда они срывают уроки, шумят, пинают меня, ставят подножки, то это: «Эндлю, позялуйста, пликлати» — противно передразнивал я голос училки в голове. Зато стоит мне лишь задать какой-то лишний вопрос, то всё-ё-ё. «Вышел из класса!» «Ты у нас тут клоуном работаешь?» И сразу же — взрыв смеха. И прочий яд, из-за чего одноклассники ещё сильнее меня подкалывают. Эта женщина с маленькой буквы пересаживала меня, как мебель, когда ей вздумается. И класс следовал её примеру. Спасибо, «великая» система образования, что топчешь и уничтожаешь самооценку и личность детей! Любимая школа! «Ненавижу». Я старался не плакать, так научили меня родители и фильмы — что слёзы для слабаков. Для детсадовцев. А я уже «взрослый». Они кричали на меня: «Ты чё, нюни распускаешь!? Хватит сопли лить!» «Тебя в детский сад отправить!? Слюнявчик надеть!?» Я не хотел казаться перед ними плаксой, но сдерживать слёзы было очень сложно, было раздирающе больное ощущение в горле, когда меня доводили, но я терпел, всегда терпел. Я не хотел идти в школу. Я пытался придумать любые оправдания и болезни, лишь бы туда не идти: то нога болит, то горло, то голова. Но родители не верили и заставляли идти, несмотря ни на что. Я мечтал только об одном — чтобы школа сгорела. Чтобы её разбомбили. Чтобы я проснулся, и её просто не существовало, лишь бы туда не идти. Я постоянно умолял не отправлять меня в этот ад, умолял перейти на домашнее обучение, но им было плевать. Когда я рассказывал, что происходит в школе, мама лишь говорила, чтоб я не обращал внимания. А как мне не обращать внимания, если они пинаются, толкают, ставят подножки, кидаются козявками! Перечислять можно ещё долго, что они делали. Кидали мои принадлежности по всему классу, передавая их друг другу, как в волейболе, рвали мои тетради, разбили нос, затолкали в женскую раздевалку, вылили какао на лицо, обмазали мой рюкзак чьими-то фекалиями. Выкинули его из окна, из-за чего на меня орала училка. Не на них за то, что они выкинули мой рюкзак, а на меня за то, что я так «неаккуратно» отношусь к своим вещам. Говорила также, как и психолог: что меня «не могут просто так все ненавидеть, значит, была на то причина». Сука. Часто занижала мне оценки: то из-за почерка, то из-за выхода за линию, за рисунки в тетради, за порванную моими же одноклассниками тетрадь, иногда даже из-за слишком «вычурного» почерка получал минус балл. А родители не хотели верить, им плевать на причину. Я не был тупым ребёнком, я неплохо понимал материал, часто знал больше моих одноклассников, но из-за издевательств я не мог нормально учиться, не мог сосредоточиться, когда мне постоянно плюют в спину. Я не мог думать ни о чём, кроме желания суицида или убийства одноклассников. Родители никогда не приходили в школу разбираться с издевательствами, они лишь спрашивали по поводу оценок, как будто ничего в мире нет, кроме них. Я уже не мог это терпеть, я просто хотел умереть, заснуть и никогда не просыпаться, лишь бы снова не возвращаться в этот ад. Я мечтал разорвать их. Распороть животы, вырвать глотки, выдавить глаза. Рано или поздно они ответят за всё. За каждую насмешку, за каждую подлость. Я больше не мог терпеть.