Only the Brave \ Только для храбрых

Интерлюдия: от лица Сириуса В самом негриффиндорском проявлении трусости, когда-либо известном человечеству, Сириус изо всех сил старался избегать Римуса последние пару дней. Признаться, это оказалось довольно сложно, потому что все, чего он хочет — это снова его поцеловать. Но прежде, чем это может случиться, Сириусу нужно понять, где они сейчас находятся, а именно с этим он никак не может разобраться. Оказывается, Римус в какой-то степени все-таки испытывает влечение к Сириусу. Несмотря ни на что. И Сириус, слабый и эгоистичный, воспользовался этим, потому что иначе просто не мог. Но переспать с Римусом было ужасной ошибкой, потому что Сириус только смирился с тем, что больше никогда не сможет быть с ним, и вот — его мир снова переворачивается с ног на голову. Сириус совершенно не понимает, что со всем этим делать. Он хочет Римуса больше, чем что-либо когда-либо хотел. Но он слишком хорошо помнит, что он с ним сделал. Как позволил тьме взять верх, взять над ним власть и предать друга. Может быть, Римусу и нравится время от времени возиться с ним, но на всем белом свете нет ни единого шанса, что он захочет чего-то большего. Просто не может быть, чтобы Римус на самом деле ответил Сириусу взаимностью после всего, что тот сделал, даже если он сумел его простить. Или может? Сириус все еще прокручивает в голове совет Джеймса — просто сказать ему, что чувствует, — но он ни за что не смог бы сделать это на День святого Валентина или в последующие дни после него. Слишком много значения, слишком много символики. Никто из них не справился бы с этим. Так что, как настоящий самозванец (потому что если бы он был настоящим гриффиндорцем, он был бы куда смелее), Сириус постарался исчезнуть во вторник, а затем снова в среду (тот самый день), и в четверг тоже. Он знает, что свидание Джеймса с Регулусом прошло удачно, потому что в среду поздно ночью Джеймс вернулся в спальню с глупой, влюбленной улыбкой. По крайней мере, одному из братьев Блэков удалось разобраться во всем этом чертовом романтическом дерьме. Сириус тяжело вздыхает, глядя на карту, разложенную перед ним на кровати. Римус сейчас на собрании старост с Лили, обсуждают одному Мерлину известно что. Питер с Олив в библиотеке, но они двигаются, а значит, скоро будут здесь — уже почти комендантский час. Джеймс на квиддичном поле с Сильвервуд, тренирует ее отдельно, потому что она хочет освоить новый прием. У них есть специальное разрешение остаться подольше — привилегии капитана. Сириус замечает, что Регулус один в Астрономической башне. Даже не задумываясь, он встает, натягивает один из толстых свитеров Римуса, засовывает карту в карман и хватает плащ Джеймса. Почему Регулус один в башне? Люди приходят туда, чтобы целоваться или говорить о сложных вещах, а для обоих случаев нужен второй человек. Все это слишком похоже на то, что Регулус грустит в одиночестве. И какого черта ему грустить? По словам Джеймса, у них все идет хорошо. Сириус никак не может отделаться от тревожного ощущения, шевелящегося в глубине сознания, но он уже высказал Джеймсу свое предупреждение. Это все, что он может сделать. Кроме того, вполне возможно, что непоколебимый оптимизм Джеймса и его безусловная преданность в конце концов заставят Регулуса уйти из дома насовсем. Это жжет изнутри, потому что Сириус не может притворяться, будто не ревнует — Джеймс, похоже, добивается успеха там, где сам Сириус потерпел неудачу. Но если это поможет Регулусу выбраться, Сириус не будет держать зла. Он останавливается лишь тогда, когда доходит до самой башни и видит Регулуса, сидящего на парапете, с ногами, свесившимися вниз. Он крепко сжимает в руках черный блокнот, словно не может решить, просто выбросить его в ночь или нет. Нарочно шумно шаркая ногами по полу, Сириус делает шаг ближе. Регулус быстро прячет блокнот в складки мантии, затем оборачивается и злобно сверлит взглядом нарушителя его одиночества. Но когда их глаза встречаются, Сириус успевает заметить в его взгляде короткую вспышку облегчения. Это придает ему решимости сократить дистанцию. — Покурим? — предлагает Сириус, садясь рядом с Регулусом. — Что ты здесь делаешь? Сириус достает сигарету и протягивает еще одну брату. Тот берет ее, его пальцы украшены серебряными кольцами. — Я увидел, что ты один. — Что? Сириусу с запозданием приходит в голову, что, возможно, Джеймс не рассказывал Регулусу о карте. Но разве это имеет значение? До экзаменов ЖАБА осталось всего несколько месяцев. Они больше никогда не вернутся сюда, а карта полезна только тем, кто остается в Хогвартсе. К тому же, немалая часть Сириуса просто хочет снова впечатлить Регулуса. — Я думал, Джеймс мог рассказать тебе про карту, — говорит он, доставая ее из кармана. — Раз уж ты знаешь все остальное. Регулус с недоверием смотрит на пустой пергамент. — Ну, давай, показывай. Усмехнувшись, Сириус вытаскивает палочку и активирует карту. Когда Регулус тянется к ней, Сириус позволяет ему ее взять. — Ты это сделал? — Мы это сделали. Вчетвером, — гордо отвечает Сириус. — Бродяга? О, очень оригинально, — Регулус фыркает, разглядывая их прозвища с легким презрением на лице. — Сохатый? Салазаровы носки. Подожди… — Его глаза вспыхивают удивлением. — Петтигрю тоже анимаг? Сириус пожимает плечами. — Лунатик, — бормочет Регулус. — У него лучшее прозвище из всех. — Тут с тобой не поспоришь. — Со мной никогда не поспоришь. Регулус с благоговением проводит пальцами по пергаменту. Он задерживается на имени Доркас, отмечая ее в спальне Марлин с Мэри. Затем на имени Джеймса, все еще на квиддичном поле. Сириус замечает, что Крауч и Эван подозрительно близки в своей спальне, но не комментирует. Это ведь вообще не его дело, верно? — Тут даже призраки видны? — удивленно спрашивает Регулус. Он сразу же ищет Серую Даму и облегченно вздыхает, когда находит ее с Плаксой Миртл. Странновато, конечно, но Сириусу ровным счетом плевать на призраков Хогвартса и их сплетни. Пивз — единственный, с кем бывает весело. — Здесь видно всех, — отвечает Сириус. — Вот мы. Он сам не знает, что побуждает его сказать это. Указать на две надписи: «Сириус Блэк» и «Регулус Блэк», стоящие рядом в Астрономической башне. Но он все же делает это, и тишина между ними меняется — становится более плотной, наполненной невысказанным. Всем тем, что так и осталось недосказанным. Регулус долго смотрит на их имена. — Только вы могли создать такую сложную магию и использовать ее исключительно для шалостей в школе, — наконец произносит он, возвращая карту Сириусу и лениво стряхивая давно догоревший окурок. — Не только для шалостей, — возражает Сириус, доставая новую сигарету. Регулус принимает ее. — Как ты думаешь, как Джеймс всегда умудряется тебя находить? Брат издает короткий, задумчивый звук, который можно принять за признание. Сириус наблюдает, как Регулус курит, как серые завитки дыма ускользают из его губ и растворяются в чистом ночном воздухе. Здесь довольно холодно, даже несмотря на отсутствие ветра. Сириус задерживается в этом мгновении. Оценивает его редкость. Позволяет себе поверить, пусть лишь на время вдоха и выдоха, что это — нормально. Что они просто братья, которые время от времени поднимаются сюда, чтобы покурить и поговорить, потому что распределились по разным факультетам, но это никогда не имело для них значения. А затем он разбивает эту иллюзию. — Рег, ты в порядке? Как он и ожидал, Регулус реагирует так, словно Сириус только что ударил его в лицо. Взгляд полон отвращения, губы искривлены в презрении. — Не надо. — Просто… ты не послал меня куда подальше. За эти десять минут еще ни разу меня не оскорбил, — объясняет Сириус. — Очевидно, что-то не так. — Джеймсу неприятно, когда я груб с тобой без причины, — отвечает Регулус. — Но сейчас у меня есть причина, так что, пожалуйста, проваливай к чертям. Сириус закатывает глаза. — Ты хочешь сказать, что не выгнал меня только потому, что я бы сказал Джеймсу, а его это расстроило бы… — Он осекается. Теперь, когда он произнес это вслух, это уже не кажется таким нелепым. Он правда рассказывает Джеймсу все. — Смотри-ка, твоя единственная мозговая клетка наконец-то заработала, — лениво протягивает Регулус. — Отлично, — фыркает Сириус. — Но это все равно не объясняет, почему ты тут один. — Мне не нужно все время находиться среди людей, — сдержанно отвечает Регулус. — Это твоя защитная реакция. Возмущенный, Сириус разворачивается к нему всем телом. — Защитная реакция? Это еще что значит? Регулус смотрит на него таким пронзительным взглядом, что он мог бы пробить стену насквозь. Ах. Вот что он имеет в виду. — А твоя какая? — спрашивает Сириус. Приподняв бровь, Регулус глядит на него так, будто тот полный идиот. — С чего ты вообще взял, что я когда-либо тебе про нее расскажу? — Боже милостивый, ты невыносим, — стонет Сириус, запуская руки в волосы. — А ты — идиот, — мгновенно парирует Регулус. — Который почему-то продолжает пытаться со мной разговаривать. — Почему-то?! — Сириус снова приходит в ярость. — Ты мой брат! Разве этого мало?! Очевидно, что это самое неудачное, что можно было сказать, потому что Регулус мгновенно закрывается. Так резко, что Сириус даже поражается — как его мышцы не свело от напряжения, которое он вынужден удерживать. — Не надо, — голос Регулуса низкий, опасный. Сириусу приходится сглотнуть разочарование, но он не собирается уходить. Или — что еще хуже — быть вышвырнутым из башни. Он знает, что если начнет настаивать, Регулус просто развернется и уйдет. Поэтому он отступает, молча вытаскивает еще одну сигарету. Протягивает ее брату. Тот берет. Эту они курят в тишине. Сириусу до жути хочется знать, о чем думает Регулус, глядя в небо. Но он не спрашивает. Просто смотрит туда же. Находит сначала Регулуса-звезду, яркую и далекую. Потом — его тезку. А затем луну. Всегда луну. Красивую и таинственную. Далекую, но иногда, настолько близкую, что кажется, будто до нее можно дотянуться пальцами. — Я поцеловал Римуса, — говорит Сириус в ночь. — Поздравляю, — абсолютно бесстрастно отвечает Регулус. — Ты хотя бы можешь попытаться сделать вид, что тебе интересно? — Нет. — Ты кретин, знаешь? — Знаю. Поэтому не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь и надеешься на другую реакцию. Сириус жалко пожимает плечами и едва слышно признается. — Потому что я не знаю, что делать. Из всех возможных вещей, которые могли бы вызвать у Регулуса хоть какую-то реакцию, ее вызывает именно эта. Сириус никогда не разберет, что у брата в голове, но какая разница. Главное, что теперь тот хотя бы на него смотрит. — Что значит — не знаешь, что делать? — Ну. Мы поцеловались, а потом он игнорировал меня несколько недель. Потом мы напились и снова поцеловались, — Сириус объясняет быстрее, чем ему бы хотелось, но иначе не получается. — А теперь я… я не знаю, как… Ну, ты понимаешь. Я хочу… но не могу… Он сдается, устало потирает лицо ладонями. — Джеймс говорит, что мне стоит просто сказать ему. Но… — Ты не можешь, — мягко говорит Регулус. Возможно, мягче, чем когда-либо говорил с ним с той самой ночи, что их разлучила. Сириус моргает, вглядывается в брата. Вопрос, вероятно, читается у него на лице. Регулус пожимает плечами. — Я тоже не могу. Говорить такие вещи. О? О. Понятно. Ладно. — А с Джеймсом как?.. Лицо Регулуса становится чуть задумчивым, в глазах вспыхивает что-то светлое. — Да никак, — признается он. — Это был Джеймс. Он просто продолжал возвращаться. Сириусу конец. Настоящий. Ну конечно же, мать его, Джеймс Поттер каким-то образом умудрился все уладить, даже когда тот, кто ему нравился, эмоционально искалечен. Это логично. Все просто, если один человек делает намерения очевидными, а у другого хватает терпения их расшифровать… это работает. Конечно, это работает. Однако, для Сириуса все это абсолютно бесполезно. Римус — полная противоположность Джеймса Поттера. Он не будет натягивать храбрую улыбку и терпеливо заманивать Сириуса в отношения. Скорее уж Римус предпочтет умереть в одиночестве. — Сириус, — говорит Регулус. — Если ты не можешь сказать, остается только показать. Ты понимаешь? — Я даже не уверен, что Римус меня хочет, — жалко выдавливает Сириус. — Ты же только что сказал, что вы несколько раз целовались? — Я имею в виду… Я не знаю, хочет ли он меня для чего-то большего. — Ну, в таком случае, полагаю, он тебя отвергнет, — рассудительно отвечает Регулус. — Тогда его можно убить. Я знаю отличное место, куда спрятать тело. Никто и не узнает. Сириус взрывается таким громким смехом, что пугает сову, сидевшую над ними. Он просто… смеется, потому что это настолько безумно, а Регулус сказал это с такой непроницаемой невозмутимостью. Мерлин всемогущий. Регулус немного псих, думает Сириус. — То есть, ты не даешь мне называть тебя братом, но помог бы убить Лунатика в отместку за то, что он меня отверг? — выдыхает он сквозь смех. Регулус ухмыляется. Это не совсем улыбка, но достаточно близко, чтобы Сириус почувствовал, будто только что выиграл приз. Он делает глубокий вдох, поднимается на ноги. Это чувство он хочет забрать с собой. Значит, пора уйти, пока они оба его не испортили. — Ладно, я пошел, — сообщает он. — Искать Римуса. — Хм, — единственный ответ, который он получает, сопровождаемый коротким кивком. Регулус смотрит в ночь. Не оборачивается. Сириус задерживает взгляд еще на одно мгновение. Его младший брат, сидящий на краю башни, в лунном свете, что струится по черным, как воронье крыло, кудрям. Он выглядит точь-в-точь как маленький король, которым его воспитывали. И все же… в глазах у него блеск, а в уголке губ почти-улыбка. И это дает Сириусу надежду. Может быть, только может быть, они найдут выход и выйдут с другой стороны вместе. Братьями, снова. Возможно, не целыми, но хотя бы менее искалеченными. Смягченными теплом того единственного человека, который смог их немного сблизить. *** Согласно карте, Римус сейчас один в их спальне. Сириус никогда в жизни не добирался до гриффиндорской башни так быстро. Когда он вбегает в гостиную, у него сбивается дыхание. Джеймс отрывается от шахматной доски между ним и Питером, Сириус кивает вверх, и Джеймс просто улыбается во весь рот и беззвучно говорит: удачи. Стыдно признавать, но перед дверью ему приходится остановиться, чтобы собраться. Глубокий вдох, и он распахивает дверь, пока у него не сдали нервы. Больше стоило волноваться не за смелость, а за способность мыслить, потому что, переступив порог, он тут же сталкивается с… с Римусом, черт его дери, Люпином, который сидит на подоконнике, одну ногу поджав, лениво опираясь на нее локтем, держа в пальцах сигарету. Он в пижамных штанах и футболке, настолько старой и выцветшей, что кажется мягче детского пледа. Римус — самый сексуальный человек, которого Сириус когда-либо видел в своей жизни, и как он, черт возьми, должен теперь разумно мыслить, если тот просто тут? С подоконника Римус лениво смотрит на него, выражение лица скучающее, одна бровь приподнята. Это был бы отличный момент что-нибудь сказать. Сириус открывает рот. Жалко, но единственное, что выходит: — Римус. — Сириус. Нет. Просто нет. Римус не может просто сказать его имя и ожидать, что ничего не случится. Сириус теряет гребаный рассудок прямо сейчас, и почему Римус до сих пор просто сидит на этом чертовом окне? Что Сириус должен делать?! Он не знает, куда смотреть. На руки Римуса. На его линию челюсти. На эти идиотские, прекрасные, песочные кудри. Римус. Римус. Римус. Сириус сглатывает, чувствуя, что вот-вот просто взорвется. Это вопиюще несправедливо, что от него ожидают функционирования в присутствии этого человека. Ну вот серьезно. Остальной мир вообще видел этого человека? — Ты собираешься так стоять всю ночь? — спрашивает Римус, развлекаясь. Его голос. О, это новенькое. Виновата та самая ночь на вечеринке. Потому что тогда Сириус услышал, как звучит Римус, когда… когда они… Мерлин и Гриффиндор, пусть он не умрет на месте. Сириус сдергивает с себя свитер, потому что, во-первых, ему жарко, во-вторых, он уже начинает потеть, и, в-третьих, если он не займет руки, то свихнется. — Тут душно, — говорит он, чуть раздраженно. Сбрасывая свитер в изножье кровати, он замечает, что Римус смотрит на него. Внимательно. Без тени прежнего веселья. Сириусу жаль, что под рукой нет огненного виски. С ним все проще — никакого волнения, никакого стыда. Только желание. А Сириус желает. И желает. И желает. И все, что он желает это — Римус, который, черт его дери, все еще сидит на этом окне! — Можешь, ну… я не знаю, слезть оттуда? Римус удивленно приподнимает брови, но все же подчиняется. Сползает медленно, лениво, так, что Сириусу хочется застонать просто от того, что он двигается. — Что с тобой, блядь, не так? — спрашивает Римус, чуть наклоняя голову, словно разглядывает головоломку. Отличный вопрос. — Я не могу думать, когда ты… ну… такой, — отчаянно отвечает Сириус, беспомощно размахивая рукой в его сторону. — Какой? — моргает Римус, явно сбитый с толку. — На окне? — Нет. Да. Ну… вот так, — Сириус говорит слабо. — Это... — Он сглатывает, и Римус прищуривается, в глазах вспыхивает что-то новое, словно он только что сложил все части пазла. — Это из-за курения? — спрашивает Римус, и у него хватает наглости звучать по-настоящему заинтересованным. В панике Сириус думает, а вдруг Римус собирается использовать эту информацию, чтобы соблазнить кого-то другого? О нет. Римус не имеет права быть ни с кем другим. В этом же и суть, правда? Почему Сириус здесь, в их спальне, зная, что Римус один. — Все вместе, — наконец выдавливает он и проводит рукой по лицу, пытаясь скрыть румянец, который предательски разливается по щекам. — Меня это просто сводит с ума. Вспышка лукавства в глазах Римуса заставляет Сириуса захотеть рухнуть перед ним на колени. — Что происходит, Сириус? — осторожно спрашивает Римус, но делает шаг вперед, и Сириусу кажется, что он уже знает ответ. Правда? Сердце гулко бьется в груди, но Сириус не шевелится, когда Римус преодолевает разделяющее их расстояние. Его рука поднимается, большой палец медленно надавливает на нижнюю губу Сириуса, остальные пальцы цепляются под подбородок, удерживая его на месте. Звук, который срывается с губ, — это потребность. Чистая, необузданная. Потому что Сириус нуждается в Римусе, как в воздухе, и он так близко, так чертовски близко. Сириус не может сказать то, ради чего пришел. Грязные шуточки? Это легко. Соблазнительный флирт? Пустяки. Но вот это — настоящие чувства — он не умеет, никогда не умел. Отчасти поэтому у него никогда ничего не выходило с девушками, хотя тогда его это не особо волновало. Сириус не может сказать, но он может показать. Его взгляд прикован к янтарным глазам, потемневшим от желания. Он прижимает кончик языка к подушечке большого пальца, все еще лежащего на его губе, а затем несильно кусает его. Римус действует молниеносно, его рука скользит к затылку, сильные пальцы вплетаются в волосы, он резко притягивает его к себе, и вот они уже целуются. Сириус мог бы умереть от того, насколько это хорошо. Римус целуется так же, как принадлежит ночи — безжалостно, неумолимо. Сириус от этого пьянеет. Это танец и битва одновременно, и они оба жаждут победы. Они падают на кровать, Римус сверху. Он такой высокий, что ноги Сириуса запутываются в его. Когда затылок касается подушки, Сириус пытается снова поцеловать его, но Римус прижимает ладонь к изгибу его горла, удерживая на месте. В ответ Сириус низко рычит, а Римус толкается в него бедрами. — Блядь, Римус, — простонал Сириус, и Римус впивается губами в линию его челюсти. Никто и никогда не касался его так. Сириус был со многими — ни одного имени он сейчас не может вспомнить, — но никто еще не заставлял его чувствовать, будто он видит звезды вблизи. Римус — нечто великолепное. Сильный, требовательный, чуть грубый. Сириус стягивает вверх его футболку, пальцы скользят по обнаженному телу, замирая на шрамах, что рассказывают о его борьбе. — Ты так красив, Лунатик… — шепчет он, кончиками пальцев ведя вдоль особенно длинной линии. — Заткнись, — рычит Римус, отворачиваясь, чтобы Сириус больше не касался этого шрама. — Нет, — упрямо отвечает тот, глядя прямо в эти глаза — золотые, янтарные, но сейчас почти черные от желания. — Нет? По спине Сириуса пробегает восхитительный холодок от того, как звучит голос Римуса. Опасно. Властно. С оттенком жестокости. Острый, как грани той тьмы, что живет внутри Сириуса и просыпается, когда ее зовут. — Тебе придется заставить меня, — говорит Сириус. Римус ухмыляется — прекрасный и безжалостный — и наклоняется, вцепляясь зубами в его ключицу. Сириус издает звук, что-то среднее между стоном и всхлипом, дергая бедрами вверх, когда смесь боли и удовольствия пронзает позвоночник. — Это оставит след, — замечает Римус, выпрямляясь и бросая взгляд на место, где только что были его зубы. И вот он — его шанс, думает Сириус. Сказать, не говоря. Показать, что он хочет этого. Что он принадлежит Римусу и никому больше. Он смотрит прямо в его глаза — сосредоточенно, бесстрашно — и говорит: — Сделай это снова. Римус подчиняется. После, они лежат в постели, передавая друг другу сигарету. На шее Сириуса расплывается отметина, слишком заметная, чтобы ее можно было скрыть, но его это нисколько не беспокоит. Он был так же увлечен тем, чтобы их получить, как Римус — чтобы оставить. В глубине души Сириус даже надеется, что кто-нибудь спросит, откуда они, чтобы он мог похвастаться. — Сириус, — вдруг говорит Римус, вырывая его из мыслей. — Мм? — Мы не можем больше этого делать, — произносит он. Сириус моментально садится, встревоженный. — Что? Почему? — Он резко поворачивается, чтобы посмотреть на друга, раскинувшегося голым на его кровати. Он такой красивый, что Сириус мог бы расплакаться или написать ему песню. Или и то, и другое. — Тебе не понравилось? Римус закатывает глаза. — Разумеется, блять, понравилось, — агрессивно отвечает он. — Но это плохая идея. — Нет, не плохая, — упрямо возражает Сириус. — Мы друзья, Сириус. Друзья не трахаются. Я не хочу быть просто другом. Сириус подтягивает колени к груди и опирается на них локтями, отворачиваясь. Так проще. Когда он не видит Римуса, не отвлекается на то, насколько болезненно прекрасен он сейчас. Что ему делать? Если Римус этого не хочет, Сириус не станет его заставлять. Разумеется, нет. Просто… ему кажется невозможным, чтобы они могли так целоваться, так заниматься этим — и чтобы это ничего не значило. Он просто отказывается в это верить. Но Римус… ах. Римус ведь никогда не показывает слабость, правда? Сириус сказал Джеймсу, что любовь — только для смелых. А сам? Сам трус. Если он этого хочет, придется взять себя в руки и добиться. Черт. А если Римус откажет? Похоже, Регулусу все-таки придется прятать тело — не потому, что Сириус когда-либо причинил бы Римусу вред, а потому, что он, скорее всего, умрет от унижения. В любом случае. Только для смелых. — Лунатик, — говорит он дрожащим, но решительным голосом. — Если ты этого хочешь, то… ладно. Я не буду… Я не буду пытаться снова. Но я подумал, что ты должен знать — это не то, чего хочу я. Резкий вдох, и вот уже Римус садится рядом с ним. — Что? Ну, теперь уже деваться некуда. — Я не хочу быть друзьями, — отважно заявляет Сириус. — Что? — Я имею в виду… я не хочу быть просто другом, — шепчет он. — Больше нет. Мне этого недостаточно. — О. Какой же это чудесный звук. Легкий, удивленный — так не похоже на Римуса, что Сириус вынужден повернуться к нему. И то, что он видит, заставляет в груди развернуться крылья надежды. Римус краснеет. И выглядит немного потерянным. — Но я… я… — он прочищает горло. Сжимает челюсти, делает неровный вдох. — Это плохая идея. — Да ради всего святого, Римус. Ты говоришь так, будто я хоть раз в жизни отказывался от плохих идей. Губы Римуса дергаются. Он качает головой, снова тяжело вздыхает. Слишком много вздохов, и Сириус не уверен, хороший это знак или плохой. — Сириус, — говорит он. — Я… я опасен. Я… — Ты мой Лунатик, — перебивает Сириус. — Вот и все. Мой Лунатик. Просто… Лунатик. Римус выглядит так, будто сейчас расплачется, и это пугает. Потому что Римус никогда не плачет. Черт. Он все испортил? — Римус? — Да, — шепчет тот, подаваясь вперед, прижимаясь лбом к его лбу. — Ладно. Да, Сириус. Да. — Ох, слава богу, — выдыхает Сириус, и это выходит так искренне, что они оба моргают, а потом одновременно взрываются смехом. Они все еще улыбаются, когда их губы встречаются. Когда Джеймс и Питер заходят в комнату, они находят Римуса и Сириуса, сидящих на полу. Римус привалился спиной к кровати, а Сириус устроился на его груди. Они курят. На их коленях раскрытая книга и наполовину съеденная шоколадка. У Сириуса закрыты глаза, а пальцы Римуса лениво скользят по его волосам. И тут их друзья теряют коллективное самообладание. Джеймс ахает, хлопает в ладоши, издает какие-то странные возбужденные звуки. — Аллилуйя! — орет Питер, вскидывая руки вверх, будто только что выиграл главный приз. — Наконец-то! Сириус лениво приоткрывает один глаз, оглядывает друзей, а потом медленно растягивает губы в довольной улыбке. — Джеймс, ты что, плачешь? — Может быть? — всхлипывает тот, снимая очки, чтобы вытереть глаза. — Ты позоришься, Сохатый, — невозмутимо замечает Римус. — Ой, заткнись, Лунатик. Не строй тут из себя неприступного, — заступается за Джеймса Питер. — Ага, — довольно добавляет Джеймс. — Мы шли к этому годами. Я имею полное право расчувствоваться. — Годами? — переспрашивает Сириус, поворачиваясь к Римусу. — Я вообще не понимаю, о чем они, — отвечает тот с преувеличенной невинностью. — Да ни хрена! — восклицает Питер. — Он сох по тебе с четвертого курса! — Неправда! — Правда? Лунатик! — Сириус в восторге. Это лучшая новость в его жизни. Чувствуя его воодушевление, Джеймс сияет, а потом хватает их за руки, чтобы втянуть в групповое объятие. — Давайте, — приказывает он, заставляя их подняться на ноги. — Это требует достойного празднования в духе Мародеров. Если Питер превратится и запрыгнет мне в карман, мы почти сможем влезть под мантию. — Хогсмид? — Ага, — улыбается Джеймс. #### Джеймс достиг пика счастья. Римус и Сириус, наконец-то, наконец-то вместе. Он был настолько переполнен положительными эмоциями, что, когда зашел в комнату и увидел их уютно устроившимися на полу в романтической атмосфере, даже немного прослезился. Это было прекрасно, если вам интересно. Все просто… идеально для Джеймса. И в этом проблема. Какое он вообще имеет право быть настолько счастливым, когда люди умирают каждый день? Когда за стенами Хогвартса идет война, безжалостно забирая жизни? Даже Регулус, возможно, самый эгоистичный человек, которого Джеймс когда-либо знал (и которого он за это обожает, потому что сам так и не научился быть эгоистичным), в последнее время будто бы всегда окутан легкой меланхолией. Будто он осознает, что происходит, и это немного притупляет остроту его улыбок. Так почему же Джеймс просто… почему он на столько переполнен радостью? Он чувствует себя предателем. Будто его счастье — это оскорбление для тех, кто сейчас скорбит и страдает. Но он ничего не может с этим поделать. Стоит ему только взглянуть на своих друзей — и в груди разливается тепло. Стоит встретиться взглядом с Регулусом через Большой зал — и у него будто крылья за спиной вырастают. Здесь, в Хогвартсе, слишком легко забыть, что ждет их за его пределами. Джеймс погружен в эти противоречивые мысли, когда приходит к Выручай-комнате. Завтра полнолуние, так что он останется здесь с Регулусом на ночь — ведь завтра они не увидятся. К тому же это суббота, а значит, утром можно будет позволить себе понежиться в кровати. Римус не был в восторге, когда узнал, что Регулус обо всем догадался, но ему ничего не оставалось, кроме как смириться. В конце концов, это даже упростило жизнь Джеймсу — теперь ему не нужно придумывать нелепые отговорки, почему он исчезает в те ночи. Двери на стене нет — значит, Регулус еще не пришел. И что теперь попросить? Комнату с кроватью, раз они должны здесь спать. Но Джеймс не хочет сегодня свою комнату дома. Он чувствует себя виноватым, словно дразнит судьбу. Его родители участвуют в войне, их дом — один из оплотов сопротивления. Он не хочет думать об этом, когда рядом Регулус. По крайней мере, пока не хочет. Ванная с бассейнами была бы отличным вариантом, но там ведь не поспишь. Значит, не подходит. Джеймс закусывает губу и покачивается на носках. Есть… ну. В реальности этого не существует. Но он столько раз это представлял. Возможно… да. Он думает о коттедже. Прочном, уютном. С толстыми каменными стенами и деревянными полами. Спальня с большой кроватью, камином и огромным шкафом — потому что Регулус выглядит как человек, у которого много одежды. На полу теплые ковры — это лишнее, ведь дерево и так сохраняет тепло, — но Джеймсу нравится эта идея. Уютный уголок для чтения — ведь Регулус обожает свои книги. Немного волнуясь, он открывает дверь, когда она появляется. Затаивает дыхание. Это так идеально, что Джеймс почти чувствует вкус будущего. Вот так ему бы хотелось, чтобы все выглядело. Коттедж где-то за пределами Лондона. Достаточно близко, чтобы оставаться в гуще событий, но достаточно далеко, чтобы вокруг была только зелень. — Новое место? — спрашивает Регулус, заходя следом. Он быстро целует Джеймса в губы, а затем оглядывает комнату. Джеймс внимательно следит за ним, пока Регулус с любопытством осматривается, довольно мурлыча под нос. — Тебе нравится? — осторожно спрашивает он. — Да, — просто отвечает Регулус, снимая плащ и небрежно перекидывая его через спинку кресла у камина. — Очень уютно. Джеймс светится от облегчения. Он пока не собирается рассказывать Регулусу, что это за место, потому что, несмотря на весь его энтузиазм, он осознает, что это немного… скоро. Они вместе всего четыре месяца. В любой реальности этого недостаточно. Неважно, что Джеймс уже знает. Что он уверен — он не хочет этого ни с кем другим. Он не может напугать Регулуса планами на будущее. Дом, семья. Регулусу всего шестнадцать. Он может в ужасе сбежать, а этого Джеймс допустить не может. — Ты и так знаешь, но завтра полнолуние, — говорит Джеймс, подходя к камину и устраиваясь на диване рядом с ним. — Да, — тихо отвечает Регулус, вытягиваясь так, что его голова оказывается у Джеймса на коленях. В его глазах снова промелькнула тень печали, цепляясь за острые линии скул. Будто уловив его мысли, Регулус моргает, отгоняя это настроение, и говорит: — Не могу поверить, что ты анимаг. Честно. Только вы, конечно, могли на такое пойти, — повисает короткая тишина. Затем, — Думаю, я был бы котом. Джеймс смеется. — Знаешь что? Я согласен. Тебе это подходит. — Он запускает пальцы в его волосы, массируя кожу головы чуть сильнее, и Регулус довольно мурлычет. Джеймс думает, что, возможно, это даже не совсем шутка. — Твой патронус совпадает с формой анимага? — вдруг спрашивает Регулус, любопытствуя. — Да. Олень. А у тебя? — Не знаю, — признается Регулус. — Еще не вызывал телесный. Да и это вроде как уровень ЖАБА. — Будто это когда-то тебя останавливало, — фыркает Джеймс. Он прекрасно знает, насколько продвинутый у Регулуса уровень магии. Он видел, как тот лечил людей лучше, чем профессиональные целители. — Хочешь знать, какая у меня счастливая мысль? — Нет, — мгновенно отвечает Регулус. Слишком быстро. И снова это. Печаль возвращается, приглушая яркость зелени его глаз. Джеймс чувствует себя ужасно виноватым, снова думая, что, возможно, им стоило бы говорить о последнем нападении на семью или о войне в целом. Но каждый раз, когда он затрагивает эту тему, Регулус реагирует слишком тяжело. Так что ему делать? Когда тишина становится неловкой, Регулус вздыхает. — Ты собираешься сказать что-то до омерзения романтичное, от чего я стану мягким и жалким. Ты же знаешь, как я это ненавижу. А. Ну, с этим он справится. Это его не пугает. Джеймс знает, что Регулусу сложно справиться с сильными эмоциями. Так же было в День святого Валентина. Так же было, когда Джеймс впервые сказал ему «Я тебя люблю». Но это нормально. Люди по-разному воспринимают чувства, и Джеймсу это нисколько не мешает. Улыбаясь, он говорит: — Ты прав. Моя счастливая мысль — это ты. — Сентиментальный болван, — фыркает Регулус, но он тоже улыбается. Печаль еще не ушла полностью, но ее стало меньше, когда он пробормотал: — Моя счастливая мысль тоже была бы о тебе. Сердце Джеймса срывается с ритма. Он наклоняется вперед, чтобы поцеловать Регулуса в лоб — единственное место, до которого он может дотянуться в их нынешнем положении, не свернув себе спину. Его пальцы все еще лениво перебирают пряди его волос, и Джеймс чувствует, как с каждой минутой Регулус расслабляется все больше. Закрыв глаза, он наслаждается моментом. Запахом свежего воздуха, полировки для метлы и лаванды, что впитались в кожу Регулуса. — Ты когда-нибудь варил амортенцию? — внезапно спрашивает Джеймс, одолеваемый любопытством. — Очевидно, — отвечает Регулус, выглядя оскорбленным таким вопросом. — Легкотня. — И как она пахнет для тебя? — Ах, — говорит Регулус, сразу понимая, к чему клонит Джеймс. Он замолкает, закусывая нижнюю губу и удерживая ее между указательным и большим пальцем в жесте, который настолько по-детски милый, что Джеймс хочет просто растаять на месте. — Ладно, я первый, — предлагает Джеймс, чтобы немного его разрядить. — Моя пахнет тобой. Регулус фыркает. — Вот уж неожиданность. Джеймс тоже смеется. — Я имею в виду… Я чувствую запах свежего воздуха, полировки для метлы и… ну. Лаванды. Ты немного пахнешь лавандой. — Это из-за сонного зелья, — равнодушно замечает Регулус. — От кошмаров. — Прости, что? — Я пью сонное зелье, чтобы справляться с кошмарами, — объясняет Регулус. — Семейный целитель прописал. О. Вот что это было. Джеймс кивает радостно, что смог разгадать еще одну маленькую тайну. Он бы не хотел, чтобы Регулусу нужна была помощь в таком простом деле, как сон, но кто он такой, чтобы судить? Раз уж ему это прописали, значит, так нужно. Эти зелья ведь существуют не просто так. — Но ты не пьешь его здесь, — замечает Джеймс. — Мне не нужно, — отвечает Регулус, и на его щеках вновь проступает легкий румянец. Джеймс улыбается, до черта довольный, что хотя бы в этом может ему помочь. Отгонять кошмары. — Моя пахнет ветром, метлами и… ну. Тобой. — Мной? — Ты пахнешь как парень, — просто говорит Регулус. — Немного мускусно и… я не знаю. Мне нравится, вот и все, что тебе нужно знать. Он поднимается, заправляет ноги под себя и садится рядом с Джеймсом, подтянув колени к груди. Некоторое время он просто смотрит на него, а потом наклоняется для поцелуя. Джеймс с радостью отвечает. Они целуются целую вечность. Медленно, неторопливо, просто невероятно приятно. Иногда у них бывает вот так. Мягко, заботливо, без намека на что-то большее. Просто потому, что могут. Потому что это потрясающе. Джеймсу не раз казалось, что Регулус намеренно смакует каждый момент. Каждое скользящее касание языка, каждый ленивый, теплый поцелуй. В такие моменты он так предан, так осторожен, что Джеймс чувствует себя хрупким. Будто Регулус боится его сломать. В конце концов, Регулус откидывается на спинку дивана и потягивается, протяжно постанывая и что-то бормоча про изнурительную тренировку по квиддичу, которую ему пришлось сегодня пережить. Как и всегда, это мгновенно привлекает внимание Джеймса. — Болит? — он поворачивается к нему, забрасывая одно колено на диван. Регулус кивает. Джеймс тянет его ближе и начинает разминать его плечи, заставляя Регулуса застонать от удовольствия. — Значит, хорошая тренировка? — Чертовски ужасная. Слишком холодно. Это, честно говоря, пытка. Ветер просто бьет по лицу. Почему мы живем в месте, где воздух причиняет боль? Это, по-моему, довольно тупо. Джеймс с трудом сдерживает смешок. Регулус точно не оценит, если он засмеется во время его тирады. — Это Шотландия. — Думаю, нас не должны заставлять летать, когда на улице мороз. На этот раз Джеймс не может удержаться от смешка, но компенсирует это, чуть сильнее надавливая ладонями на его напряженные мышцы. Регулус довольно мурлычет. — Матч на следующих выходных. Я бы тоже заставил свою команду тренироваться, несмотря на погоду. — Я бы тебя ненавидел, если бы ты был моим капитаном, — задумчиво замечает Регулус. — А я-то думал, ты любишь меня в форме для квиддича. Как там ты говоришь… — Джеймс постукивает пальцем по подбородку, будто глубоко задумавшись. Регулус резко поворачивается, сверля его сердитым взглядом. Джеймс наслаждается тем, как его глаза раздраженно прищуриваются, даже несмотря на румянец, расползающийся по щекам. — Ах да. Эти гребаные бедра. — Они опасны, — торжественно заявляет Регулус. Лениво, Джеймс проводит пальцами по боковой линии его шеи, засовывает руку под рубашку и очерчивает ключицу. Дыхание Регулуса срывается, губы чуть приоткрываются. — Продолжай, — говорит Джеймс, дьявольски довольный. — Расскажи мне еще, как сильно ты бы меня ненавидел, если бы я командовал тобой на поле. — Я бы этого не допустил. — Мы оба знаем, что это ложь. Регулус резко разворачивается и забирается на Джеймса, оседлав его. Они замирают, пристально глядя друг другу в глаза, проверяя, дразня. Затем Регулус медленно наклоняется, прижимая губы к изгибу его шеи. Когда он оказывается прямо под мочкой уха, его голос звучит низко и соблазнительно. — Единственное место, где ты можешь мной командовать, — это там. Он прикусывает кожу Джеймса, указывая в сторону кровати. Мерлин, помилуй, думает Джеймс. Этот парень его когда-нибудь прикончит. Звук, что срывается с его губ, выходит сдавленным, беспомощным. Регулус усмехается прямо в него, еще раз кусает, затем проводит языком по оставленным отметинам. — Нечего сказать? — дразнит он. — Я думал, ты хотел командовать мной? И, честно говоря, Джеймсу этого более чем достаточно. В одно плавное, уверенное движение он поднимает Регулуса вместе с собой. Тот издает короткий вскрик, вцепляясь в него, пока Джеймс стремительно пересекает комнату. Без лишних церемоний он бросает Регулуса на кровать и, скрестив руки на груди, смотрит на него сверху вниз, чуть приподняв бровь. Если он хочет, чтобы им командовали — Джеймс будет им командовать. — Раздевайся. Сейчас. Улыбка, которой Регулус отвечает ему, пока торопливо стягивает через голову свитер, абсолютно греховна. #### Регулус стоит у входа в женский туалет на втором этаже и глубоко вдыхает. Его руки дрожат, но он засунул их в карманы, чтобы сделать вид, будто не боится. Здесь нет окон, так что свет полной луны не может его достать. И это к лучшему — так он не будет отвлекаться на мысли о Джеймсе. Он выбрал эту ночь не просто так. Из всего, что Регулус принял как неизбежное в своей мести, получение метки, убийства, пытки, разбитое на миллион острых осколков сердце, схватка с василиском даже не приходила ему в голову. Но вот он здесь. Настолько подготовленный, насколько это возможно. В сумке с заклинанием незаметного расширения, пристегнутой к его поясу, сидит петух, а само заклинание, призывающее дождевое облако, он отточил до совершенства. Он не может рисковать, позволяя василиску увидеть петуха и убить его до того, как тот успеет крикнуть. Если все пойдет по плану, Регулус просто вернет петуха в сад Хагрида, и никто даже не заметит пропажи. Если нет… это уже не будет иметь значения, верно? Шаг в туалет ощущается как падение в бездну. Он еще даже не открыл Тайную комнату, но тело уже реагирует так, будто он прыгнул с обрыва. Ладони вспотели, дыхание сбилось. К счастью, Миртл здесь нет. Она с Еленой Когтевран — Серой Дамой — пытается убедить ее рассказать все, что она знает о диадеме. Регулус благодарен за это. Он думает, что если бы Миртл была здесь, она бы попросила его не рисковать жизнью, и он бы ее послушал. Он хочет, чтобы кто-то ворвался и сказал, что ему не обязательно этого делать. Что кто-то другой разберется со всем этим. Но он знает правду. Никто не придет. Ему придется сделать это самому. К тому же Регулус не доверяет никому, кто мог бы взяться за это. Кто еще рискнул бы жизнью? Кто бы добровольно шагнул в змеиное логово, рискуя собственной душой, ради поэтической справедливости за все то, что было совершено? Регулус понял еще в раннем детстве, что в этом мире есть только один человек, которому он может доверять. И даже Сириус порой его подводил. Были секреты, которые Сириус использовал, хотя они ему не принадлежали. Как тогда, когда Регулус признался, что украл книгу у маггла в парке, а позже Сириус использовал этот секрет, чтобы отвлечь мать. Регулус избежал наказания за пролитый сок на стол — вместо него побили Сириуса, наказав за чтение маггловской литературы, — но книгу он все равно потерял. Намерения у брата были хорошие, Регулус это понимает. Но намерения мало что значат, когда в итоге причинен вред. Он это знает. Именно поэтому он так ясно осознает цену, которую заплатит за свою месть. А теперь ему пора двигаться. У него нет на это всей ночи. Если это и правда его последняя ночь, то его утешает хотя бы то, что ему не пришлось разбивать сердце Джеймсу. Почти машинально его пальцы находят внутреннюю сторону левого предплечья, где покоится маленькая звезда, нарисованная волшебными чернилами черного цвета с помощью палочки Джеймса. Он опускается на колени перед раковиной и находит маленькую гравировку змеи. Дневник тяжело оттягивает его карман. Регулус не змееуст, но Риддл объяснил Эвелин слово, означающее «откройся». Слово — слишком громкое название для этого набора шипящих «с» и «з». Регулусу приходится почти пятнадцать минут подбирать правильное произношение, прежде чем он, наконец, попадает в точку. Он понимает это, когда раздается тихий звук, а затем раковина начинает двигаться. Сердце стучит в горле, Регулус вытирает вспотевшие ладони о брюки, пока наблюдает, как раковина… ну, уходит под землю, открывая огромную трубу. Он сглатывает и делает шаг внутрь. Потом еще один. Коридор, в котором он оказывается — внутренность трубы — длинный и темный. Регулус идет медленно, бесшумно. Он безмерно благодарен всем тем годам, что учился красться на площади Гриммо, развивая свою скрытность. Главная его проблема — он не может смотреть василиску в глаза. Одна ошибка — и он мертв. Именно поэтому ему понадобилось несколько недель, чтобы набраться храбрости. Как вообще можно сражаться с монстром, на которого нельзя взглянуть? У него есть план, но он не идеален. И вероятность того, что он умрет здесь, слишком высока. В конце коридора его встречает еще одна дверь. Круглая, с выгравированными змеями. Возможно, от нервов у Регулуса вырывается тихий смешок — он вдруг осознает, насколько безвкусен этот змеиный декор. Честное слово, кто-нибудь должен научить Темных Лордов стилю. Где-то в глубине сознания Регулус понимает, что это всего лишь защитная реакция на страх, разливающийся по венам. Он полностью контролирует свое тело, но он также шестнадцатилетний волшебник, который собирается сразиться с чертовым василиском. У его контроля есть предел. Согласно дневнику Тома Риддла, единственный способ подчинить василиска — позволить дневнику завладеть телом Эвелин хотя бы на какое-то время. Последний раз, когда Регулус писал в нем, прямо перед тем, как Сириус пришел в Астрономическую башню, Том весьма убедительно пытался его в этом заверить. Если бы Регулус действительно был Эвелин, есть все шансы, что Риддлу удалось бы осуществить захват. Он чертовски убедителен и хороший манипулятор, это приходится признать. К несчастью для Тома, Регулус даже не рассматривает возможность дать ему такую власть, пусть и на мгновение. Более того, он лгал дневнику, и подозревает, что именно поэтому тот не смог просто взять и овладеть им. Регулус знает о темной магии достаточно, чтобы понимать: невинный человек, вложивший душу в этот дневник, не имел бы никакого способа сопротивляться. Эмоции делают людей уязвимыми. Еще одна причина, по которой Регулус их не любит. — Хватит тянуть, — шепчет он себе, глубоко вздохнув. — Ладно. Ты можешь это сделать. Ради Джеймса. Ради Доркас. Ради Сириуса. Регулус расправляет плечи и сжимает ладони в кулаки, чтобы они перестали дрожать. Пристально глядя в пол, чтобы случайно не встретиться взглядом с василиском, если тот уже здесь, он выдыхает слово «откройся» на змеином. Змеи на двери с лязгом отползают в стороны, механизм звучит ржаво от долгого бездействия. Регулус достает палочку еще до того, как дверь полностью открывается. Как только щель становится достаточно широкой, чтобы проскользнуть внутрь, он так и делает — стоять на пороге кажется ему слишком опасным. Пульс грохочет в ушах, Регулус прижимается к стене справа и старается успокоить дыхание, чтобы расслышать хоть какой-то звук змеи. Тишина оглушает, поэтому он осторожно оглядывает пространство впереди, не поднимая взгляда слишком высоко. Пол Тайной комнаты каменный, покрытый пылью и мелкими костями. Плечи Регулуса ноют от напряжения. Горло пересохло, а колени немного подкашиваются. Он ненавидит это. Ожидание. Неизвестность. Он не может позволить себе даже мельком взглянуть на василиска — и именно это доводит его до бешенства. Что теперь? Насколько он знает, василиск уже может смотреть прямо на него, выжидая, когда он сдастся и поднимет взгляд. Когда попытается его найти — и встретит свою смерть. Нет. Он не поддастся страху. С дрожащей рукой Регулус безмолвно накладывает заклинание, усиливающее слух на несколько минут. Закрывая глаза, он чуть наклоняет голову и слушает. Шуршащий, скользящий звук заставляет волосы на его руках и затылке встать дыбом. Он движется. Василиск здесь, и он движется. О, блять. Его вот-вот стошнит от ужаса, но Регулус сдерживается, выталкивая этот страх обратно и превращая его в концентрацию. Присев на корточки, он отвязывает сумку с петухом, готовя ее, но не спешит вытаскивать птицу. У него всего один шанс. Если петух погибнет слишком рано — это будут его похороны. Он снова прислушивается. Змея приближается. Теперь он может слышать, как щелкает ее язык. Регулус передергивается от отвращения. Черт побери, это самое страшное, что он когда-либо делал в своей жизни. Сглотнув комок в горле, он ставит сумку с петухом рядом с собой, меняет стойку и направляет палочку в сторону звуков. Затем, в быстром, отточенном движении, снимает заклинание усиленного слуха и тут же произносит: — Авис! — за ним мгновенно следует: — Оппуньо! Пронзительный визг. Впервые Регулус решается взглянуть. Плохая идея. Василиск огромный. Он возвышается над ним, почти достигая потолка Тайной комнаты. В мучительно долгий миг Регулус осознает, насколько он мал, насколько хрупко его тело. Птицы кружат вокруг головы змеи, отвлекая ее и удерживая внимание, но ненадолго. Они уже начинают падать, умирая от одного лишь взгляда. Прежде чем страх успевает парализовать его, Регулус вскакивает и накладывает заклинание для создания грозового облака. Это сложная магия, требующая точной работы палочкой, но если он сделает все правильно, это его спасет. Облако формируется вокруг головы василиска, и Регулус тут же использует модифицированное заклинание вечного прилипания — то самое, которое Сириус довел до совершенства, чтобы раздражать Вальбургу. К его огромному облегчению, это срабатывает. Облако застывает вокруг головы василиска, скрывая его глаза. Теперь Регулус может смотреть. Огромный выдох облегчения. Он торопливо хватается за сумку с петухом. Пальцы цепляются за веревку, судорожно дергая ее. — Давай, давай, — шепчет он себе, дрожа от страха и отчаяния. — Давай же. Он почти справился. Но прежде чем успевает выпустить петуха, его сбивает хвост змеи. Черт. Ему не стоило говорить вслух. Глупая ошибка, за которую он дорого заплатит. Регулус летит через всю комнату и с глухим ударом врезается спиной в каменную колонну. Удар выбивает из него весь воздух. Он оседает на пол, превращаясь в клубок боли. Что-то сломано, его первая мысль. За веками вспыхивает горячая, пульсирующая боль. Он хочет закричать, заплакать, но не может. Потому что он все еще в Тайной комнате и василиск все еще пытается его убить. Дышать больно, и во рту чувствуется вкус крови, когда он с трудом поднимается на ноги. Змея не дает ему ни секунды передышки. Еще до того, как он успевает выпрямиться, она бросается вперед, пытаясь укусить. Регулус неуклюже перекатывается в сторону, вскрикивая от боли — сломанные кости протестуют при каждом движении. О чем он только думал? Он никогда не был достаточно хорош, чтобы победить это чудовище! Почему он решил, что сможет? Василиск атакует снова, и Регулусу приходится судорожно отползать прочь, слезы текут по его лицу — от боли, от истощения, от безысходности. Он хочет остановиться, просто лечь и отдохнуть, но монстр неумолим. Ему срочно нужно укрытие. Место, где он сможет перевести дыхание, собрать мысли, потому что если он не остановится хотя бы на мгновение, он не выживет. Голова кружится, мысли путаются, реакции замедляются — он не сможет вечно уклоняться от атак василиска. В голове формируется план. Не идеальный, но лучший из возможных. Опасный, возможно, даже запечатает его внутри, но выбора нет. Боль мешает думать. Он направляет палочку на одну из колонн и шепчет «Бомбарда». Столб рушится, и этого хватает, чтобы отвлечь змею. Пока та дергает головой, Регулус бросается в узкую щель между обломками. Судорожно хватая ртом воздух, он пытается замедлить дыхание, но каждое движение грудной клетки отзывается агонией, а звуки становятся все влажнее. Он проколол легкое. Значит, сломал ребра, когда врезался в колонну. Черт. Прижимаясь спиной к осколку камня, Регулус пытается собраться. Он не сможет исцелить себя, каким бы умелым целителем он ни был. Поверхностные раны — да, но внутренние повреждения такой степени? Нет, так это не работает. Его единственный шанс — убить василиска в ближайшие десять минут и найти в себе силы добраться до замка за помощью. Или же он умрет. Но он не хочет умирать. Он хочет еще раз поцеловать Джеймса. Заставить Доркас улыбнуться. Выкурить еще одну сигарету с Сириусом. Подразнить Барти и Эвана за то, насколько они без ума друг от друга. Он хочет жить. Он должен выбраться из Тайной комнаты. Он должен завершить свою месть. Василиск с силой опускает хвост на обломки, и сверху начинает сыпаться пыль и мелкие камни. Регулус закашливается — и это новая волна боли, настолько сильной, что перед глазами темнеет. Кровь снова заполняет рот, слезы текут, но он не сдается. Он выживет. Он должен. С трудом поднимая палочку, он шепчет заклинание, призывающее сумку. Она летит через комнату, и Регулус ловит ее. Громовой удар змеи заставляет крупный кусок камня сорваться вниз. Регулус слишком медленный. Он не успевает. Камень падает и ломает его ногу. Он кричит, приглушенно всхлипывает, но не отпускает сумку. Пальцы сжимают ее в судорожной хватке — это уже чистый инстинкт. Больше нет времени на ожидание. Больше нет места для стратегий. Он должен убить эту змею сейчас, иначе погибнет сам. Регулус с яростью разрывает сумку и вытаскивает петуха. В тот же миг василиск замирает, прекращая атаковать обломки. Регулус хватает камень и со всей силы стучит им о землю. Петух, испуганный и дезориентированный, громко кричит. Когда раздается звук падающего массивного тела о холодный, каменный пол Тайной комнаты, Регулус выдыхает и опускает руки. Долгий миг он просто лежит на земле, наполовину погребенный под грудой обломков. Его тело кажется невыносимо тяжелым, а сон впивается в него когтями, утягивая вниз. Не закрывай глаза. Не засыпай. Ты умрешь здесь. Твое тело никогда не найдут. Выбраться из своего укрытия — пытка, но Регулус заставляет себя двигаться. Боль раскаленными иглами впивается в каждую клетку, заставляя его всхлипывать и судорожно ловить воздух при малейшем движении. Черные пятна пляшут перед глазами, и он изо всех сил борется, чтобы не потерять сознание. Слезы и сопли стекают по его лицу, но ему плевать. Все, о чем он может думать — это выбраться отсюда, пока его силы окончательно не покинули его. Он шарит в сумке, находит две припасенные зелья и жадно выпивает их крупными, отчаянными глотками. Боль слегка отступает — ровно настолько, чтобы он мог неуклюже двигаться. Голова проясняется. Это временная передышка. Обманчивая. Ничего не зажило, боль просто заглушена. У него десять минут, прежде чем оцепенение спадет и он вновь окажется в аду. Десять минут, чтобы собрать яд и выбраться отсюда. Оглушить петуха и затолкать его обратно в сумку — дело нескольких секунд. Затем Регулус опускается на колени у головы василиска. Он не рассеивает облако, потому что не уверен, представляют ли желтые глаза опасность даже после смерти. Голова чудовища достаточно велика, чтобы он мог работать с клыками, не смотря в глаза. Надежным ножом зельевара он вырезает самые большие клыки и аккуратно складывает их в зачарованную коробку, защищенную от ударов. Затем достает набор пробирок — тоже зачарованных, чтобы не разбились — и прокалывает небольшие железы вдоль челюсти василиска, выдавливая яд. Он заполняет все принесенные емкости, плотно закупоривая и запечатывая их. Действие зелья начинает ослабевать, но Регулус не собирается тянуть. Он не станет рисковать. С дрожащими руками он вытаскивает дневник и бросает его на каменный пол. Осторожно берет один из клыков и сжимает его в пальцах. Костяшки белеют, а руки, испачканные пылью и кровью из множества порезов, подрагивают. Затаив дыхание, он раскрывает дневник. И, быть может, дело в Тайной комнате, а может — в том, что дневник чувствует угрозу, но он сопротивляется. Над страницами вздымается размытая, призрачная проекция юного Тома Риддла. Сначала его выражение кажется почти ласковым, как будто он собирается окутать Регулуса словами, словно шелковыми лентами, но затем Том осознает: перед ним не злобная девчонка из Слизерина, а злобный мальчишка, который только что убил чудовище Тайной комнаты. — Ты не Эвелин, — удивленно говорит Том. — Нет, — отвечает Регулус. — Я Регулус Блэк. — Почему…? Регулус не дает ему закончить. Не медлит. Не останавливается. Потому что чувствует, как тьма тянется к нему из дневника, хочет вцепиться, попробовать его на вкус. Попытаться подчинить. Но Регулус знает тьму. Она течет в его крови. Она вплетена в его воспитание. Он слишком хорошо знаком с клыками, что рвутся укусить. У него и так достаточно тьмы внутри. Еще одной ему не нужно. Клык василиска без труда пронзает дневник, прокалывая его ровно наполовину. Из пробитых страниц хлещет чернила, будто кровь из открытой раны. Перед ним проекция юного Тома Риддла вскрикивает в агонии. Регулус вонзает клык снова. И снова. И снова. Он действует машинально, до тех пор, пока единственным звуком в комнате не становится его влажное, прерывистое дыхание и чмокающий звук клыка, протыкающий разорванную маленькую книжку. Когда Регулус наконец приходит в себя, он выпускает клык из пальцев и тяжело оседает на пол. Боль стала еще сильнее — зелье полностью утратило эффект. И все же ему кажется, что он стал легче. Он прошел свое первое испытание. Он встретился лицом к лицу с василиском Салазара Слизерина — и победил. И теперь он уверен: дневник был крестражем. Только что он отправил обратно в ад кусочек души юного Риддла. Один крестраж уничтожен. Оно того стоило. Медленно, дрожа всем телом, Регулус поднимается на ноги, которые его почти не держат, а сломанная едва способна выдерживать свой вес. Он вынужден неуклюже ковылять, волоча по полу травмированную ногу. Опираясь на стены, он начинает мучительно долгий подъем обратно в туалет. Стоит ему выбраться из тоннеля, как он падает на четвереньки. За его спиной раковина со скрипом съезжает на место, запечатывая вход в Тайную комнату — возможно, навсегда. Регулус тяжело дышит, содрогаясь от новых всплесков боли, рвущих его на части. Он не может позволить себе потерять сознание. Ему нужна помощь. Срочно. Но даже сейчас, несмотря на острую, нестерпимую боль, он понимает: к мадам Помфри идти нельзя. Как он объяснит свое состояние? — Регулус? — раздается встревоженный голос. Миртл выныривает из стены и мгновенно бледнеет еще сильнее. Она зависает рядом, явно в ужасе. — Что с тобой случилось? Ты ранен! Ох, я сейчас же позову мадам Помфри! — Нет, — сипло отвечает Регулус. — Не Помфри. Миртл, спустись на кухни и приведи эльфа по имени Таппи. — Домового эльфа? — удивленно переспрашивает она. — Миртл… — Регулус заходится в кашле, и рот наполняется кровью. Он сплевывает ее на кафель, и Миртл жалобно всхлипывает при виде алых пятен. — Таппи. Пожалуйста. Она тут же исчезает в трубах — так быстрее. Пока Регулус ждет, он с трудом отползает к стене, чтобы хоть на что-то опереться. Весь пол в пятнах крови и пыли, что он оставил за собой, пока полз. Проходит всего пара минут, прежде чем в туалете с громким хлопком является маленькая фигурка. — Мастер Блэк! — восклицает Таппи, в ужасе тараща огромные глаза. — Вы ранены! — Таппи, — хрипло говорит Регулус, торопясь. — Мне нужна твоя помощь. Я скажу, что делать. Ты справишься? Губы эльфа дрожат. — Я не лекарь, мастер Блэк. — А я — лекарь, — отвечает Регулус. — Я проведу тебя через все. Но ты должен стать моими руками. Таппи глубоко вздыхает, затем выпрямляется, беря себя в руки. — Да, мастер. Что нужно делать? Миртл появляется на середине процедуры, но, к ее чести, их не прерывает. Она ничего не говорит, не всхлипывает, не мешает. Лишь молча наблюдает, как Регулус заставляет Таппи вправлять ему ребра. Затем — вывихнутое плечо. Потом — ногу. Все делается по-маггловски, просто выправляя кости, чтобы они встали на свои места. Таппи выглядит подавленным, но он хорошо слушает команды и выполняет все точно так, как говорит Регулус. Регулус не может заставить его колдовать лечебные чары, поэтому когда эльф делает все, что в его силах, и когда он убеждается, что его жизнь уже не в опасности, он, наконец, позволяет глазам закрыться. Он так чертовски устал. — Таппи, — мягко говорит Миртл. — Ты сможешь отнести Регулуса в его спальню? Он не слышит ответа. Наконец, наконец-то, он сдается сладкому забвенью сна.