Only the Brave \ Только для храбрых

— Ну, ты сам можешь посмотреть, как это выглядит в гостиной Когтеврана, — объясняет Миртл, зависая рядом с Регулусом, — там есть статуя Кандиды Когтевран. — Я видел ее, — вспоминает Регулус. Он бывал там пару раз с Пандорой, по странному стечению обстоятельств. — И я знаю, как выглядит диадема, Миртл. Мне нужно знать, где она. Что с ней случилось. — Ты бывал в башне Когтеврана? — Я дружу с одной из них, — пожимает плечами Регулус, — с Пандорой. Она ничего не знает, кроме того, что в учебниках истории. А там почти ничего нет. — Придется спросить у Елены, — мрачно говорит Миртл, — это единственный способ. — Почему ты так расстраиваешься? Пол в ванной ледяной, и у Регулуса уже немеет задница. Он сидит здесь весь день с Миртл, обсуждая варианты поиска пропавшей диадемы Кандиды Когтевран. Он выяснил, что ее дочь, Елена, — призрак башни Когтеврана. Это, как он считает, значительно упрощает задачу. Миртл, очевидно, считает иначе. — Она такая странная и замкнутая, — жалуется Миртл, — осмелюсь сказать, с ней труднее говорить, чем с Бароном. Регулус пожимает плечами, бросает на нее очень осознанный взгляд. — Тогда я могу сам с ней поговорить. — Нет! — слишком быстро выпаливает Миртл. Сдерживая торжествующую улыбку, Регулус кивает. — Спасибо. Это для меня важно. Миртл довольно вздыхает, подплывает ближе и опускается на пол рядом с ним. — Я слышала от Пивза, что сегодня выпускают слизеринцев, — говорит она. — Наконец-то нашли лекарство от этой гадости на их коже. Регулус стонет и откидывает голову на стену. — Не напоминай. Миртл хихикает. — Ты такой умный, Регулус. Кажется, еще никто не запирал на карантин целый факультет. Регулусу придется поговорить с Барти и Эваном в ближайшее время. Они не знают, что это был он, но он собирается сознаться. Они заслужили это. Они все еще его друзья, и он не хочет их лишний раз злить. Разумеется, Регулус ожидает, что они будут в бешенстве, но у него не было выбора. Он не мог просто оставить в стороне троих единственных людей, с которыми он дружит, и себя самого. Это было бы слишком очевидно. Он и так рискнул, убедившись, что Доркас не задело. — Посмотрим, хватит ли мне ума разгадать тайну диадемы, — бормочет он. Это приятно, думает он, иметь кого-то, кто готов помочь и при этом не может пострадать. Миртл уже мертва, так что втянуть ее — пусть даже косвенно, ведь она ничего не знает о крестражах — безопасно. Призрак не может страдать. Она не может умереть снова. Хихикая, Миртл осмеливается положить руку ему на плечо. Она холодная и немного странная. Определенно не человеческая — единственная причина, по которой Регулус это терпит. — Ты найдешь ее, — говорит Миртл. — Я не успокоюсь, пока Елена мне не расскажет. Обещаю. — Что бы я без тебя делал, Миртл? — говорит Регулус, зная, какое впечатление это на нее произведет. Как и задумано, Миртл снова начинает хихикать, хлопает ресницами… И вот оно. Укол совести. Регулус хочет не чувствовать его. Он не должен его чувствовать. Но Миртл такая… одинокая. Она живет в своей печальной маленькой кабинке, целыми днями одна, плачет, потому что именно это она делала, когда умерла. Жизнь у нее, мягко говоря, дерьмовая. Регулус поднимается на ноги и ждет положенную секунду, прежде чем Миртл подлетает и целует его в щеку. — Увидимся завтра? — Скорее всего, нет, — говорит Регулус. — В среду. — О. В среду? — спрашивает Миртл с таким тоном, что Регулус настораживается. Он прищуривается, наклоняет голову. — Почему ты так взволнована? Миртл накручивает прядь волос на палец и одаривает его кокетливой улыбкой, мгновенно развеивая всю его недавнюю вину. — В среду День святого Валентина. А. Стоп, что? Он должен что-то с этим делать? Это вообще что-то значит для Джеймса? Они об этом не говорили. Регулус никогда не обращал внимания на подобные вещи, просто предполагал… но Джеймс же чертов романтик, да? Регулус готов поспорить, что тот обожает весь этот цирк. Черт. — Понял, — говорит Регулус, чувствуя раздражение. — Может, в среду, может, в четверг. Мне плевать на этот ваш День святого Валентина. Миртл заметно грустит, но у Регулуса сейчас есть дела поважнее, так что он быстро прощается, выходит из ванной и направляется в сторону подземелий. Теперь, когда карантин снят, Доркас должна где-то там ошиваться для виду. Надо поговорить с ней и узнать, что делать. Или нет? Регулус замедляет шаг, мысли бурлят. А что, если он просто… пропустит День святого Валентина? Это будет небольшим сигналом для Джеймса, верно? Да и ему ничего делать не придется, потому что этот дурацкий праздник его вообще не волнует. Но в голове всплывает образ разочарованного лица Джеймса, и внутри все неприятно сжимается. Салазаровы носки, ну и дурак же он. Соберись, Блэк. Но как бы он себя ни отчитывал, Регулус прекрасно осознает, как сильно не хочет ранить Джеймса. Даже чуть-чуть. И если он не может заставить себя разочаровать Джеймса в такой глупости, как День святого Валентина… как же он собирается с ним расстаться? К тому моменту, когда Регулус врывается в спальню, он уже накрутил себя до откровенно мерзкого настроения. — Здесь чертовски воняет, — заявляет он с порога. Барти и Эван оборачиваются на него. Оба как раз одеваются, судя по всему, собираются на ужин. — Ну, и тебе привет, — говорит Эван. — Что-нибудь интересное произошло, пока мы были в тюрьме? — спрашивает Барти, высовываясь из-под натянутого через голову свитера. Регулус игнорирует их, прямиком идет к кровати, чтобы проверить, на месте ли блокнот. К счастью, защитные чары сработали — сумка лежит нетронутой. Почувствовав облегчение, он начинает раздеваться. Целую неделю он ходил в одной и той же рубашке — конечно, Таппи стирал ее каждую ночь, но все же — и теперь умирает от желания надеть что-то другое. Он уже натягивает свежую рубашку, когда дверь распахивается, и в комнату входят Селвин и сурового вида женщина. — Поторопись, Эдвард, — говорит она, догоняя его быстрыми шагами, каблуки цокают по каменному полу. — Время не ждет. — Просто подожди снаружи, мама, — раздраженно отвечает Селвин. — Ты не видишь, что они переодеваются? Мать Селвина оглядывается, будто впервые замечая, что в комнате есть кто-то еще. — О. О, да. Конечно. Как только дверь закрывается, Селвин принимается яростно запихивать вещи в сундук. Регулус никогда особо не обращал на него внимания, но даже он понимает, что сейчас парень взвинчен как никогда. — Это что было? — конечно, только Барти мог спросить так прямо, думает Регулус с теплотой. Дай ему бог здоровья. — Я ухожу, — горько отвечает Селвин. — Этот идиотский розыгрыш с грибком напугал маму. Теперь она будет учить меня дома. Эван тут же отворачивается, чтобы скрыть слишком довольное выражение лица. Барти же даже не пытается. Он наслаждается этим, Регулус это видит. Да и сам он ждал такого исхода, так что не осуждает. — Напугал? Селвин закатывает глаза. — Я же говорил, что осенью у меня были проблемы со здоровьем. Она больше не хочет, чтобы я был среди толпы. Думает, я могу чем-то заразиться. — Ты нам не говорил, — замечает Барти. — Я ему говорил, — Селвин кивает в сторону Регулуса, который делает вид, что поглощен выбором колец, перебирая украшения после недели, проведенной с одним и тем же набором. — Ты сказал Регулусу, — протягивает Барти, в глазах вспыхивает прищуренный, просчитывающий интерес. — Ну что ж. Какая неудача, да? Селвин фыркает, машет палочкой слишком резко, и его книги с чрезмерной силой врезаются в чемодан. Раздраженный, он решает разбирать их вручную. — О, пожалуйста. Вы ведь даже не заметите, что меня нет. Вы и так большую часть времени делаете вид, что я не существую. — Я иду ужинать, — говорит Регулус. — Вы двое идете? Барти и Эван поднимаются, готовые уйти. К удивлению Регулуса, Селвин окликает его. — Видишь? Вот я о чем и говорю. Ты просто чертовски бессердечный, Блэк. — Ох, Селвин, — медленно протягивает Регулус. — Это самое приятное, что ты когда-либо мне говорил. С этими словами и насмешливым подмигиванием он выходит из спальни вместе с Барти и Эваном. У входа в гостиную их уже ждет Доркас, и все четверо направляются в Большой зал. По пути Доркас посвящает Барти и Эвана в последние события, включая победу Гриффиндора в квиддиче и крайне забавный случай на уроке чар, когда кто-то случайно наложил заклинание, заставившее весь класс говорить только в песенной форме целый день. — Так, — говорит Барти, засовывая руки в карманы. — Ты собираешься извиняться или как? Доркас и Эван переглядываются, но не вмешиваются. Регулус поднимает бровь. — Я же избавился от него, разве нет? — А, так это ты был! — восклицает Эван. — Да твою ж мать, Рег, мы застряли в той спальне на семь дней. — Я не мог вас спасти, не сделав это слишком очевидным, — бурчит Регулус. — Себя-то ты пощадил! — Вообще-то он чуть не умер, — резко говорит Доркас, прищурившись на Барти и Эвана. — Думаю, это уже достаточное наказание. Глаза Барти расширяются. — В смысле «чуть не умер»? Регулус только качает головой, но Доркас явно хочет доказать свою точку зрения. — У него была жуткая реакция на порошок. Аллергия. Я едва успела дотащить его до мадам Помфри, и именно поэтому он избежал карантина. — Черт, — говорит Эван, выглядя виноватым. — Прости, Рег. — Забудь, — отрезает тот. — Кстати, Доркас, Селвин ушел насовсем. В этот момент по коридору с грохотом проносится стая третьекурсников, как раз когда они сворачивают за угол. Регулус морщится с отвращением. Почему люди не могут просто нормально ходить? Они выглядят как орда мелких варваров, громыхающих ногами без малейшей грации. Один из них, не рассчитав, слишком резко подрезает слизеринцев и толкает Барти. А Барти, все еще раздраженный, но не имеющий возможности выплеснуть злость на Регулуса после новости, что тот чуть не умер, решает воспользоваться моментом. — Смотрите-ка, — говорит он и пускает в мальчишку заклинание, из-за которого его ноги начинают бесконтрольно танцевать. Мальчик вскрикивает от удара, а затем падает на четвереньки, теряя равновесие. Эван хохочет, но Доркас резко разворачивается и сверлит Барти взглядом. — Ты совсем охренел, Крауч? Товарищи третьекурсника, встревоженные, тут же останавливаются, чтобы помочь другу. Тот уже рыдает, что, по мнению Регулуса, слегка чересчур. Простое контрзаклятие решило бы проблему за две секунды, так что истерика явно излишняя. — Смотри, куда прешь в следующий раз, — Барти зло ухмыляется мальчишке, проходя мимо. — Это вообще не круто, — шипит Доркас. — Ты не можешь просто так раскидываться заклятиями... — Эй, Крауч! Все замирают и оборачиваются. Лили Эванс аккуратно помогает бедолаге подняться, но лицо у нее грозное. — Минус пятнадцать очков со Слизерина, и ты будешь отрабатывать наказание у Слизнорта за то, что нападаешь на младших учеников в коридоре. Барти кривит губы в презрительной ухмылке. — Я так не думаю. Эванс, не дрогнув, делает шаг вперед, заслоняя мальчика за своей спиной. Девчонка, конечно, боевая. Спина прямая, палочку сжимает так, будто не раздумывая пустит в ход. Регулус отступает в сторону, лениво прислоняется к стене — ему интересно посмотреть, что будет дальше. Доркас же, напротив, терпеть это не намерена. — Барти, это было лишним, и Лили права, — говорит она. — Забудь и просто прими наказание. — Да заткнись ты, Доркас! — рявкает Барти. Регулус выпрямляется, и теперь ему уже не весело. Он понимает, что у Барти сейчас плохое настроение, но это не повод орать на Доркас. К счастью, Эван думает так же. Он твердо кладет руку Барти на плечо. — Эй. Барти, друг, оно того не стоит. — Я неделю, блять, сидел взаперти не для того, чтобы какая-то грязнокровка выписывала мне отработки сразу, как я выбрался! — огрызается Барти. Стоит отдать должное Эванс — она даже не моргает. Ее глаза вспыхивают — красивый такой оттенок зеленого — и она поднимает палочку. — Минус еще десять очков со Слизерина за грязный язык, Крауч. — Барти, какого хрена? — Эван встает между ним и Лили, поворачиваясь к нему лицом, а к ней спиной. — Прекрати раздувать из этого еще больший цирк, ладно? Я не хочу, чтобы тебя засадили на отработку, когда мы только избавились от Селвина. Наступает напряженная пауза. Барти сверлит Эвана взглядом так, словно собирается начать палить заклятия во все стороны. Но потом Эван кладет ладонь ему на грудь, и Барти просто… оседает. Вся злость сходит на нет, он резким движением засовывает палочку обратно в карман. — Да пошло оно, — бурчит он. — Пошли есть. Я голодный. Два парня уходят по коридору. Доркас кидает Лили извиняющийся взгляд, но та лишь качает головой. Доркас колеблется, и этого оказывается достаточно, чтобы Эванс перевела взгляд на Регулуса, который остался с Доркас. — Староста должен вести себя как староста всегда, Блэк. А не только когда ему удобно, — говорит она, глядя на него с презрением. — Дружба не означает, что ты можешь просто закрывать на все глаза. — Если дети не хотят, чтобы их заклинали, пусть учатся нормально ходить, а не топают по коридорам, как стадо животных, — с холодной невозмутимостью отвечает он. Эванс раздраженно фыркает, но Регулус уже устал от этого разговора. Он разворачивается и уходит, с облегчением замечая, что Доркас шагает рядом. Краем глаза он замечает, как она нервно дергает рукавом почти минуту. — Ну давай, говори уже, — раздраженно бросает он. Доркас закатывает глаза. — Просто… тебя не волнует, что Лили расскажет Джеймсу? — Нет, — отвечает он. Чистая правда. Джеймс должен был уже давно уяснить — а Регулус ему об этом говорил не раз и не два — что он не хороший человек. Он не какой-то благородный герой, бегущий спасать всех подряд. Регулус эгоистичен и не собирается влезать в чужие разборки, если они не касаются его людей. — Правда? Даже чуть-чуть? — удивляется Доркас. — Джеймс знает, что я… ну, я, — пожимает плечами Регулус. — А вот ты явно беспокоишься, что она расскажет Марлин. — Марлин немного волнуется насчет… ну, Барти, — тихо признается Доркас. — Эван слишком мягкий, а Барти… он иногда говорит такие вещи, которые ее реально напрягают. Она думает, что ему нравится быть жестоким. — Она не ошибается, — спокойно отвечает Регулус. — Ага, — вздыхает Доркас, в голосе явное разочарование. — Просто… он никогда не был жесток со мной, поэтому мне он нравится. Понимаешь? Он мой друг. Но если он жесток к другим, что это значит? — Доркас. Я тоже жесток к другим, — напоминает ей Регулус. — Но не так, как он. Не ради собственного развлечения, — возражает она. — Просто… не знаю. Иногда кажется, что Барти делает это ради забавы, и это, ну, немного жутко. Регулусу нечего на это сказать, потому что, опять же, это правда. Он на мгновение замолкает, обдумывая ее слова. По большому счету, ему нет дела до того, что Барти получает удовольствие от жестокости — или от чего бы то ни было еще. Он ему нравится. Барти был его первым другом. И у Барти, мягко говоря, дерьмовое детство. Разве это его вина, что он немного… не такой? Регулус считает, что пока это не касается их людей, Барти может делать все, что ему угодно. Не то чтобы сам Регулус не творил всякую дичь. Кто он вообще такой, чтобы кого-то осуждать? — Так, — говорит он, когда они покидают коридор, стараясь звучать непринужденно. — В среду. Ты, ээм… ты… Почему это, блин, так сложно? Серьезно. Казалось бы, для такого умного и культурного человека, как Регулус, говорить должно быть проще простого. К счастью, Доркас знает его достаточно хорошо, чтобы понять, о чем он пытается сказать. — Ой, гляньте-ка, у кого тут маленькая гей-паника из-за Дня святого Валентина, — ухмыляется она. — Я тебя прибью, — шипит Регулус. Доркас смеется. — Нет, не прибьешь. Ну, так в чем проблема? Регулус устало вздыхает, проводя рукой по волосам. — Мне, типа… надо что-то делать по этому поводу? Они доходят до Большого зала, и шум накрывает их с головой. Регулус делает вид, что это его не раздражает. — А День святого Валентина вообще что-то значит для Джеймса? — спрашивает Доркас, пробираясь с ним к слизеринскому столу. — Я не знаю. — Ну, вот и узнай. А потом уже накручивай себя, надо ли тебе что-то придумывать, — пожимает плечами Доркас. Регулус закатывает глаза — она говорит так, будто это так просто. Сегодня на ужин пришли вообще все слизеринцы, явно уставшие сидеть в подземельях целую неделю. Будет время беспокоиться о Дне святого Валентина позже, говорит себе Регулус, усаживаясь между Эваном и Рабастаном Лестрейнджем. Сейчас его главная задача — сделать так, чтобы никто не заподозрил его в организации атаки на Слизерин. Нарочито, Регулус садится спиной к гриффиндорскому столу. Если Лили Эванс и собирается бежать к Джеймсу жаловаться, он не хочет это видеть. Ужин становится куда веселее благодаря пылкому рассказу Рабастана о драме, разыгравшейся в его спальне во время карантина. Оказывается, Мальсибер и Эйвери чуть ли не подрались, когда выяснилось, что они оба спали с одной и той же девушкой. Теперь между ними явно натянутая атмосфера, что объясняет, почему Эйвери сидит на одном конце стола с Снейпом, а Долохов — с Мальсибером на другом. Когда они встают, чтобы уйти, Доркас склоняется ближе к Регулусу и шепчет: — Я пойду к Марлин, но потом приду ночевать к вам в спальню. Будет слишком подозрительно, если я не появлюсь в гостиной в первый же день после карантина. Регулус кивает. Он уже сказал Джеймсу, что не сможет увидеться с ним сегодня по той же самой причине. После недели взаперти слизеринцы все немного на взводе, и он не собирается рисковать, привлекая к себе внимание чем-то необычным. Поэтому Регулус возвращается в гостиную с Рабастаном, Эваном и Барти. Он садится с ними у камина и слушает, как они вполголоса обсуждают слухи, которые их родители передавали им о ходе войны. Ну, вернее, Эван и Рабастан обсуждают. Отец Барти стоит по другую сторону конфликта. Все это звучит размыто и абстрактно, но Регулус предполагает, что это придает им ощущение значимости. Как будто они тоже причастны к чему-то, даже несмотря на то, что они все еще в школе. После того как Рабастан с гордостью объявляет, что его брат «очень близок» к Темному Лорду и фактически его лучший друг — заявление, в котором Регулус сильно сомневается, потому что Риддл не выглядит человеком, который вообще тратит время на что-то вроде дружбы, — он переводит задумчивый взгляд на него. — Правда, что тебя отметят в апреле? — спрашивает Рабастан, понижая голос почти до шепота. Резкий, синхронный вдох Барти и Эвана. — Да. — Тебе стоит запастись настойкой растопырника, — советует он с сочувствием. — В первые дни болит, как сволочь. Вырубает к чертям. Это… не очень приятно. Глаза Барти тут же расширяются в драматическом ужасе. — Подожди. У тебя уже есть? Рабастан расправляет плечи, сияя, как чертов павлин. — Да. Заинтригованные, его друзья наклоняются ближе. Убедившись, что за ними никто не следит, Барти шепотом говорит: — Покажи. Регулус думает, что Рабастан — идиот. Им вообще-то не полагается этим размахивать, не полагается этим хвастаться. Но Рабастан — всего лишь подросток. Если Волдеморт не хочет, чтобы его Пожиратели смерти хвастались метками, может, не стоило раздавать их семнадцатилетним детям? Аккуратно засучив рукав, Рабастан обнажает метку на левой руке. Барти и Эван обмениваются взглядами, еще сильнее склоняясь к нему, разглядывая темную метку с таким выражением, будто перед ними произведение искусства. В глазах Барти вспыхивает огонек, который Регулусу совсем не нравится. Такой же дикий, безумный взгляд, который у него бывает, когда он собирается сделать что-то, что доведет его отца до белого каления. И все же, несмотря на это легкое беспокойство, Регулус тщательно следит за тем, чтобы никак не выдать своей реакции. Для его друзей это не должно выглядеть чем-то особенным. Метка — это не то, чем можно впечатлить человека, который уже был в присутствии самого Темного Лорда. Не особо осознавая, что делает, Регулус проводит пальцами вверх и вниз по внутренней стороне левого предплечья. И тут его накрывает. Прямо здесь, в гостиной, среди друзей, которые восторженно разглядывают метку Рабастана. Его накрывает осознание, что маленькая звезда, которую Джеймс рисует ему, находится ровно там, где скоро появится темная метка. Регулус с трудом сглатывает подступившую к горлу тошноту. Даже этого ему не оставят, думает он. Когда пройдет время, когда он окажется в самой гуще войны, сражаясь из последних сил, утопая в крови и погружаясь во тьму, он попробует вспомнить солнце. И Регулус не уверен, что сможет. *** Поздно ночью Регулус заклинанием плотно закрывает полог кровати и добавляет защитное чары, которые, теоретически, должны удерживать любую магию внутри. Доркас еще не вернулась, но Барти и Эван устроились вместе в кровати Эвана под довольно мощным заглушающим заклинанием. Регулус надеется, что это не приведет к каким-нибудь неприятным последствиям, но у него нет времени беспокоиться об этом. Быстро взглянув на пузырьки, выстроенные на подушке — целый набор лечебных и защитных зелий — он расправляет плечи и берет самозаправляющееся перо. Блокнот смотрит на него в ответ. Чистая страница, ожидающая слов. Что ему написать? Какие заметки делал бы Том Риддл? Очевидно, не банальные списки дел или ингредиентов для зелий — это звучит абсурдно. Наблюдения? Но за чем? Регулус не может просто записывать здесь свою исследовательскую работу. Он не знает, может ли эта книга как-то оповестить Темного Лорда о том, что в ней написано, так что ему нужно быть предельно осторожным. Это должно быть что-то, что невозможно будет связать с ним. Что-то, чего Регулус никогда бы не написал. И тут его осеняет. Аккуратно, с нажимом, он касается кончиком пера страницы и начинает писать: Идеи, как удивить парня на День святого Валентина. 1. Зачаровать портрет, чтобы он серенадой его встречал, когда он проходит мимо 2. Приготовить пикник и пробраться ночью на Астрономическую башню 3. Купить ему подарок? Регулус замирает, обдумывая написанное. Это абсолютно бессмысленно. Он уверен, что даже если эта книга передаст информацию Волдеморту, тому будет наплевать, только может возмутится, что его вещь попала не в те руки. Но чьи именно руки — это выяснить будет куда сложнее. Затаив дыхание, Регулус ждет. На его глазах чернила впитываются в страницы и исчезают. Волнение вспыхивает у него внутри. Он ждал, что что-то случится. Это уже хороший знак. И вот, новые слова появляются на странице. Слова, которых он не писал. Привет. Мое имя — Том Риддл. Как ты заполучил мой дневник? Регулус чувствует всплеск адреналина. Дневник! Он должен был догадаться. Ладно. Хорошо. Если это дневник, значит, он рассчитан на личные размышления. Темная магия питается эмоциями. Чаще всего страхом. Уязвимостью. Слабостью. Что ж. Он попался мне в Косом Переулке. Мое имя Какое имя ему использовать? Девушка, решает он. Потому что он уже написал о парне, и не собирается терпеть осуждение за свою ориентацию от какого-то чертового дневника. К тому же, у него есть ощущение, что Том Риддл автоматически недооценит девушку. Он из таких. Эвелин Селвин. Чернила исчезают. Затем появляются новые слова. Ты, возможно, студентка Хогвартса? Регулус приподнимает бровь, но торопится ответить. Да. Слизеринка. Ты тоже учился в Хогвартсе? Да. Я тоже был на Слизерине. Отлично. Если бы ты был в другом факультете, мне бы пришлось избавиться от этой книги. Неужели? Да. Мать говорит, что лучше даже не прикасаться к вещам, которые могли попасть в руки грязн… Регулусу не нравится это слово. Оно кажется ему… неправильным. Он не хочет его использовать. Но это дневник Волдеморта. У него нет выбора. Которые могли попасть в руки грязнокровок. Согласна с ней. Просто отвратительно, сколько нечистых допускают в Хогвартс в наши дни. Эвелин, а не хотела бы ты сделать с этим что-нибудь? Регулус улыбается в темноте своей кровати. Он пишет ответ, потом еще один. А спустя час затаивает дыхание, когда дневник Тома Риддла рассказывает ему, как найти, открыть и контролировать монстра из Тайной комнаты. И разве не иронично, что именно Волдеморт сам дает Регулусу средство решить одну из его главных проблем? Потому что Регулус уже давно понял — самое сложное в предстоящей задаче, не понять, что из себя представляют крестражи, и определить их место нахождения. Нет. Самая сложная часть всегда была их уничтожение. У Регулуса нет списка вещей, которые могут эффективно разрушить крестражи. Он даже не уверен, что такой список существует. Потому что крестражи должны быть практически неуязвимыми. Но он знает, как талантливый зельевар и одаренный волшебник, что ничто и никто не переживет яд Василиска. И он готов поставить на то, что крестражи не исключение. #### Из-за всех этих тайных встреч с Регулусом, Джеймс в этом году почти не бывал в гостиной Гриффиндора, за исключением вечеринок. Он даже забыл, насколько ему здесь нравится. В гостиной шумно и оживленно, кто-то делает домашку в группе, кто-то играет в взрывающиеся карты у камина. В воздухе витает запах горящего дерева и пергамента, с легкой сладковатой ноткой от конфет, которые младшие ученики передают друг другу. Улыбаясь, он откидывается в кресле и потягивается, закидывая руки за голову. Он только что закончил довольно длинное эссе по трансфигурации — плевое дело, но все же занявшее у него почти два часа. Он немного устал, но ему, по-хорошему, нужно взяться за работу по защите от темных искусств. Он только-только вытаскивает учебник и раскладывает пергамент на столе, когда в гостиную заходят Лили и Римус. Лили тихо жалуется ему на что-то, а Римус выглядит слегка обеспокоенным ее словами. — Привет, — машет им Джеймс, поймав взгляд Римуса. — О, привет, Джеймс, — говорит Лили, а затем кивает на кресло напротив. — Тут свободно? Римус усаживается на подоконник, чуть приоткрывая окно, чтобы закурить. Лили морщит нос, но ничего не говорит. — Что тебя так взбесило? — спрашивает ее Джеймс, любопытствуя. Римус бросает на него взгляд в стиле «ну ты сам напросился, чувак», но вопрос уже задан, так что Джеймсу остается только устроиться поудобнее, пока Лили глубоко вдыхает, явно готовясь к длинной тираде. Она заводится о слизеринцах, об их издевках и о том, как ей пришлось оттаскивать Барти, мать его, Крауча от бедных третьекурсников, которых он терроризировал. Джеймс слушает ее вполуха. Не потому, что ему не интересно, а потому что Лили тараторит так быстро, что за ней сложно уследить. Ну, до тех пор, пока из ее уст не вырывается имя Регулуса. — Подожди, что? — тут же встрепенувшись, спрашивает он. Лили замирает, нахмурившись. — Прости, что? — Что случилось с Ре… Блэком. Братом Сириуса, — уточняет Джеймс, подаваясь вперед. — А, ну он просто ужасный староста! Представляешь, он был там и просто… ничего не сделал! Крауч швырял в бедного мальчишку заклятия, а Регулус Блэк просто стоял и смотрел! Невероятно. Они вообще кому угодно значки сейчас раздают, — зло говорит она, скрещивая руки на груди. — А, — выдавливает Джеймс, слегка потерянный. Он понимает принцип того, о чем говорит Лили, но он также склонен прощать Регулусу абсолютно все. И, судя по всему, он даже не колдовал, просто позволил этому случиться. — «А»? Джеймс Поттер, то, что он младший брат твоего лучшего друга, не дает ему карт-бланш! На подоконнике Римус кашляет — причем так, что Джеймс сразу понимает, он просто душит в себе смех. Предатель. — Ага, ну да. Ты права, Лили, — торжественно говорит Джеймс. — Отвратительны, все до одного. — Ты издеваешься, — надувается Лили. Джеймс не может сдержаться — начинает смеяться. И это вообще-то вина Римуса. Если бы тот не рассмеялся первым и не попытался замаскировать это своим дурацким кашлем, Джеймс бы, возможно, и выдержал. — Прости, Лили, — говорит он сквозь смех. — Но ведь никто не пострадал, да? И ты выписала Краучу отработку? — Ну… да. — Было бы немного лицемерно с моей стороны делать вид, будто я весь такой правильный, учитывая, что сам колдовал в коридорах, — Джеймс пожимает плечами, надеясь, что этим разговор можно закрыть. Лили ахает. — Язычник! Теперь смеется и Римус. Лили закатывает глаза, но на ее губах появляется легкая улыбка, а щеки розовеют. Неуверенно, Джеймс толкает ее носком ботинка. — Ну же. Не стоит же из-за Барти Крауча портить себе весь вечер, да? — Слизеринцы в паршивом настроении после недели взаперти, — замечает Римус. — Это было неизбежно. Завтра будет хуже. — Всегда такой оптимист, наш Римус, да? — Лили усмехается. Разговор плавно перетекает к домашке, которую заканчивает Джеймс. Лили просит посмотреть его эссе по трансфигурации, и он с радостью протягивает ей пергамент. Пока она просматривает его работу, Джеймс замечает, что за окном снова идет снег. В начале месяца уже выпадало немного, но явно недостаточно для того, что он задумал. А вот это… Это уже настоящая буря. Метель! Он издает радостный вопль, из-за которого Римус смотрит на него как на психа. — Что теперь? — спрашивает он. Джеймс только улыбается. — Снег идет. — А? Джеймс отмахивается. Это просто идеальный момент! Если снег будет идти весь завтрашний день, то к среде все будет как надо. Лучшее свидание на День святого Валентина. На какое-то время он полностью погружается в свои мысли, обдумывая, где встретиться с Регулусом, чтобы вместе полететь к пещерам, которые он хочет ему показать. Они не могут встретиться на крыше, как в первый раз. Комната тоже не подходит — пришлось бы идти через всю школу вместе. Можно, конечно, воспользоваться мантией, но это слишком хлопотно. Наверное, проще всего будет попросить Регулуса подойти к раздевалкам для квиддича. Да. Так он и сделает. Джеймс чувствует себя очень довольным собой, развалившись в кресле и наслаждаясь вечером. Римус все еще сидит на подоконнике, задумчиво глядя в окно. Лили записывает заметки для своего эссе теперь, когда проверила работу Джеймса. Все довольно спокойно, пока через дыру в портрете не заходит МакГонагалл, мгновенно прерывая все разговоры. Римус выкидывает сигарету — должно быть, уже третью за вечер — в окно с такой сноровкой, будто всю жизнь работает фокусником. Глава факультета Гриффиндор нечасто захаживает в их гостиную, так что ее появление немного напрягает Джеймса. Что-то случилось. Она оглядывает комнату, и Джеймс чувствует, как напрягается Римус, когда ее взгляд останавливается на них. Но МакГонагалл идет дальше. На этот раз не за ними. — Ах, мистер Томас, если бы вы могли пойти со мной. Нам нужно кое-что обсудить, — говорит МакГонагалл, находя четверокурсника, которого искала. Атмосфера мгновенно меняется. Любопытство и тревожное ожидание сменяются скорбью. Все знают, что это значит. Больше всех — сам Томас. Он начинает плакать еще до того, как успевает встать. Качает головой, твердя «нет, нет, нет», будто если он откажется идти с МакГонагалл, это не станет правдой. Джеймс чувствует, как подступает тошнота. Это случается все чаще. Разрушенные семьи. Смерти. Исчезновения. Нападения. Никто не в безопасности. Напротив него Лили дрожит. Лицо побелело, дыхание сбилось. Джеймс видит, как дрожь переходит с ее рук на все тело, и это становится невыносимо. Не раздумывая, он пересаживается к ней, осторожно поднимает ее и усаживается в ее кресло, обнимая ее крепче. — Я с тобой, — шепчет он. Томас все еще рыдает, а МакГонагалл терпеливо ждет, пока его друзья пытаются уговорить его пойти с ней. Это душераздирающе. Джеймс сжимает Лили в объятиях сильнее, отчаянно пытаясь хоть кого-то утешить, хоть чем-то помочь. Лили плохо. Она дышит слишком быстро и неглубоко, ее сердце колотится так сильно, что он чувствует его ритм. Римус смотрит на нее с беспокойством, которое говорит Джеймсу, что если бы он не был здесь, Римус сам бы сейчас ее держал. — Лили, ты в порядке. Ты в безопасности. Тебе нужно дышать. — Это могла бы быть я, — шепчет Лили, пряча лицо у него в груди. — Каждый раз, когда это случается, я думаю, что в следующий раз это буду я. Мои родители. Моя сестра. — Мне жаль, Лили, — тихо говорит Джеймс, уткнувшись в макушку ее головы. Что он еще может сказать? Она права. Как магглорожденная, она в гораздо большей опасности, чем он. Его родители — предатели крови, но, по крайней мере, они могут за себя постоять. Семья Эванс не может. Так же, как не смогли Томасы. Джеймс встречается взглядом с Римусом через Лили, пока она тихо плачет у него на груди. В глазах Римуса твердость, решимость. Они думают об одном и том же, Джеймс это знает. Именно поэтому они будут сражаться. Именно поэтому каждое воскресенье таскаются в Хогсмид и тренируются, пока руки не начинают болеть так, что они едва могут держать палочки. Вот это. Прямо здесь. Чтобы защитить таких, как семья Лили. Как Томасы. Как Клэры до них. Как Куанги. Как Арзоны. Джеймс будет на передовой. Он будет сражаться. Он спасет их всех. *** — Сохатый? Псс. Сохатый? Ты не спишь? Сонно простонав, Джеймс отодвигает полог и оказывается лицом к лицу с Сириусом, который сидит на корточках у его кровати, ожидая разрешения залезть внутрь. — Чего? — зевает Джеймс. Ему и не нужно повторять — Сириус тут же забирается в кровать и накладывает заглушающее заклинание. Джеймс осознает, что они давно так не делали. В последнее время он либо возвращается поздно из Выручай-комнаты, либо вообще не возвращается. Чувство вины неприятно давит на грудь — он, кажется, совсем забыл о друзьях. — Как Рыжая? — это первое, что спрашивает Сириус. Когда он вальяжно зашел в гостиную, Лили уже успокоилась, но он все равно понял, что ей было тяжело, и устроил небольшое представление, чтобы ее развеселить. Джеймс заметил, как загорелись глаза Римуса, пока тот наблюдал за их другом, который старался изо всех сил рассмешить Лили. — Нормально, думаю, — отвечает Джеймс, пододвигаясь, чтобы Сириусу было удобнее. Они сильно выросли с первых лет в Хогвартсе, когда оба были мелкими и щуплыми и легко помещались бок о бок, даже не дотягиваясь плечами до краев кровати. — Ей уже лучше, но это все равно отстой. Потому что я могу… пытаться ее утешить, но сказать мне особо нечего, — объясняет он, раздраженно морща лоб. — Она права. В следующий раз это может быть ее семья, и пока мы здесь, мы ничего не можем сделать, чтобы этого не случилось. — Думаю, нам стоит поговорить с Кингсли, — говорит Сириус, имея в виду молодого волшебника, который тренировал их в Хогсмиде. — Мы же можем покидать школу? Мы могли бы помогать. Джеймс непроизвольно кивает. Они уже сбегали из школы по куда более глупым причинам — например, чтобы надраться с Розмертой в Трех метлах. Наверняка Дамблдор закроет глаза на дела Ордена. — Да, мы все уже совершеннолетние, — добавляет Джеймс, и идея начинает ему нравиться все больше. — И лучше начать сейчас. Какой смысл ждать до июня? — Именно! — Сириус практически вибрирует от возбуждения. — К тому же, они же не ждут, пока кто-то закончит школу. Джеймс не хочет, но все равно вздрагивает. Улыбка с лица Сириуса мгновенно исчезает. Они смотрят друг на друга в тусклом свете палочки Сириуса, тишина между ними растягивается. В груди Джеймса поднимается тяжесть, смазывая нутро густым, липким слоем вины. Он должен был больше говорить с Регулусом. Пытаться убедить его разорвать все связи с семьей и Темным Лордом. Он этого не делал. Не потому, что не хотел. Он хочет. Больше всего на свете. Но Регулус сразу замыкается, становится колючим, стоит хоть как-то затронуть тему войны — и это полностью рушит их время вместе. А Джеймс… он не всегда мыслит ясно, когда рядом Регулус. С ним слишком легко отвлечься, потеряться в этих чувствах, в поцелуях, в их личных шутках. Чаще всего Джеймс просто забывает, что за пределами их маленького мира идет война. Потому что, когда он смотрит в глаза Регулуса Блэка, остальной мир перестает существовать. — Он все еще…? — неуверенно спрашивает Сириус. — Рука чистая, да, — подтверждает Джеймс. — Он не покидал школу с Рождества, Сириус. Не то чтобы Волдеморт собирался заявиться в подземелья Слизерина, чтобы предложить ему метку. — Пасхальные каникулы через пять недель, — напоминает Сириус. — Я волнуюсь. Я знаю, он говорил тебе, что не верит во всю эту чушь про чистоту крови, и я понимаю. Он правда не верит. Но это не значит, что он откажется от них, Джеймс. Все сложнее, чем просто верить или не верить. Семья есть семья. И это чертовски сложно — разорвать с этим. — Он сделает это, — отвечает Джеймс, сжимая простыни в кулаках. — Он должен. Он должен, Сириус. — Когда ты спрашивал его в последний раз? — Я… не спрашивал, не по-настоящему. Не с тех пор, как мы говорили о… нападении в Новый год, — признается Джеймс, понурив голову. Сириус тяжело вздыхает, кладет руку на его плечо и мягко сжимает. — Я хочу, чтобы он ушел оттуда, Джеймс. Больше всего на свете хочу вернуть своего младшего брата. И я не хочу верить, что он может стать Пожирателем смерти… но ты должен быть готов к тому, что он все же сделает это. — Нет, — выдавливает Джеймс, чувствуя, как горло сжимается. — Нет. Не говори так. Он не станет. Он выберет меня. Он не верит в это. Он хороший. Он… — Мой брат — это многое, Сохатый, — говорит Сириус. — Я люблю его. Думаю, даже если бы захотел, я не смог бы перестать. Но я не слепой. Он не чудовище. Но он и не хороший. Он эгоистичный маленький ублюдок. — Он сделает правильный выбор. Он выберет меня, — повторяет Джеймс слабо, отчаянно. Альтернатива… нет, он даже не хочет ее обдумывать. И все же. Я не мой брат, Джеймс. Я не тот бунтарь, который сбежит, оставит все позади, а потом будет играть в героя. Я не борюсь с тьмой. Я принимаю ее. Потому что я не боюсь дать ей победить, если это приведет меня к тому, чего я хочу. Это было несколько месяцев назад. Но теперь… теперь же Регулус хочет его? Конечно же, он хочет. Потому что Джеймс хочет его так сильно, что порой даже не может нормально мыслить. Люди меняются. Приоритеты меняются. Разве так сложно поверить, что Регулус вырос, изменился, и что теперь он захочет остаться? Захочет быть с Джеймсом? Присоединиться к нему? — Он сделает это, Сириус, — повторяет он. — Я должен верить, что он захочет. — Джеймс, — мягко говорит Сириус. — Я… я просто не уверен, что он сможет. Джеймс поднимает взгляд на своего лучшего друга. На своего брата. В его лице столько боли. Потому что он тоже хочет, чтобы Регулус просто… выбрал их. Сражался с ними. Был на их стороне. — Я не знаю, что делать, Сириус, — признается Джеймс. — Я так его люблю. Я думал… я думал, этого будет достаточно. Понимаешь? Я надеюсь, что этого будет достаточно. — Может, и будет, — отвечает Сириус. — Черт, я надеюсь, что будет, Сохатый. Правда. — Но? Чувствую, сейчас будет "но". — Но я думаю, тебе стоит попробовать поговорить с ним еще раз об этом. Мы должны… эм… быть готовы к любому исходу. Нет. Внутри все сжимается в протесте. Он не будет готов. Никогда не станет готовиться к такому, потому что этого не может случиться. Потому что Джеймс не уверен, что переживет это, если Регулус… если они… Что-то внутри него сжимается и умирает при одной только мысли. Нет. Джеймс этого не переживет. А значит, Регулус пусть даже не думает это делать. Этого не будет. — Ага, — отвечает Джеймс чуть резковато. — Джеймс, — шепчет Сириус, склоняясь ближе. — Если его может кто-то спасти, то это ты. Просто… Я тоже когда-то любил его. И этого оказалось недостаточно. Сириус этого не говорит. Ему и не нужно. Джеймс был там, когда Сириус появился на его пороге, сломленный до такой степени, что тело едва его слушалось. И все же боль от этих ран была ничем. Ничем по сравнению с безостановочным, хриплым, сбивчивым повторением слов: Он сказал «нет». Он сказал «нет». Он сказал «нет». Внезапно Джеймс видит Сириуса по-новому. С уважением. Не то чтобы раньше он его не уважал — уважал. Сильно. За то, что нашел в себе силы уйти. Но он никогда не задумывался о том, что с ним сделала та ночь. Как она внутри него разрушила что-то фундаментальное. Когда Джеймс пытается представить момент, если Регулус скажет ему «нет», внутри поднимается животная, первобытная боль, раскалывающая его на две части, пока он не отгоняет эту мысль прочь. Сириус — самый сильный, самый смелый человек, которого он знает. — Эй, — говорит Джеймс, толкнув его коленом. — Давай поговорим о чем-то хорошем, а? По какой-то причине Сириус тут же краснеет с шеи до макушки. Брови Джеймса взлетают так резко, что очки сползают с носа. — Бродяга? — А, ну… — Сириус проводит рукой по волосам, затем хватается за затылок и кривит рот. — Короче, я типа… Ну… Мы с Лунатиком… Сердце Джеймса забивает бешеный ритм. Такое ощущение, будто он сам часть этих отношений, настолько он в них вовлечен. Неудивительно, что Регулус его постоянно за это подкалывает. — Мы… ну, знаешь… То есть, подожди. Это считается сексом, если только руками? И много поцелуев, ну типа очень много поцелуев. И вообще, мы точно… — Вот тут я тебя остановлю! — быстро говорит Джеймс. — Без подробностей. Никаких. Я не хочу знать. Это же Лунатик, блин! — Но я же всегда рассказываю тебе про девчонок, — хмурится Сириус. — Какой вообще смысл в том, что ты первый из нас открыл для себя гей-секс, если ты не собираешься мне помогать? — Тебе не нужна моя помощь, Сириус, — отвечает Джеймс. — Потому что, ты спишь с тем, кто рассказал мне все, что мне нужно было знать. Сириус резко отшатывается, будто его ударили. — Лунатик говорил с тобой про секс?! — Просто замнем этот момент, — поспешно говорит Джеймс. — Что случилось между тобой и Лунатиком? К счастью для Джеймса, это тут же переключает внимание Сириуса, и он перестает драматизировать из-за личной жизни Джеймса и Регулуса, а также вмешательства Римуса. Сириус упирается руками в матрас перед собой, наклоняется ближе, а его глаза сияют, а щеки розовеют. — Так. Вечеринка вчера. Ну, эм… Римус поднялся наверх за сигаретами, и я увидел его, и решил, ну, проверить, все ли с ним нормально… — То есть ты просто проследил за ним в спальню, — с ухмылкой уточняет Джеймс. — Эээ… да. И потом, ну… Мы… поцеловались. Потом еще раз. А потом упали на его кровать… и остались там, — рассказывает Сириус, едва сдерживая огромную улыбку. Джеймс так счастлив, что просто не может сдержаться — он бросается на своего лучшего друга. Сириус, конечно, готов к этому и принимает удар с тихим «уф», прежде чем они оба с грохотом заваливаются наполовину с кровати. Фыркая и хихикая, они кое-как забираются обратно, пока случайно не разбудили Римуса или Питера. — Да, блин, наконец-то, — говорит Джеймс, настолько довольный, что готов пробежать круг вокруг школы прямо сейчас. Сириус прикусывает губу. — Да. Ну, то есть… да. Но еще… что мне теперь делать? В животе у Джеймса неприятно екает. — В смысле, что тебе теперь делать? — Мы, эээ… Мы не особо разговаривали, понимаешь? — признается Сириус. — Я понятия не имею, считает ли Римус, что это была разовая акция. Честное слово. Эти два идиота просто сведут Джеймса в могилу. Ну конечно, Римус и Сириус просто так поцеловались, повалялись в кровати, а теперь будут два года ломать голову, что это значит. Джеймс, откровенно говоря, уже сыт этим по горло. Он сказал, что не будет лезть, но он полезет. По полной программе. Полностью. С головой влезет в эту чертову кашу. — Сириус Орион Блэк, — говорит он, крепко хватая его за плечи. — Завтра ты поговоришь с Лунатиком и скажешь ему, чего ты хочешь. Что он тебе нравится и что ты хочешь с ним встречаться. Ты меня понял? Звук, который издает Сириус, не совсем человеческий. Это скорее жалобный всхлип, который вполне мог бы издать Бродяга. — Сказать ему что, простите? — Ты меня слышал, — твердо говорит Джеймс. — Ты скажешь ему, что чувствуешь. Сириус выглядит по-настоящему испуганным. — Почему это не может сделать он? Скажи ему, чтобы он сказал мне, что чувствует. Проблема решена! Честно говоря, это далеко не худшая идея, которая когда-либо приходила Сириусу в голову. Но проблема в том, что Джеймс откровенно теряется, потому что и Сириус, и Римус испытывают катастрофические трудности с выражением своих чувств. Один — из-за жестокой семьи и всего эмоционального багажа, который с этим идет. Другой — потому что он, помимо всего прочего, еще и чертов оборотень, да к тому же носит в себе вечное чувство неполноценности, потому что связался с тремя богатыми парнями. Римус гордый и вечно терзается чувством вины. Он, возможно, лучше Сириуса понимает свои эмоции, но при этом не выносит самой мысли о том, чтобы показать уязвимость, так что с выражением чувств у него все так же плохо. А Сириус… ну, Сириус есть Сириус. Неуверенный в себе и уверенный одновременно — в этом есть смысл, если ты его знаешь, поверьте Джеймсу — и настолько старается казаться невозмутимым, что уже забыл, как разбираться в собственных эмоциях. — Борода Мерлина в огне, — обреченно вздыхает Джеймс. — Я даже не знаю, кто из вас хуже. — Это еще что значит? Джеймс падает обратно на подушку, театрально вздыхая, уставившись в балдахин над кроватью. — Это значит, что ты либо найдешь способ сказать Римусу, что ты к нему чувствуешь, либо ты в жопе, дружище. Потому что он даже хуже, чем ты. #### День святого Валентина, возможно, еще придется по душе Регулусу, думает он, ускользая от друзей и направляясь на поле для квиддича. Оказалось, что волноваться не стоило — Джеймс взял все в свои руки и организовал подготовку. Видимо, ему действительно нравится этот праздник, и он хочет сделать его особенным для Регулуса. И Регулусу это вполне подходит, потому что одна только мысль о планировании романтического свидания вызывает у него нервную дрожь. Слава Салазару, Джеймс так хорош во всех этих бойфрендских вещах. К тому же, Регулус был занят. Он всегда занят, но в последнее время его список дел пополнился по-настоящему опасными пунктами, и это неизбежно повысило ставки. С тех пор как дневник дал ему инструкции по открытию Тайной комнаты, он только и делает, что исследует способы убийства василиска. К слову, это непростая задача. Совсем непростая. Он написал в дневнике всего один раз, просто для вида. Притворившись Эвелин, он сообщил Тому Риддлу, что нервничает из-за Дня святого Валентина и что открытие Тайной комнаты придется немного отложить. Риддлу это не понравилось, и он попытался… Регулус не уверен, что именно он пытался сделать. Это было слишком похоже на одержимость, только дневник пытался овладеть телом четырнадцатилетней девочки, а Регулус — шестнадцатилетний парень и, к тому же, злой гений. В этот раз это не сработало, но он поспешно захлопнул дневник и с тех пор его не открывал. На всякий случай. Черт. Он зашел слишком далеко. Глубоко вздохнув, Регулус выпрямляет плечи. Сегодня он не собирается думать о Томе Риддле, Тайной комнате или крестражах. Он дал себе обещание — насладиться этим вечером и на время забыть обо всех мучительных мыслях о том, что скоро должно случиться. В конце концов, он и Джеймс ждали шанса повторить ту самую прогулку на метле с октября. Он заслуживает — они оба заслуживают — чтобы этот вечер стал особенным, и Регулус не собирается портить его мыслями об их неизбежном расставании. Сегодня вечером он делает вид, что все в порядке, что он просто очередной ученик, наслаждающийся свиданием со своим парнем. В кладовой для квиддичных принадлежностей Регулус на мгновение задерживается, поправляя шарф и проверяя, плотно ли застегнуто его пальто. Температура уже ниже нуля, а в воздухе будет еще холоднее. На уголках его губ играет легкая улыбка. Иногда Регулусу до сих пор трудно поверить, что это — его жизнь. Что Джеймс Поттер — его парень. Он помнит, каким себя чувствовал в тринадцать-четырнадцать лет, ненавидя себя за этот тайный, болезненный интерес к Джеймсу. Помнит, как зациклился на Барти, когда Джеймс начал вести себя как идиот из-за Лили Эванс. Помнит, как перерос свою увлеченность Барти, но так и не смог забыть Джеймса. Прошедшие несколько месяцев были настоящим подарком. Регулус не настолько горд, чтобы это признать. Будто кто-то там, наверху, увидел его страдания и решил дать ему передышку. Исполнил все мечты маленького Регулуса — до этого момента, когда он стоит здесь, в ожидании свидания с Джеймсом в День святого Валентина. — Ого, — выдыхает Джеймс, появляясь в дверном проеме. — Ты потрясающе выглядишь. Регулус лениво отталкивается от стены и неторопливо приближается к нему, наблюдая, как взгляд Джеймса скользит по его телу, а кадык заметно дергается, когда тот сглатывает. — Это же свидание, да? — спрашивает он с легкой насмешкой. Джеймс сияет, хватает Регулуса за пальто и притягивает к себе для поцелуя. Регулус мгновенно тает. Когда Джеймс так делает, его мозг неизменно превращается в кисель. Он запускает пальцы в волосы Джеймса, чуть тянет их, заставляя его издать этот восхитительный приглушенный звук. Может, стоит пропустить полет и сразу перейти к стадии срывания одежды, размышляет Регулус. — Даже не пытайся, — шепчет Джеймс, отрываясь от его губ. — Я ждал этого момента месяцами, чтобы показать тебе. — Но ведь в полете мы не сможем делать вот это, — возражает Регулус, проводя языком по нижней губе Джеймса. Как и следовало ожидать, Джеймс резко вдыхает, а затем, к восторгу Регулуса, снова его целует. Джеймс теснее прижимает его к себе, большие ладони сжимают его талию, насколько это возможно через слои одежды. Почему на нем так много одежды? О чем он вообще думал? Они опрокидывают ящик с битами, которые с грохотом разлетаются по полу, и это отрезвляет Джеймса. Он отстраняется, бросая на Регулуса строгий взгляд, который, вероятно, должен означать упрек, но только еще больше его заводит. — Пошли, сейчас же, — говорит Джеймс, отходя на шаг. — Тебе понравится. Обещаю. — Мне уже нравилось, — печально замечает Регулус, но следует за ним. Любопытство пересиливает его желание. Спустя несколько минут Джеймс выводит его на улицу с метлой в руках. Он садится и ждет, когда Регулус присоединится. Не раздумывая, Регулус занимает место позади, обхватывая его за торс. Это отчетливо напоминает, как все изменилось. В первый раз, когда Джеймс предложил ему покататься, Регулус ни за что не хотел уступать контроль. Даже уронил Джеймса на несколько метров вниз, надеясь, что тот признается в розыгрыше. Но теперь, когда они взмывают в воздух, а ледяной ветер кусает его щеки, Регулус испытывает только благодарность. Благодарность за то, что Джеймс не сдался. Что он продолжал настаивать и возвращаться на ту крышу. Регулус прижимается чуть ближе, сжимает его крепче. Он любит его, думает он, когда Джеймс направляет их метлу над замерзшим озером и к холмам, сверкающим свежим снегом. Регулус любит Джеймса с такой силой, что она могла бы разрушить мир — или создать его заново. Разве не этого он хотел? Когда был еще мальчишкой, который не знал, что его ждет. Который не боялся мечтать. До крови и костей, до клетки и холода. Было время, когда Регулус запирался в своей комнате, пел Hymne à l’amour и представлял, как однажды узнает, что значит любить кого-то безусловно. Его желание исполнилось. И, хотя он знает, что это его уничтожит, Регулус не может заставить себя сожалеть. Ни об одном мгновении. Он будет хранить их — поцелуи и слова. Ночи в совятне, те, что они проводили в Выручай-комнате. Ощущение объятий Джеймса во сне. Контуры его тела, прикосновения кожи к коже. Он запрет все это в дальнем уголке своей памяти, собрав все хорошие моменты, уместившиеся в жалкие пять месяцев, и будет держаться за них изо всех сил. Ему придется. Когда он окажется в самой глубине тьме, воспоминания о солнце должно быть достаточно. — Мы почти на месте! — кричит Джеймс, чтобы перекричать ветер. — Готов? Регулус кивает, прижимаясь к его плечу, и Джеймс резко уходит вниз. У него внутри что-то странно переворачивается, но он улыбается. Он всегда любил полеты, он любит Джеймса, и сейчас он получает и то, и другое одновременно. На секунду ему приходит в голову, что, возможно, стоило бы обеспокоиться тем, что Джеймс летит прямо к земле. Но он ему доверяет. Больше, чем кому-либо. Поэтому Регулус просто ждет, сердце грохочет в груди, а пальцы крепче сжимаются вокруг торса Джеймса. Он ждет. Между двумя холмами оказывается узкий проход, который Регулус не заметил. Именно туда и направляется Джеймс — вниз, вниз, а затем прямо через этот небольшой каньон. Повсюду лежит снег, сверкающий в звездном свете, будто мир усыпан алмазами. Это красиво. Регулус протягивает руку и проводит в перчатке по снегу, оставляя за собой легкий след, с улыбкой наблюдая за ним. Джеймс снова уходит вниз, и Регулус срывается на счастливый возглас. — У тебя есть палочка? — спрашивает Джеймс. Регулус с трудом вытаскивает ее. — Мы летим в пещеру, — говорит Джеймс, указывая вперед. — Можешь зажечь нам свет, когда будем внутри? Они влетают в темный зев пещеры, мимо свисающих с потолка сталактитов, похожих на острые зубы. Тьма проглатывает их целиком. Джеймс замедляется, зависая в воздухе, а Регулус произносит заклинание, и вокруг них разлетаются светящиеся шары, разгоняя мрак. У него перехватывает дыхание. Как будто они внутри калейдоскопа. Стены покрыты льдом, длинные изящные сосульки спускаются с потолка, а с пола вырастают застывшие когти. Свет преломляется в кристаллах льда и рассыпается вокруг тысячью переливающихся цветов. Под ними раскинулся замерзший пруд — извилистый и томный, исчезающий дальше в пещере. Регулус не знал, что в мире может существовать такая дикая, необузданная красота. Нетронутая ни магией, ни руками магглов. — Тебе нравится? — Джеймс спрашивает его с легкой застенчивостью, мастерски поворачиваясь на метле так, что их колени сталкиваются. — Я… — Регулус потрясенно обнаруживает, что его голос осип. Он вынужден прочистить горло, сглотнуть. — Это самое прекрасное, что я когда-либо видел. — С Днем святого Валентина. Джеймс смотрит на него, наполненный радостью, любовью и надеждой, и Регулус чувствует, будто его разрывает на части — любовь и вина прорываются сквозь его тщательно возведенные стены. Он не может выдержать этот взгляд, поэтому отводит глаза, снова наблюдая за сияющими цветами на стенах пещеры. Грудь сжимается, и он не может дышать. Он не может дышать. Любовь Джеймса давит на него, сокрушает его, и Регулус не может этого вынести, потому что в итоге он бросит ее ему в лицо. Он причинит ему боль, разобьет его, уничтожит единственное по-настоящему хорошее, что было в его жизни. Что подумает Джеймс? Будет ли он оглядываться назад и думать, что все это было игрой? Обманом? Бессмыслицей? Регулус не может этого вынести. Джеймс этого не заслуживает. Джеймс заслуживает лучшего. Он заслуживает кого-то, кто сможет просто быть здесь, в этой пещере, и не рассыпаться под тяжестью всепоглощающей вины за то, что все это время был лжецом. Кто не позволил бы ему влюбиться, зная, что никогда не собирался отдать ему себя полностью. — Рег? — Джеймс спрашивает мягко. — Что случилось? Черт. Регулус задыхается. Он не может. Не может продолжать врать. И тут возникает страшная мысль. А что, если ты скажешь ему правду? Нет. Нет. Джеймс никогда не позволит Регулусу подвергнуть себя такому риску. Никогда не будет стоять в стороне и наблюдать, как он делает то, что задумал. Захватывает Наследие. Пробирается в ряды Пожирателей смерти. Убивает людей. Регулус собирается убить много людей. Джеймс никогда не позволит этому случиться. Он может представить себе, как это будет. Джеймс попытается его отговорить. Весь его план рассыплется в пепел от одного лишь тепла убежденности Джеймса. Он скажет Регулусу, что есть другой путь. Черт. Он предложит охотиться за крестражами вместе, и… хорошо. Допустим, они так и сделают. Что тогда? Даже если никто их не поймает — а это уже огромное «если», потому что Риддл опасный волшебник, умеющий читать мысли, — им все равно придется как-то добраться до него. Волдеморт — самый защищенный человек в Англии. Самый могущественный. Дамблдор до сих пор не смог его уничтожить, и Регулус не настолько глуп, чтобы думать, будто он даже не пытался. Ни он, ни Джеймс не сильнее Дамблдора. Дело не в их навыках или возможностях. Дело в методе. Единственный способ добраться до Риддла — стоять прямо перед ним. Быть допущенным внутрь. И Регулус знает, что существует только один способ сделать это. Единственный, который Джеймс не одобрит. Потому что это опасно. Это безумие. Если бы они поменялись местами, Регулус сам бы не позволил Джеймсу сделать это. Он бы скорее умер. Скорее рискнул бы проиграть войну, чем позволил бы Джеймсу попробовать провернуть то, что он собирается сделать сам. Поэтому Джеймс никогда не должен узнать. — Рег, я начинаю немного волноваться, — тихо произносит Джеймс. Сглотнув, Регулус зажмуривается на мгновение. Он не может сказать Джеймсу правду. Но он может… он может расстаться с ним прямо сейчас. Уберечь его от всего остального. Будет ли от этого хоть немного легче? Регулус не знает. Но у них еще есть время, и Регулус — такой эгоист, потому что он хочет его. Каждую последнюю секунду. Когда он открывает глаза, Джеймс все еще смотрит на него с тревогой. Прикусив кончик пальца, Джеймс стягивает перчатку с руки и прижимает ее к щеке Регулуса. Большим пальцем он смахивает слезу, и Регулус моргает. Он не заметил… Он что, плачет? — Эй, — говорит Джеймс, его пальцы такие нежные на лице Регулуса. — Все в порядке. Что бы это ни было, ты можешь сказать мне. Я тебя не заслуживаю. Ты заслуживаешь кого-то лучше, чем я. Но я люблю тебя и не готов тебя отпустить. — Я… это просто слишком, — искренне говорит Регулус. — Слишком много эмоций. И Джеймс, ох. Джеймс Поттер, самая чистая душа на целом свете, думает, что Регулус говорит о хорошем. Думает, что он просто ошеломлен, потому что не может подобрать слов для своих чувств. Джеймс говорит: — Все в порядке, Рег. Я знаю. Я тоже тебя люблю. Тебе не стоит. Пожалуйста, не надо. Возненавидь меня, упрости задачу. Разбей мне сердце, чтобы мне не пришлось разбивать твое. — Иди сюда, — говорит Джеймс, наклоняясь ближе. Регулус подчиняется. Беспомощный. Безнадежный. Он не знает, сколько еще раз ему выпадет шанс сделать это. Поцеловать Джеймса. Смотреть на него, зная, что он его не ненавидит. Поэтому он целует его в ответ — мягко, как песню о любви. — С Днем святого Валентина, — шепчет Регулус в губы Джеймса. Он чувствует улыбку, счастливую дрожь его дыхания. И Регулус надеется, что когда-нибудь, когда гнев утихнет, а мир станет лучше, Джеймс вспомнит эту ночь и поймет, что, несмотря ни на что, Регулус когда-то был всего лишь мальчишкой, который любил другого мальчишку, сидя с ним на метле в пещере.