Only the Brave \ Только для храбрых

Утро восемнадцатого дня рождения прерывается Эваном Розье и Барти Краучем, когда Джеймс находится по пути в Большой зал. Они ловят его взгляд в тот самый момент, когда он собирается войти, и жестом зовут в боковой коридор. Обычно Джеймс никогда бы не пошел на тайную встречу с двумя слизеринцами. Но они – друзья Регулуса. А Регулус не вернулся в Выручай-комнату вчера вечером. Более того, Джеймс проверил карту и нигде его не нашел. Естественно, едва он оказывается перед ними, первое, что слетает с его губ: — Где Регулус? Крауч отводит взгляд, уставившись в точку на стене за плечом Джеймса. Розье оказывается смелее — встречает его взгляд и кривится. — Вчера приехала его мать и забрала его домой. Его отец очень болен. — О. — Да, — отзывается Крауч, будто набираясь храбрости. — Он просил передать, что жалеет, что не смог поздравить тебя лично. Теплая, ноющая нежность разливается по груди. Значит, Регулус узнал, что его отец при смерти, но первым делом подумал о дне рождения Джеймса. — Это значит, что он не вернется до конца каникул? — голос звучит чересчур подавленно, и Джеймс это замечает. Это же естественно, правда? Орион Блэк — его отец. Если тот действительно при смерти, Регулус должен быть рядом. А Джеймсу остается лишь примириться. Но все равно, глупо, эгоистично, он жалеет, что тот ушел так рано. Он будет скучать. Розье и Крауч переглядываются. В их взгляде есть что-то, от чего у Джеймса по спине пробегает холодок. — Верно, — подтверждает Розье. — Вернется после каникул. — Ну, с этим разобрались, — подхватывает Крауч, выглядя так, будто хочет сбежать. — Увидимся, Поттер. Джеймсу требуется минута, чтобы осознать сказанное. Поначалу он слишком зациклен на факте, что Регулус уехал. А потом до него доходит. Щелкает. И он тихо чертыхается. В Большом зале как всегда шумно. Джеймс пересекает зал, лавируя между длинными столами, в сторону своих друзей, которые уже набивают рты едой, будто голодали целую вечность. Когда-то ему это нравилось. Ощущение, что за ним наблюдают, когда он идет по коридору вместе с Сириусом. Он чувствовал себя важным. Заметным. Как же глуп был тот, юный Джеймс. Это не показывает твою важность. Важность, это не взгляды через зал от людей, которые знают только его лицо и количество забитых голов. Не популярность. Не накопленные отработки ради имиджа. Важность — это видеть, как глаза Регулуса загораются, когда Джеймс говорит, что любит его. Это слышать тихие вздохи и стоны, когда он его целует. Это болтовня о маггловских изобретениях и долгие разговоры о музыке, которая им нравится. Это делиться друг с другом даже самыми будничными мелочами, будто это нечто особенное. Это создавать уют и счастье в комнате, спрятанной от всего мира, и понимать, что достаточно просто быть рядом с любимым человеком. Вот что важно. Вот что Джеймс желает каждому найти. И именно за это он будет воевать. Ради всех, кто заслуживает шанс узнать, что по-настоящему ценно. Как любовь меняет человека и делает его лучше. Он будет сражаться за это. Потому что ничто другое этого не стоит. Как только Джеймс опускается на скамью рядом с Сириусом, в зал врываются совы. Ежедневный пророк шлепается прямо в тыквенный сок Питера, расплескав его во все стороны. Олив вскрикивает и поспешно отодвигается, чтобы не намочить одежду.  — Да чтоб меня, — бурчит Питер, размахивая палочкой, чтобы убрать беспорядок. — Это буквально их единственная работа, казалось бы, можно с этим справляться и по лучше. — Пит, у тебя тут сок, — замечает Олив, протягивая салфетку и вытирая каплю с его щеки.  — Спасибо, — он качает головой. Уши у него чуть розовеют.  — О, черт.  Все поворачиваются к Римусу, который схватил газету, едва она приземлилась. Он вцепился в нее, сжимая так сильно, что бумага едва не трещит, а глаза сузились от напряжения.  — Что теперь? — устало спрашивает Сириус.  Будто весь зал затаил дыхание. В последнее время газета словно явилась из самого ада — переполнена настолько ужасными новостями, что мало кто решается просто взять и прочитать ее, как это делает Римус.  Молча, не отрываясь от страницы, Римус поднимает взгляд и встречается глазами с Джеймсом. И тот сразу все понимает.  Он придвигается ближе к Сириусу, слегка прижимая ногу к его ноге. Сириус бросает на него хмурый взгляд, но не отстраняется. Он никогда не отказывается от прикосновений, когда в них есть утешение, даже если не знает, почему его утешают. До тех пор, пока Римус не протягивает ему газету.  Вместе они читают заголовок. В ПАМЯТЬ ОРИОНА БЛЭКА (1929 – 1978) Статья — напыщенная, почти абсурдная ода жизни Ориона Блэка. Джеймс даже не пытается ее читать, ему неинтересно. Вместо этого он наблюдает за лицом Сириуса, пока тот бегло проходится глазами по колонке. На словах о том, что Орион Блэк оставил после себя жену и сына, лицо Сириуса искажается в гримасе.  Джеймс мягко обнимает его за плечи и тихо спрашивает. — Ты в порядке?  Сириус опускает газету и смотрит в сторону слизеринского стола, где группки студентов склоняются над своими экземплярами.  — Где Реджи?  — Вчера приехала Вальбурга, — шепчет Джеймс так, чтобы слышал только он. — Она забрала его домой.  — А, — Сириус моргает чуть быстрее, чем нужно. — Ну… значит, он знает.  Это моя работа — защищать его, говорил Сириус Джеймсу. Он мой младший брат.  И вот, он сейчас узнает о смерти отца, и первым делом думает не о себе, а о Регулусе.  Джеймс уже открывает рот, собираясь что-то сказать, но тут Сириус резко вскакивает. Проводит рукой по лицу, словно собираясь с мыслями, затем прикрывает ладонью подбородок, оглядываясь по сторонам. И, не говоря ни слова, уходит из-за стола.  — Тебе стоит пойти за ним, — говорит Римус. — Иди. — Нет, — отвечает Джеймс. — Это должен быть ты. Сейчас я напоминаю ему о Регулусе, и это не помогает. Он заслуживает шанс оплакать отца сам, если захочет. Это должен быть ты.  Римус на секунду выглядит потерянным, будто не может представить себя в качестве источника утешения. Но потом берет себя в руки, решительно кивает Джеймсу, встает и бросается вслед за Сириусом с выражением такой решимости, будто идет не парня утешать, а отправляется на битву.  Джеймс жует тост, мысли его заняты тревогой за Регулуса, когда на место, которое только что освободил Сириус, опускается Лили. За ней следуют Доркас и Марлин, усаживаясь рядом. Лили застенчиво улыбается ему, но затем замечает газету и ахает.  — О нет, — тихо говорит она. — Он…  — Что? — Марлин заглядывает через плечо. — О. Черт. Доркас, Рег.  Доркас быстро пробегает статью глазами, сглатывает.  — Значит, он уехал домой?  — Да, — подтверждает Джеймс. — Крауч и Розье сказали мне утром. Он уехал вчера. Я не знаю, успел ли он попрощаться.  — Это… очень грустно, — шепчет Лили, моргая слишком часто.  — Он справится, — уверенно говорит Доркас, хотя в ее глазах появляется тень, которой раньше не было. — Рег сильнее, чем кажется.  Марлин кривит лицо так, будто считает, что Регулус и так кажется вполне крепким, но ничего не говорит. Джеймс частенько забывает, что мало кто знает, каким мягким он может быть. Каким бережным.  — Он… Я не уверен, насколько он был близок с Орионом, — тихо произносит Джеймс, опасаясь, что их подслушают. — Насколько это по нему ударит, я имею в виду.  — Не сказать, что они были очень близки. Но это все равно его отец, — отвечает Доркас. — Но он справится. Орион давно болел. Рег знал, что это случится.  — Ненавижу, что не могу быть рядом с ним, — признается Джеймс, чувствуя, как горло сжимается от эмоций, которые он пытается загнать внутрь. — Я должен был быть там, правда? Держать его за руку или что-то в этом роде.  — Эй, — мягко говорит Лили, осторожно касаясь его руки. — Он знает, что ты был бы там, если бы мог.  — Нужно устроить вечеринку, когда он вернется, — заявляет Марлин. — Чтобы поднять ему настроение.  По какой-то причине Доркас передергивается всем телом. Странно, ведь Джеймс думает, что идея на самом деле неплохая. Он знает, что в некоторых культурах действительно так делают, вместо унылого прощания в честь ушедшего, веселятся и выпивают. Может, Регулусу бы это понравилось. Хотя Орион Блэк вряд ли сделал что-то, что стоило бы отмечать. Да и в любом случае — вечеринка никогда не бывает лишней. Прямо сейчас Джеймс бы не отказался от выпивки.  Доркас тяжело вздыхает, потирает виски пальцами, а затем закатывает глаза к потолку.  — Ты говоришь так, будто нас не ждет ЖАБА, дышащее в затылок!  А. Черт. Джеймс стонет.  — Тебе обязательно было напоминать про ЖАБА? Лили сразу начинает нервничать — прикусывает губу, барабанит пальцами по столу. Будто внутри всех них щелкает переключатель. Любое упоминание предстоящих экзаменов заставляет семикурсников впадать в панику, потому что до сих пор было так просто делать вид, что ЖАБА — это что-то туманное, далекое, ждущее их где-то в неопределенном будущем.  Теперь уже не такое далекое.  С горечью Джеймс думает, что ему, наверное, стоит быть благодарным за то, что Регулус уехал на неделю и останется дома на все пасхальные каникулы. Это единственный шанс хоть как-то заняться учебой.  Кроме того, это даже полезно. Если он загрузит себя делами, время пойдет быстрее, и Регулус скорее вернется. Худшее, что он может сделать, это сидеть без дела и страдать от того, что его парень далеко, и он не может его увидеть. — Лили, — говорит он с наигранным вздохом. — Я слышал, ты ведешь учебную группу по подготовке к ЖАБА на Пасху. Где записаться? #### Похороны его отца — это пафосная церемония, без малейших сентиментов. Все, кто хоть что-то значит в магическом мире, приходят отдать дань уважения человеку, который сам ни к кому уважения не испытывал. Здесь почти все главы семей Священных Двадцати Восьми, их безупречные, подогнанные по фигуре траурные мантии шуршат по мраморному полу, пока они бесшумно перемещаются по бальному залу поместья Блэков.  Последний раз, когда Регулус здесь был, он ускользнул в паб вниз по дороге, где какой-то маггл ему сказал, что он красивый, и пристрастил его к сигаретам. Регулус отчаянно хочет сейчас выйти покурить. Но он не может. Это не запрещено, но на это косо смотрят, потому что сигареты — маггловское изобретение.  Поместье Блэков стоит в сельской глуши, занимая сотни акров земли, которые никто не использует. Регулус никогда не спрашивал, почему Вальбурга предпочитает площадь Гриммо, почему ей захотелось жить в таунхаусе, когда можно было обосноваться в поместье. Но ей так хотелось, и поэтому они живут в Лондоне, а не здесь, в пустоте, где нет ничего и никого. Кроме маленького паба в конце дороги.  Все это длится часами. Часы вежливых улыбок, кивков. Пожатий рук. Регулус все это время проводит с каменным выражением лица. Он именно такой, каким его хотят видеть. Сдержанный. Трагически красивый в черных траурных одеждах, стоящий у гроба своего отца, пока Вальбурга тихо и изящно плачет. Регулус подозревает, что ее слезы наигранные, но ничего не говорит.  Есть много вещей, о которых он не говорит, когда встречается взглядами и пожимает руки людям, которые не подозревают, что их ждет. Многие из Священных Двадцати Восьми уже присоединились к Тому Риддлу. Большинство из них носят метку на предплечье. Регулус воспринимает похороны отца как поход в зоопарк. Он наблюдает, он учится. Отмечает сжатые челюсти и натянутые улыбки. Вычисляет искренние. В уме составляет карту, кто с кем в союзе и как тщательно это скрывает.  Когда отец наконец похоронен, и Регулус возвращается на площадь Гриммо, он совершенно вымотан. Спина ноет от того, что он весь день держался идеально прямо, а отполированные, дорогие туфли врезаются в ступни уже добрых пару часов.  — Кикимер, — говорит Регулус, выходя из камина впереди матери. — Я поужинаю у себя в комнате. Сегодня я не буду ужинать с матерью.  Не то чтобы ей было дело. Они сидят за одним столом, но не вместе. Для этого им пришлось бы признать присутствие друг друга. Завести хоть какой-то разговор.  — Да, молодой хозяин, — отвечает Кикимер, кланяясь так низко, что его длинные уши касаются пола.  Позади Регулуса из камина выходит Вальбурга. К его досаде, она пришла не одна. За ней следуют Беллатриса и Родольфус Лестрейнджи. А затем и Люциус Малфой с Нарциссой, которая еще несколько месяцев будет Блэк.  — Мать, — холодно произносит Регулус. — Я не знал, что этим вечером у нас гости.  Беллатриса разражается пронзительным смехом.  — Какой милый, — щебечет она. — Даже чересчур вежливый. Она хлопает его по плечу. Регулусу приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы не отшатнуться.  — Просто скажи, что не хочешь нас здесь видеть.  — Отлично. Я не хочу вас здесь видеть. Уходите. Губы Люциуса дергаются, и Регулус заставляет себя встретиться с ним взглядом, мельком обменяться пониманием. Беллатриса, совершенно не замечая напряжения и, кажется, не испытывая ни малейшего беспокойства, проносится мимо него к гостиной, ее юбки шуршат при каждом шаге.  Вальбурга молча уходит в сторону кухни, но Регулус слышит, как она отдает приказы Кикимеру — на этот раз с оттенком почти отчаянной резкости в голосе. Родольфус просто наблюдает, развлекаясь происходящим, а вот Нарцисса… нервничает.  Цисси никогда не нервничает.  Проглотив ком тревоги, который внезапно застрял в горле, Регулус собирается с силами.  — Белла, — окликает он ее. — Я сказал, уходите.  — О, крошка-кузен, — отвечает она, оборачиваясь через плечо. И только теперь Регулус понимает, что она шла вовсе не в гостиную. А к входной двери. — Это не тебе решать.  — Это мой дом, — резко отрезает Регулус, чувствуя, как по его позвоночнику ползет липкий страх, как зверек, вылезающий из норы. — И я здесь решаю.  Люциус встает рядом. Наклоняется ближе — так, что Регулус чувствует его парфюм. Что-то дорогое, чуть сладкое, навязчивое.  — Он здесь, — шепчет Малфой.  Нет.  Этого не может быть.  Слишком рано.  Регулус не может дышать. Не может пошевелиться. Не может крикнуть Белле, чтобы остановилась. Чтобы не трогала дверь. Чтобы не открывала.  Беллатриса распахивает дверь площади Гриммо и с восторженным криком бросается на пол.  — Милорд! Добро пожаловать!  На пороге, в черных мантиях, которые не имеют ничего общего с трауром, стоит Том Риддл. Он переступает через распростертую Беллатрису, даже не взглянув на нее, шипит. — Встань.  Он останавливается у лестницы, его темные, пугающе нечеловеческие глаза скользят по рядам отрубленных голов эльфов домовиков, служивших роду Блэков. Тишина сгущается вокруг, как туман, пока все ждут, когда он заговорит. Сделает хоть что-то.  Регулусу тошно.  Зачем они его так подставляют?  Он же уже согласился. Сказал, что сделает это. Что примет метку. Он доказал себя. Зачем менять дату? Что это вообще значит? У него должно было быть несколько дней, чтобы подготовиться. Смириться. Это очередное испытание? Проверка на прочность, чтобы застать его врасплох и посмотреть, сломается ли он? Возможно. Но Регулус не может его провалить. Слишком многое поставлено на карту. Слишком многое зависит от него. — Регулус Блэк, — произносит Том Риддл, наконец поднимая на него взгляд. Ледяной страх растекается по позвоночнику, проникает внутрь, сковывает движения, вынуждая дрожать. Но он не дрожит. Он борется. Он хозяин собственного тела, и страх не возьмет над ним власть. Он подчинит его себе. Поэтому Регулус лениво поднимает глаза, словно ему попросту лень приложить усилие, и встречает взгляд лорда без тени робости. — Милорд. Риддл делает небрежный жест, который Беллатриса разумеется, сразу понимает. — Здесь, Милорд. Гостиная подготовлена. — Я сначала поговорю с юным Регулусом, — сообщает Риддл, заходя в комнату. Он даже не смотрит, идет ли тот за ним. Разумеется, идет. Никто не возражает. Никто не спрашивает почему. Регулус на мгновение задумывается, беседовал ли Темный Лорд со всеми остальными до того, как даровал им свою метку. Что-то в том, как Родольфус раздраженно сжимается и изо всех сил пытается это скрыть, подсказывает ему, что нет. Скудный свет из окон гостиной падает на лысый череп Риддла. Регулус цепляется за этот образ. За его странную внешность. За его уродство. Так легче не думать о страхе, парализующем тело, превращающем кровь в лед, а колени в желе. — Говорят, ты лучший зельевар, которого когда-либо обучал Слизнорт, — ровно произносит Риддл. Это не похвала. Это факт. — И ты продемонстрировал навыки, превзошедшие мои ожидания, во время испытания. Регулус молчит. Он достаточно хорошо понимает, как устроены люди, жаждущие власти. Риддлу не нужны его мысли. Ему нужно его почтение. Его страх. Он хочет марионетку, за нити которой сможет дергать своими уродливыми пальцами. Но у Регулуса другие планы. Если он собирается подняться — а он собирается, — то не может позволить Риддлу счесть его слабаком. — Скажи мне, — Риддл начинает медленно кружить вокруг него, как стервятник, засекший добычу, — чего ты хочешь, Регулус Блэк? — Что ж, — отвечает он, ловко балансируя на грани между дерзостью и вызовом. — Я весь день на ногах. Снять туфли сейчас в приоритете. В комнате воцаряется напряженная тишина. Риддл застывает. Ошеломленный. Регулус затаивает дыхание. Опасная ставка. Но он ее сделал. Теперь остается только сыграть до конца. — Ты слишком умен, чтобы это было простым идиотизмом, — наконец замечает Риддл, вновь останавливаясь перед ним, изучая его лицо. — Так ты непокорен или амбициозен? — Амбициозен, Милорд, — спокойно отвечает Регулус и впервые кланяется Волдеморту по-настоящему. Риддл удовлетворенно хмыкает и вновь начинает кружить вокруг него. Регулус выпрямляется. Мгновение тянется бесконечно. Затем, едва заметно сузив глаза, Риддл произносит: — Скажи мне правду, пока я не вырвал ее из твоей головы, мальчишка. Чего ты хочешь? — Я хочу того, что по праву мое, — отвечает Регулус. — Дом Блэков. И волшебный мир, в котором это все еще имеет значение. Чистота крови, порядок и равновесие, которые были нарушены теми, кто стремится осквернить магию. — Я не думаю, что это все, чего ты хочешь, — резко бросает Риддл, направляя на него палочку. — Ты лжешь мне, мальчишка? Ты знаешь, что я делаю с теми, кто меня разочаровывает? Удерживать свое тело в спокойном состоянии требует по-настоящему ужасающего самоконтроля. Регулус так напуган, что его пальцы жаждут дрогнуть, горло сжаться. Воздух кажется слишком редким, он вдыхает его с усилием, но сохраняет спокойствие.  Держи себя в руках.  — Я не лгу, Милорд, — говорит Регулус, когда Риддл вновь оказывается перед ним, и смело встречает его взгляд. — Я хочу всего этого, но правда в том, что есть нечто большее. Я хочу власти. Я хочу славы. Я хочу, чтобы мое имя запомнили.  В глазах Риддла вспыхивает триумф. Он останавливается, опускает палочку. Выражение на его нечеловеческом лице остается жестким, но теперь в нем есть удовлетворение.  — Интересно, мальчик, не станешь ли ты для меня проблемой? — задумчиво произносит Риддл. — Молодой и амбициозный. Талантливый. Умный. Что же нам сделать, чтобы это не ударило тебе в голову?  Глаза Волдеморта холодны, но еще не пусты. Он чего-то хочет, а желание требует искры. Оно извращенное, но оно есть — амбиции, стремления. И Регулус не питает иллюзий, будто сможет манипулировать Томом Риддлом. Он не может. И даже не пытается.  Но он может его обмануть. И делает это.  — Для этого уже поздно, — ровно отвечает Регулус. — Но вы это уже знаете, Милорд. Я никогда не смогу превзойти вас, да и не хочу. Я лишь хочу стоять рядом.  — Рядом со мной? — Риддл переспрашивает, и, к облегчению Регулуса, в его голосе звучит скорее интерес, чем гнев. — Ты знаешь, сколькие бы убили за эту честь?  — Да. Но я бы за это умер, Милорд. А они?  Риддл резко втягивает воздух. Попался.  Регулус видит, как меняется его восприятие. Перед ним теперь не угроза, а молодой человек, которого можно лепить, как глину. Не опасность, а ресурс. Это заманчиво, он знает. Риддл был один всю свою жизнь. Сирота. Регулус понимает, что такое страх быть брошенным, и не стесняется использовать это даже против самого Темного Лорда.  — Каждому мастеру нужен ученик, — мягко говорит Регулус. — И я не вижу большей чести, чем служить вам и учиться у вас, Милорд.  А затем он опускается на колено — но не так, как Беллатриса, с театральной страстью. Он становится на колено, как рыцарь перед своим королем. Торжественно. Без лишнего пафоса. Это не спектакль.  — Встань, — произносит Риддл, и в его голосе слышится возбуждение. — Встань, юный лорд Блэк.  Регулус поднимается. Риддл взмахивает рукой, двери гостиной распахиваются. В комнату входят Беллатриса, Родольфус, Люциус, Нарцисса и его мать. Беллатриса переводит взгляд с Регулуса на своего Лорда с подозрением. Она умирает от любопытства узнать, что между ними произошло, Регулус в этом не сомневается.  — Он готов, Милорд? — спрашивает Вальбурга, одновременно надеясь и опасаясь ответа.  Если бы Том Риддл умел улыбаться, выражение на его лице сейчас можно было бы назвать именно улыбкой. Он так уродлив, напоминает себе Регулус. Он сломан. И я его убью. Осторожно, сохраняя на лице нейтральное выражение, привычную маску холода, которую он освоил давным-давно, Регулус ждет ответа Риддла.  — Он готов. Твоя рука, Регулус, — подтверждает Риддл, вновь поднимая палочку.  Даже его палочка уродлива.  Это детский взгляд на вещи, Регулус понимает. Но он держится из последних сил и делает все, чтобы сохранить самообладание. Чтобы пережить это, каким бы неожиданным это ни было.  С послушной преданностью он закатывает рукав, обнажая левую руку. Во рту пересохло, а в животе уже давно поселился глухой, сжимающийся комок. К счастью, пальцы не дрожат, когда он отводит ткань в сторону, открывая кожу.  — Что это? — спрашивает Родольфус.  Регулус чувствует, как контроль ускользает. Звезда. Она заметно поблекла, но все еще видна. Джеймс нарисовал ее на той неделе.  — Это просто… — Ужасно, но ему приходится прочистить горло. Беллатриса, Вальбурга и Риддл тут же сужают глаза. Проглотив ком в горле, Регулус тянется глубже, к тому, что дает ему силу.  Он хозяин своего тела. Он командует им, и оно подчиняется. Нет страха. Нет грусти. Есть только амбиции.  Прости меня, думает он.  Помни меня, желает он.  Люби меня не смотря ни на что, надеется он.  Глупец. Нет ничего разрушительнее надежды. И все же он цепляется за нее, даже когда разыгрывает спектакль.  — Моя девушка нарисовала, — пожимает плечами Регулус. — Забыл об этом. Это не имеет значения.  Беллатриса восторженно взвизгивает. — Ты не говорил, что у тебя есть девушка!  — Беллатриса, — резко одергивает ее Риддл.  — Прошу прощения, Милорд, — почтительно кланяется она, но когда выпрямляется, явно довольная, подмигивает Регулусу.  Регулус протягивает руку. Риддл берет ее, его пальцы, похожие на когти, сжимают запястье. Он не стриг ногти годами, думает Регулус с отвращением. Его прикосновение холодное. Рептильное. Но он не вздрагивает. Не дрожит.  Он стоит, выпрямившись, и смотрит, как Риддл поднимает палочку, подносит ее кончик к его коже. Так близко к звезде Джеймса.  И вдруг Регулус ощущает, будто его заживо хоронят. Будто он складывает все, что любит, в коробку, опускает в землю. Забрасывает землей. Прячет. Глубоко. Глубоко. Глубоко, туда, где никто не найдет.  Под шестью футами земли нет воздуха. Легкие начинают ныть, грудь трескается изнутри. Кости. Кровь. Холод. Такой холод. Боль, ледяная, жалящая, распространяется, как мороз. Это то, на что он подписался. Боль. Регулус знал, что она придет, знал с самого начала — с того самого момента, когда Джеймс появился на крыше совятни, а Регулус не столкнул его вниз. Он посмотрел боли в глаза и сказал: «Да, бей меня так сильно, как только можешь». И теперь он не может уклониться.  Стал бы он, если бы мог? Регулус так не думает. Если больно — значит, это было важно. Потому что это было чудесно, безрассудно, волшебно, именно так, какой бывает настоящая любовь. Любовь, которую строят веками. И она у него была. Он ее чувствовал. Этого должно быть достаточно.  — Клянешься ли ты в верности мне, Регулус Блэк?  Прости меня.  — Да, клянусь.  — Клянешься ли ты соблюдать священные законы чистоты, переданные нам Салазаром Слизерином?  Я люблю тебя.  — Да, клянусь.  — И принимаешь ли ты этот знак на своей коже, чтобы он связал тебя со мной на всю вечность?  Это для тебя. Для тебя. Для Доркас. Для Сириуса.  — Да, — произносит Регулус, вбивая последний гвоздь в крышку гроба. — Да, Милорд.  Палочка резко вонзается в кожу. Больно. Риддл произносит заклинание, но Регулус его не слышит — боль, как штормовая волна, накрывает его с головой. Он не может бороться. Не может сопротивляться. Все, что остается, это чувствовать и пытаться выжить.  Регулус держится. Его ноги подгибаются. Его кожа словно плавится. Болит все.  Терпи.  Он терпит. Держится. Смотрит Риддлу в глаза, пока тот наблюдает за его страданиями, пока черные узоры вгрызаются в его кожу, навсегда его клеймя. Тонкие черные линии окутывают звезду, и Регулус смотрит, как она исчезает под уродливым черепом. Змеей. Джеймса больше нет на его коже, и на его месте — зло, с которым Регулус будет заодно, чтобы защитить тех, кого любит.  Невозможно, но боль становится еще сильнее. Регулус прикусывает язык, ощущает вкус крови. Слезы застывают на его ресницах, но он не моргает. Не дает им упасть.  Терпи.  Риддл отпускает его, убирает палочку, но боль остается. Регулус позволяет себе лишь прерывистый вдох, затем выпрямляется, опускает руку, делая вид, будто его кожа не раздирается слой за слоем острым лезвием.  — Милорд, — выдавливает он.  — Я свяжусь с тобой, — говорит Риддл, а затем выходит за дверь и исчезает прежде, чем кто-то хоть что-то успевает сказать или сделать.  Наступает напряженная тишина. Несколько мгновений никто не двигается, пока все не убеждаются, что Волдеморт действительно покинул площадь Гриммо.  Регулус первым выходит из оцепенения. Он бы предпочел сохранить самообладание, пока не останется один, но это попросту невозможно.  Обессиленно опускаясь в кресло, он издает короткий, сдавленный вздох боли — и тут же замечает, как Беллатриса буквально светится от удовольствия.  — Он не упал в обморок, — объявляет она и протягивает руку вперед, словно объясняет какую-то элементарную истину, а не восторгается пытками, свидетельницей которых только что стала. — Я же говорила, что у моего крошки-кузена есть все, что требуется.  — Поздравляю, — лениво говорит Родольфус.  — Регулус, выпей! — восклицает Люциус, уже наливая в бокал.  — Что значит, я не упал в обморок? — сквозь стиснутые зубы спрашивает Регулус, едва справляясь с болью, пульсирующей в руке.  — Люциус и Родольфус оба упали, — ухмыляется Беллатриса. — Я, конечно, нет. В крови Блэков есть сила и стойкость.  Плащ Салазара на шесте. Если бы Регулус знал, что разрешено терять сознание, он бы так и сделал. С трудом выпрямляясь, он отказывается от бокала, который протягивает ему Люциус. Его предел достигнут. Он больше не в силах находиться среди этих людей.  Хватит.  — Темный Лорд ушел. Это мой дом, — твердо говорит он, пристально глядя на Беллатрису, которая уже надула губы, предугадывая, к чему это идет. — А теперь проваливайте к черту.  И, к его огромному облегчению, они уходят. #### Пасхальные каникулы выдались довольно скучными. Все семикурсники остаются в замке, оккупировав библиотеку, чтобы в последний момент натаскать себя перед экзаменами. Мародеры погружаются в рутину, которая выглядит примерно так:  Проснуться. Позавтракать. Громко жаловаться на бессмысленность существования по дороге в библиотеку. Учиться. Поныть еще немного по дороге на обед. Пообедать. Раздражать всех вокруг жалобами на то, как несправедливо, что им приходится учиться, по дороге обратно в библиотеку. Опять учиться. По пути в Большой зал выдавать ужасные, но полные облегчения шутки о том, что на сегодня с учебой покончено. Поужинать. Создавать хаос в гостиной до тех пор, пока кто-нибудь не пригрозит устроить кровавую бойню. Лечь спать.  Повторить.  Сириус быстро оправился от нахлынувшего на него уныния из-за семьи. Что бы ни сделал Римус — а Джеймс предпочитает не знать подробностей — это сработало. Как и Джеймс, Сириус пришел к выводу, что пока он далеко, он ничего не может сделать для Регулуса, так что остается только ждать его возвращения. Сам факт смерти отца его не слишком взволновал. Все его беспокойство было о младшем брате.  Для Джеймса единственный способ выпустить пар — это квиддич. С приближением финальных матчей в мае и с кубком на кону он через день гоняет на изнурительные тренировки оставшихся в школе игроков своей команды.  Марлин, ненавидящая зубрежку так же сильно, как и мародеры, благодарна за возможность хоть немного развеяться. В первую же пятницу каникул она пыталась уговорить всех устроить вечеринку, но была жестко осажена Лили, которая превратилась в злого библиотекаря и твердо намерена испортить всем веселье.  Во вторник второй недели размеренную рутину мародеров нарушает сам Дамблдор. К шоку и тайному удовольствию Джеймса он получает записку во время завтрака с просьбой немедленно явиться вместе с друзьями в кабинет директора.  Они даже не заканчивают есть.  Когда они входят в кабинет Дамблдора, Джеймс невольно задумывается, неловко ли сейчас Сириусу и Римусу. Они не были здесь с тех пор, как Сириус… ну. С тех пор, как он сделал то, что сделал. Джеймсу не нравится об этом думать, потому что, если что-то прощено, значит, об этом надо забыть. Иначе какой смысл? Если они будут этот поступок припоминать Сириусу всю его жизнь, то могли бы и вовсе не прощать.  Решительно улыбнувшись, Джеймс приветствует Дамблдора.  — Профессор, — говорит он. — Мы пришли, как только получили ваше сообщение.  Дамблдор тоже улыбается под своей внушительной бородой. — Я ценю вашу оперативность, джентльмены. Боюсь, мне придется попросить вас об одолжении. Да, еще рано, и вы пока лишь младшие члены Ордена, но мы немного… перегружены и нуждаемся в помощи.  Спина Джеймса напрягается, а в животе образуется тугой узел. Ему хочется взглянуть на Сириуса, но он не осмеливается. Их ведь не должны были отправлять на задания так рано. Кингсли так говорил. Но… какая разница? Они все еще будут молоды летом. Будут молоды, когда придет Рождество. Следующим летом тоже будут молоды.  Они будут молоды слишком долго, чтобы это могло их остановить. Судя по всему, к тому времени, как им исполнится двадцать, война достигнет своего апогея.  Нет. Джеймс решает прямо здесь и сейчас. Ждать нет смысла. Война уже стучится в дверь, и если он не откроет, ни для кого не останется надежды.  — Что от нас требуется, сэр? — спрашивает он, и за его спиной его трое лучших друзей встают по стойке смирно — как те маленькие солдаты, которыми они стали. *** Они в Брайтоне.  На одной из самых широких улиц Лейнса, между антикварной лавкой и магазином виниловых пластинок, прячется паб. Он расположен в красивом здании, белые стены, деревянные балки, и в этот вечер четверга там полно народу. Четверо друзей стоят в тени напротив входа, их цель — бар Белый кролик. Сириус и Римус курят, ссутулившись, пытаясь защититься от пронизывающего ветра, гуляющего по улицам Лейнса. Мантия Джеймса спрятана в рюкзаке, вместе с несколькими мгновенно заживляющими зельями — на всякий случай.  Это разведка. Дамблдор четко велел не вступать в бой, если только не будет угрозы их жизням. И все же Джеймсу нестерпимо хочется схватиться за палочку. Его сердце бешено колотится с тех самых пор, как они покинули школу через камин в кабинете Дамблдора, очутились в доме другого члена Ордена, а затем трижды аппарировали, чтобы сбить с толку любого, кто мог бы за ними следить.  — Ладно, — говорит Римус, бросая окурок на землю и раздавливая его носком ботинка. — Заходим поодиночке и растворяемся в толпе. Смотрим, есть ли тут кто-нибудь подозрительный.  — А как мы поймем? — нервно спрашивает Питер, сжимая пальцы. Он выглядит так, будто его вот-вот стошнит.  — С помощью этого, — говорит Джеймс, доставая из кармана четыре маленьких камня. — Дамблдор сказал, что они нагреются, если засекут следы магии. Это маггловский паб, так что если они на кого-то среагируют, то стоит присмотреться к нему внимательнее.  — А мы их сами не активируем? — уточняет Сириус, беря камень.  — Поэтому мне нужно привязать их к вам, — объясняет Джеймс, доставая палочку. — Идите сюда.  Он по очереди касается палочкой рук друзей и их камней, тихо бормоча заклинание, которому научил его Дамблдор. Закончив, убирает палочку обратно в карман и отводит плечи назад.  — Камни не предупредят нас о присутствии вампиров, так что все равно нужно быть начеку, — напоминает Джеймс, повторяя то, что им уже говорил Дамблдор.  — Постоянная бдительность! — произносит Сириус, довольно правдоподобно пародируя Грюма.  Они все тихо смеются. Джеймс понимает, что это просто нервы. Несколько секунд они глубоко дышат, позволяя морскому ветру, гуляющему по улицам Лейнса, придать им храбрости. Джеймсу хочется, чтобы отсюда был виден океан.  — Может, для начала просто сделаем круг по пабу, чтобы понять обстановку? — предлагает Сириус. — Встретимся у барной стойки, сверимся и решим, что делать дальше. Можем притвориться, что заказываем выпивку.  — А что пьют магглы?  — Пиво, вроде? — говорит Джеймс.  — Закажи кружку, и все будет в порядке, — добавляет Римус.  — Я возьму на себя сад, — предлагает Питер. — Вы все равно не сможете быстро добраться до заднего двора.  Разумно, учитывая, что Питер самый низкий и незаметный из них. Вход на задний двор находится в конце набитого до отказа паба. Спереди стоит несколько длинных столов с лавками. Мужчины сидят, обхватив ладонями массивные кружки с пивом, сигареты зажаты в уголках их губ. Пепельницы на столах уже давно переполнены. — Будь осторожен, — Джеймс предостерегающе кивает Питу.  Тот отвечает легким кивком, и с небольшой дрожью, первым исчезает в темноте.  — Я беру на себя левую часть, — говорит Римус. — Сириус, бери правую. Джеймс, твоя часть — бар у входа.  Довольно быстро становится ясно, что в той части паба, за которой Джеймс должен присматривать, нет ни одного волшебника. Все здесь просто пьянствуют в свое удовольствие, громко болтая и смеясь, словно никакой войны вовсе нет. В их мире, размышляет Джеймс, ее и правда нет.  Камень в его кармане не реагирует, когда он, пробираясь сквозь толпу, едва заметно задевает людей, бормоча пустые извинения. Женщина останавливает его, кокетливо хлопая ресницами.  — Угостишь меня выпивкой? — спрашивает она.  Вежливо, но твердо, он отказывает. И — что удивительно — мужчина рядом с ней тут же наклоняется поближе.  — Тогда, может, я тебя угощу?  Джеймс моргает, пытаясь осознать происходящее. Насколько он знает, магглы ничуть не менее предвзяты, чем волшебники, в подобных вопросах. Вдалеке мелькает мысль: может, это место — некое убежище? Но он тут же отбрасывает ее. Ну уж нет, Пожиратели смерти не стали бы устраивать встречу с вампирами в гей-баре.  — Спасибо, но нет, — решительно отвечает он.  Мужчина пожимает плечами, и вскоре они с женщиной растворяются в толпе в поисках новой жертвы для соблазна.  Питер уже сидит у стойки и качает головой, когда Джеймс оказывается рядом. К счастью, за шесть лет они научились общаться без слов — иначе давно бы попались. Послание Питера понятно без лишних объяснений: волшебников нет. Вампиров тоже.  Они не смотрят друг на друга, не показывают, что знакомы, просто два случайных человека, стоящих в очереди за выпивкой. Следом появляется Римус. Он зависает прямо у них за спиной, изображая раздраженное нетерпение — будто ему до смерти надоело ждать свой заказ.  — Пусто, — тихо бросает он. — Где Бродяга?  — Еще не вернулся, — отвечает Джеймс в тот же момент, когда бармен обращается к нему.  Он заказывает кружку лагера — просто потому, что человек рядом с ним только что заказал то же самое. Звучит очень по-маггловски. Бармен кивает, наполняет стеклянный бокал. Обычное пиво. Не сливочное, не зачарованное, просто пиво. Могло быть и хуже, решает Джеймс, делая глоток.  Питер заказывает то же самое. Прислонившись к барной стойке, Джеймс бросает взгляд на Римуса.  — Видишь его?  Сириус не должен так задерживаться. Но и времени прошло недостаточно, чтобы паниковать так, как паникует сейчас Джеймс. Просто... все это впервые. Их первая настоящая миссия. Все по-настоящему. И если честно, он дико боится. С того самого момента, как Дамблдор предложил им это задание.  Проходят еще несколько минут — достаточно, чтобы Джеймс осушил полбокала, лишь бы чем-то занять руки. Рядом Питер выглядит так, будто вот-вот лишится чувств.  Где Сириус? Джеймс уже на грани. Его глаза мечутся из стороны в сторону с максимально возможной скоростью. Римус, самый высокий из них, тоже обшаривает взглядом толпу.  И вот — Римус что-то замечает.  Что бы это ни было, ему это не нравится. Он застывает, сжимая губы в жесткую линию. Янтарные глаза вспыхивают обещанием боли и насилия. Джеймс мгновенно ставит кружку на стойку и тянется за палочкой.  — Что? — тихо спрашивает он, делая шаг ближе.  В толпе, туда, куда смотрит Римус, образуется крошечный просвет. Всего на мгновение, но этого хватает, что бы бросить взгляд. Джеймс замечает Сириуса. И, к его полнейшему потрясению, Сириус, кажется... флиртует с женщиной. О, черт. Какого хрена?  Джеймс быстро проскакивает мимо Римуса пробираясь сквозь толпу, пока тот не успел устроить сцену. Он чувствует, что Римус идет следом. Это глупо — так явно его преследовать, привлекая внимание к тому, что они здесь вместе, когда они так старались этого не показывать. Но Джеймс слишком хорошо знает Римуса, чтобы попросить его остаться.  Выбравшись из самого плотного столпотворения, Джеймс опирается на колонну и переводит дыхание. Он доверяет Сириусу. Он знает, что Сириус слишком верен Римусу, чтобы это было чем-то серьезным. Значит, у него есть причина.  С тревогой он следит за происходящим, пытаясь разобраться, какого хрена делает Сириус. А делает он это в своем стиле: нависает над женщиной, упершись рукой в стену у нее над головой, и смотрит на нее так, что Джеймсу хочется отвернуться.  — Какого хрена он творит? — шипит Римус, вибрируя от ярости. Джеймс никогда не видел его таким раздраженным. — Кто эта…  И тут женщина улыбается Сириусу и прикусывает нижнюю губу, обнажая клыки.  — Черт, — шепчет Джеймс. — Он нашел вампира.  Римус напрягается рядом с ним. Полностью застывает, как будто стоит ему двинуться хоть на миллиметр — он взорвется и устроит сцену. Но его поза слишком угрожающая, чтобы остаться незамеченной. Он стоит прямо с краю толпы, сжатыми в кулаки руками, стиснутой челюстью, глазами, полыхающими яростью и… ревностью. А тем временем вампирша облизывает губы и придвигается к Сириусу чуть ближе. Черт. Если кто-то на них посмотрит, сразу поймет, что что-то не так. Римус слишком очевидно переживает. Слишком эмоционально. А Сириус флиртует с чертовым вампиром. Если их раскроют, в первую очередь в опасности окажется именно он.  — Римус, ты слишком палишься, дружище, — шепчет Джеймс, хватая его за руку. — Встань ближе ко мне, развернись боком.  — Что?  — Ты хочешь, чтобы она догадалась и убила Сириуса?  Римус тут же подчиняется. Теперь они вдвоем наблюдают, как женщина цепляет пальцем пояс джинсов Сириуса. Римус издает сдавленный звук. Тогда Сириус улыбается ей — голодно, смело, без намека на стеснение.  — Я убью ее, — спокойно заявляет Римус, словно говорит, что собирается заказать еще одну кружку пива, а не планирует убийство.  — Нет, не убьешь, — твердо отвечает Джеймс. — Это варварство, а ты лучше этого. Ты знаешь, что Сириус просто притворяется.  Небольшой рывок со стороны вампирши, и ее тело прижимается к Сириусу. Она поднимает лицо, так близко, что стоит ему чуть двинуться вперед, и их губы соприкоснутся. Римус низко рычит. Это звук хищника, и Джеймс жалеет, что вообще когда-либо услышал нечто подобное от своего друга.  Преграждая ему путь рукой, Джеймс шепчет:  — Подожди. Римус. Подожди.  Римус оборачивается к нему с глазами, полными гнева:  — А ты бы подождал? Если бы это был Регулус?  Учитывая, что Регулус в лучшие времена едва умеет флиртовать со своим собственным парнем, идея, что он использовал бы соблазнение в качестве метода шпионажа, кажется маловероятной. Но сейчас Римусу не нужен этот ответ.  — Сириус знает, что делает, — настаивает Джеймс. — Доверься ему.  Неохотно Римус рычит, но отступает. Тем временем Сириус наклоняется ниже, и они видят, как он что-то шепчет вампирше на ухо. Она смеется. Что бы он ни сказал, это помогает ей принять решение. Она отталкивается от стены, берет Сириуса за руку и ведет его через бар прямо к выходу.  Они следуют за ними.  Когда они уже почти на улице, из ниоткуда появляется Питер. Он выглядит бледным.  — Двое волшебников только что вышли из паба, — сообщает он. — Камень среагировал, я поймал их на выходе.  Они выскальзывают наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как два волшебника сворачивают в один из переулков, а вампирша утаскивает Сириуса в темный закоулок за пабом.  — Черт, — бормочет Джеймс.  — Я превращусь и прослежу за волшебниками, — предлагает Питер. — В темноте меня никто не заметит. Я подслушаю, о чем они говорят, а потом Дамблдор сможет посмотреть мои воспоминания, чтобы мы ничего не упустили.  — Отличный план.  Питер довольно кивает. — А вы убедитесь, что Сириус не помрет.  Быстро вытащив мантию-невидимку, Джеймс командует. — Римус, со мной. Питер, не вступай в контакт. Что бы ни случилось, не превращайся. Оставайся крысой и будь осторожен.  — Понял, — отвечает Питер, затем ныряет под стол, притворяясь, что что-то уронил, и больше не появляется.  Римус и Джеймс спешат в переулок, в котором исчезли Сириус с вампиршей. Ловким движением рук Джеймс набрасывает на них мантию, как раз в тот момент, когда они сворачивают за угол. Осторожно, чтобы не выдать себя звуком, они двигаются дальше. Римусу приходится идти согнувшись, так как теперь он слишком высок для мантии. Вампирша прижала Сириуса к стене, но, похоже, никакой опасности он не чувствует. Он выглядит так, будто его совершенно не волнует происходящее. Волосы небрежно отброшены в сторону, кожаная куртка расстегнута, открывая белую футболку. Лениво, с какой-то насмешливой грацией, он проводит пальцем с массивным кольцом вверх и вниз по руке вампирши. Она что-то ему говорит.  Просто. Говорит.  Черт возьми. Он хорош.  Что бы она ни рассказывала, по выражению лица Сириуса Джеймс понимает — это ценная информация. Именно то, что им нужно узнать. Хитрый засранец. Против своей воли, Джеймс испытывает восхищение. Только Сириус Блэк мог бы выудить планы Темного Лорда, флиртуя с вампиром.  Быстрый взгляд на Римуса — и без слов они решают подобраться ближе, чтобы подслушать. В какой-то момент Сириусу придется найти способ выйти из ситуации, а как отреагирует вампирша, неизвестно. Все знают, насколько непредсказуемы их перепады настроения.  — Так что, видишь, это просто гениально, — заигрывая мурлычет она. — Мир у твоих ног, стоит только протянуть руку. Что скажешь?  Сириус облизывает губы, приподнимает бровь.  — Я убежден процентов на восемьдесят.  — Всего на восемьдесят? — она накручивает прядь волос на палец.  Она что, дует губки? Меч Годрика Гриффиндора на дне озера. Бесстыже, Сириус цепляет пальцем воротник ее футболки.  — Покажи мне этот твой дом. Отведи меня туда, — говорит он низким, бархатистым голосом.  Джеймса поражает странность происходящего. Он никогда в жизни не слышал, чтобы Сириус так звучал — и до этого момента даже не осознавал, насколько счастлив был в своем неведении. Это просто… неправильно. Теперь он знает, как звучит флиртующий Сириус, и откровенно шокирован этим фактом. Еще один неприятный кусок информации, о котором он предпочел бы не знать.  — Не бесплатно, — томно произносит вампирша, потягивая за ремень его брюк.  И вот в этот момент Джеймс осознает, что Римус не дышит. Но он не может повернуться, чтобы проверить его состояние, потому что Сириус наклоняет голову, а женщина явно в восторге. Ее губы приоткрываются, клыки поблескивают, она вытягивает шею, приближаясь к его коже… О нет. Нет. К черту это.  Джеймс бросается вперед.  В этом нет необходимости. Женщина визжит, клыки в считанных сантиметрах от кожи Сириуса. Рука Римуса сжимается в ее волосах. Он отрывает ее с такой силой, что ее крик внезапно обрывается. Вампиры физически сильнее обычных волшебников. Ни Джеймс, ни Сириус не смогли бы просто взять и поднять женщину за волосы, а затем швырнуть ее через весь переулок, как тряпичную куклу.  С глухим ударом и отчетливым звуком тела, встречающегося с кирпичной стеной, она в нее врезается и оседает на землю без сознания. — Мерлинова борода, Лунатик, — Сириус моргает, все еще в шоке.  — Какого хрена ты творил? — рычит Римус.  — Я добывал информацию!  — Она собиралась тебя укусить, — вставляет Джеймс. — Ты совсем рехнулся?  — Джеймс, — говорит Римус, не отводя взгляда от Сириуса. — Обезвредь вампиршу, пока она не очнулась.  Страх — это не то чувство, которое Джеймс обычно испытывает к Римусу. Но он бы солгал, если бы сказал, что по его спине не пробежала ледяная струйка, когда он услышал этот опасный, сдержанный голос.  Фыркая, Джеймс колдует веревки и принимается связывать вампиршу. Придется еще и заткнуть ей рот, думает он. Неприятная работа.  — Она не повела бы меня в их логово, если бы я не позволил ей меня укусить, — говорит Сириус, глядя на Римуса. — Нам нужно знать место! Это был отличный шанс.  Краем глаза Джеймс замечает резкое движение. Подняв голову, он видит, что Римус прижал Сириуса к стене и наклонился к нему, будто что-то шепчет. Джеймс не может разобрать, что происходит, но через мгновение Сириус издает странный звук, слишком похожий на стон.  — И больше никто, — рычит Римус. — Ни при каких обстоятельствах, Сириус.  Сириус тяжело дышит, уставившись на него с каким-то странным, затуманенным выражением. Римус делает шаг назад, проверяя вампиршу, и в этот момент Джеймс замечает укус на шее Сириуса.  Твою мать. Римус точно извращенец.  Джеймс фыркает. Он не может сдержаться. У его ног лежит связанная вампирша, его лучший друг только что был укушен своим оборотнем-парнем за то, что флиртовал ради информации, и вся ситуация настолько абсурдна, что у него просто едет крыша.  Не обращая внимания на Джеймса, Сириус тянется к Римусу, бормоча извинения, пока тот не поддается. И вот они уже целуются. Просто так. В переулке за пабом, куда они пришли по заданию Ордена.  Это полное безумие.  Что они вообще делают? Они дети! Эмоционально катастрофичны. Стабильность — не их сильная сторона. Римус чуть не завалил миссию, потому что Сириус не умеет добиваться своего без флирта. А Джеймс даже не знал, что делать. И Питер… — Нам нужно проверить, как там Питер, — внезапно говорит он.  Они все еще целуются.  — Я вот настолько близок к тому, чтобы вас проклясть, — громко заявляет Джеймс, стуча Сириуса по плечу, потому что трогать Римуса сейчас он явно не рискнет. — Эй! Наконец, слава Мерлину, его друзья отрываются друг от друга, и Джеймс тут же встает между ними.  — Ты меня сейчас ужасно раздражаешь, — замечает Римус, темным взглядом все еще буравя Сириуса, который краснеет до ушей. — Просто до невозможности.  — Ах, это я тебя раздражаю? — раздраженно переспрашивает Джеймс. — Мы вообще-то на задании. Тут, между прочим, сраный вампир, Лунатик. Так что я бы очень оценил, если бы ты мог держать себя в руках хотя бы до момента, как мы найдем Питера и вернемся в Хогсмид, чтобы Грюм и Дамблдор смогли допросить пленницу.  Его друзья, смущенно и молча, принимают справедливый выговор и заворачивают вампиршу в мантию-невидимку. Когда она надежно укутана, они выходят из переулка, стараясь выглядеть так, словно ничего подозрительного не произошло.  Мы, наверное, выглядим максимально подозрительно. Как будто только что провели сделку с наркотиками в переулке или что-то в этом духе. Хотя, размышляет Джеймс, это даже лучше, чем то, что произошло на самом деле.  К счастью, Питер находится быстро. Он сидит за одним из уличных столиков паба, сжимая кружку пива. Почти полную. Джеймс догадывается, что он заказал ее исключительно для того, чтобы не выглядеть странно.  — Все в порядке, Пит? — спрашивает он.  — Они планируют что-то большое, — шепчет Питер, голос чуть дрожит. Он выглядит так, будто его вот-вот стошнит. — Нам нужно немедленно сказать Дамблдору. *** Дамблдор и Грюм встречают их в Хогсмиде, в небольшой штаб-квартире на окраине деревушки. Как только они входят в комнату, Грюм направляет палочку прямо им в лица. Честно говоря, Джеймс считает, что это лишнее, но все равно отвечает на случайный вопрос, который Грюм задает ему для проверки. Его друзья делают то же самое.  — Ладно, — Грюм откидывается на стул. — Докладывайте.  — Мы принесли вам подарок, — тут же выпаливает Сириус, не в силах сдержаться. Его преклонение перед Грюмом порой берет верх.  И Грюм, и Дамблдор выглядят впечатленными, когда Джеймс снимает мантию-невидимку с вампирши, надежно связанной и все еще без сознания. Римус с нескрываемым удовольствием оглушил ее заклинанием при первом же признаке пробуждения. — Она рассказала мне много интересного, — самодовольно добавляет Сириус.  — Сэр, — перебивает Питер. — Есть кое-что еще. Это важно. Я подслушал… Там были два Пожирателя смерти. Они что-то замышляют. Кажется, атаку. Они обсуждали региональный финал в Донкастере. В команде из Бернли почти все игроки — магглорожденные. Они этим гордятся. Думаю, это их цель.  — Квиддичный матч? — хмурится Грюм.  — Да, сэр, — Питер кивает, выглядя откровенно облегченным оттого, что Грюм уделяет ему внимание.  — Когда он состоится?  — Как ты заставил ее говорить? — спрашивает Дамблдор, вперив в Сириуса проницательный взгляд голубых глаз.  Джеймсу не нравится, что Дамблдор, похоже, полностью игнорирует Питера, но, с другой стороны, Грюм все еще с ним разговаривает. Наверное, они просто делят обязанности. Это имеет смысл, особенно если учитывать, насколько у Ордена сейчас мало людей. Сириус рассказывает Дамблдору. Без тени смущения. Оказывается, во время обхода он случайно столкнулся с вампиршей и заметил, что она даже не вздрогнула и не пошатнулась. А должна была, ведь Сириус заметно крупнее и физически сильнее.  Когда она подняла взгляд, увидела его лицо и с явным интересом улыбнулась, он решил воспользоваться случаем и пофлиртовать. Ему потребовалось всего две секунды, чтобы понять, что она вампир, а дальше началась игра — нужно было изобразить достаточную заинтересованность, чтобы она всерьез подумала о том, чтобы привести его к себе.  Вампиры обожают превращать людей в своих рабов. Это ни для кого не секрет.  К чести старика, он даже не моргает, услышав, что Сириус соблазнял нежить. Напротив, он явно восхищен его быстрым мышлением и еще больше в восторге от того, что им удалось схватить ее, не привлекая внимания.  — Если Пожиратели смерти их видели, они решат, что они ушли вместе, — говорит Римус, заметно напряженный. — Сириус был очень убедителен. Думаю, ее не будут искать какое-то время.  — Вы проделали поистине выдающуюся работу этой ночью, джентльмены, — похвалил их Дамблдор.  Джеймс чувствует, как его грудь раздувается от теплого ощущения гордости.  — Мы немедленно займемся вампирами. — Вы беспокоитесь, сэр? — спрашивает Джеймс.  — Да, — прямо отвечает Дамблдор. — Темные существа слишком долго подвергались преследованиям и дискриминации со стороны Министерства. Неудивительно, что Волдеморт так легко вовлекает их в свои ряды. Это дает ему численное преимущество и способности, которых у нас нет.  — Альбус, — окликает Грюм, выпрямляясь после разговора с Питером. — Мальчишка прав, это серьезно. Я выдвигаюсь в Донкастер прямо сейчас, соберу команду… — Аластор, — перебивает его Дамблдор. — У нас не так много времени, прежде чем они заметят пропажу этой женщины. Мне нужно, чтобы ты допросил ее. Отправь кого-нибудь другого в Донкастер.  Грюм бросает взгляд на распростертую на полу вампиршу, потом на Питера, затем снова на Дамблдора.  У него новая складка у рта — та, которой не было в октябре, когда Джеймс впервые его встретил. Внезапное осознание пронзает Джеймса — война давит на Грюма, оставляет на нем след.  — Долгопупсы сейчас в Инвернессе, — говорит Грюм. — Я не успею до них добраться.  — Отправь Пруэттов.  — Они в Испании, преследуют одного из моих подозреваемых.  — Аластор, — говорит Дамблдор, и вдруг в его голосе звучит нетерпение. Как будто он устал и просто не хочет с этим разбираться. — Отправь кого хочешь. Но мы должны действовать против вампиров, пока не стало слишком поздно.  — Оставьте это мне, — коротко отвечает Грюм, и на этом разговор окончен. #### Регулус страдает.  Метка на его руке жжет. Безжалостно. Непрекращающаяся боль, от которой не избавиться, не спрятаться, не убежать. Она не оставляет его ни на мгновение. Обжигающая, зудящая, высасывающая из него силы целую неделю — постоянное напоминание о том, что он сделал. О выборе, который он сделал.  К его раздражению, совет Рабастана оказался дельным. Намазывать метку настойкой растопырника помогает. И Регулус делает это снова и снова. В первую неделю у него просто нет сил ни на что, словно эта метка лишила его тело всякой жизненной энергии. А когда становится хоть немного легче, и он уже может стоять на ногах, пусть и с болью в руке, он просто тонет в своем отчаянии.  Две недели Регулус только и делает, что страдает.  Страдает от метки. От боли в груди. От уроков легилименции с матерью, которые он возобновил, как только смог хоть немного держаться на ногах, пусть и шатаясь.  Адские недели, как называет их Регулус. Одни из худших в его жизни.  А потом приходит Эван.  Стук в дверь застигает его врасплох, потому что Вальбурга не утруждается такими вещами, а Кикимер слишком хорошо знает, что не стоит его беспокоить без вызова. Регулус уже собирается заорать на наглеца, чтобы тот валил к черту, когда дверь открывается, и в проеме появляется светловолосая голова Эвана.  — Живой?  Закатив глаза, Регулус приподнимается на кровати.  — Не смешно. Это адски больно.  Эван скользит внутрь, закрывает за собой дверь. Осторожно садится на стул у окна.  — Ты сделал это.  Регулус пожимает плечами.  — Можно посмотреть? — спрашивает Эван.  Абсурдно, но Регулусу хочется сказать нет. Нет, ты не можешь ее видеть, потому что тогда она станет реальной, и я больше не смогу притворяться, что этого не происходит. Но это происходит. И Регулус это знает. Неважно, увидит Эван или нет — реальность от этого не изменится.  Регулус протягивает руку. Эван моргает, потом резко встает со стула и подходит ближе, зависая рядом с кроватью. Он делает резкий вдох — единственное предупреждение перед тем, как у него на глазах начинают течь слезы.  — Какого хрена? — встревоженно спрашивает Регулус.  — Я… О, черт. Черт. Прости, — бормочет Эван, яростно вытирая лицо рукавом, что кажется Регулусу совершенно бессмысленным, потому что слезы продолжают литься.  На протяжении мучительно долгого и крайне неловкого момента Эван пытается взять себя в руки. Шмыгает носом, растирает лицо, быстро моргает, будто это поможет остановить слезы.  — Что это, блин, было? — наконец спрашивает Регулус, когда понимает, что истерика Эвана вроде бы пошла на спад. — Мне страшно, Рег, — шепчет он, будто это секрет. — Я в ужасе. Мой отец ведет себя так, будто все уже решено. Будто я получу метку. Будто я присоединюсь к нему. А потом есть Барти… Он просто одержим этой идеей. Он так этого хочет, Рег. Хочет отомстить отцу. А я люблю его и не хочу его подводить, но мне семнадцать. Я… я не знаю, хочу ли я этого.  Я не знаю, хочу ли я этого. Слова попадают Регулусу в самое сердце, впиваются в грудь, как дротики в мишень. Он не винит Эвана за его страх. Не винит за чувство безысходности. Но он ненавидит его за то, что он сказал это ему.  Потому что Эван может бояться метки и того, что она значит, но он может получить ее вместе с тем, кого любит. Он сможет получить ее и разделить это с отцом. Он сможет вернуться домой и притвориться, что Барти просто друг, не опасаясь, что его мать раздробит ему череп и заглянет внутрь. Эван примет метку, и ему это будет не нравится, но он сохранит свое счастье рядом.  Регулус без раздумий поменялся бы с ним местами.  — Что бы ты делал, если бы не получил ее? — спрашивает Регулус, просто чтобы что-то сказать, ошарашенный всей ситуацией.  — Не знаю. Но именно поэтому мне так тяжело. Мне нужно время подумать об этом. Я должен переживать из-за ЖАБА, проверять, достаточно ли у меня баллов. Есть миллион вещей, которые я мог бы сделать. Это… черт. — Эван тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу. — Наверное, я сейчас кажусь тебе ребенком.  — Ты им и кажешься, — бесстрастно отвечает Регулус.  Эван морщится, потом качает головой, будто пытаясь стереть момент, который только что произошел.  — Прости. Я вообще-то хотел спросить, как ты держишься? Отец сказал, что похороны были идеальными.  Регулус не считает, что похороны вообще могут быть идеальными — сама их природа противоречит этому. Но мистер Розье есть мистер Розье, и внезапно проявлять эмоциональную чуткость в его возрасте он точно не начнет.  — Все нормально, — говорит Регулус. — Он давно болел. Так лучше.  Эван кивает с серьезным видом, будто это имеет для него смысл. Регулус не добавляет ничего больше. Разговор о мертвом отце почти не на много лучше, чем экзистенциальный кризис его друга. Сдвинувшись на кровати, Регулус жестом указывает на куртку, висящую на крючке за дверью.  — Достань мне сигарету, а?  Если мать вломится в комнату, он свалит дым на Эвана. Не то чтобы она делала это так уж часто в последнее время. Похоже, единственное, чего Вальбурга хотела от Регулуса, — это чтобы он принял метку. Как только он прошел испытание, выдержал все, она отступила. Она по-прежнему его мать — невыносимая, жестокая и просто раздражающая старая ведьма, — но она больше не роется в его вещах и не нарушает его личное пространство.  А еще он становится все лучше в окклюменции и легилименции — теперь он вышвыривает мать из своей головы все быстрее и все чаще мельком видит ее мысли. И это чертовски приятно.  — Уф, скучаю по Барти, — говорит Эван. — Он теперь постоянно курит. Это все вина Римуса. Барти потащили в Норвегию — точнее, его мать, которая решила устроить себе настоящий отпуск, подальше от его отца, вечно пропадающего на работе. Оказывается, у них там есть родня. И хоть Барти ненавидит отца, к матери он всегда испытывал слабость, так что особо не сопротивлялся и поехал с ней. — Это чертовски странно, что ты называешь его Римусом, — замечает Регулус. И ведь правда. Ну какого черта? Как так получилось, что это стало нормой? Почему Римус это вообще терпит? Но факт остается фактом, иногда можно застать их троих у теплиц, где они сидят вместе и курят. Это… странно. — Мы друзья. — Да ну? Эван драматично хватает воздух, делая вид, что ужасно задет.  — Что, ты думал, только тебе позволено входить в доверие к гриффиндорцам? Регулус закатывает глаза и выпускает тонкую струю дыма.  — Я не втираюсь в доверие. Я просто сплю с одним из них. — Ну-ну, продолжай себя убеждать, — бормочет Эван. Регулус бросает на него жесткий, колючий взгляд.  — Что ты сейчас сказал? — Да брось, Рег. Мы же все понимаем. Ты не просто спишь с ним, — Эван скрещивает руки на груди. — Ты его любишь.  — Что?  — Ну, просто… Зачем скрывать? Зачем врать нам? Ты же понимаешь, что мы с Барти тебя не осудим? — Эван…  — Нет, серьезно. Как мы можем тебе доверять, если ты сам нам не доверяешь? Это нормально — любить кого-то, Рег.  Нет. К черту это все. Не сейчас. Не тогда, когда на его руке выжжена метка, когда череп и змея стерли звезду, которую когда-то рисовал Джеймс. Эван может пойти к черту. — Мне больше нравилось, когда ты рыдал, как ребенок, — резко бросает Регулус. С какой стати Эван лезет в его комнату и заводит разговор о Джеймсе? Эван — это Эван. Он не Пандора, у которой хотя бы есть оправдание в виде ее проклятых снов. Он не Барти, который, конечно, безумен, но был его первым другом и получает за это пожизненный иммунитет. И он точно не Доркас — единственная, кто когда-либо узнает правду. — Рег… — Пошел к черту, Эван, — отрезает Регулус. Эван тяжело вздыхает и поднимается с кресла. — Знаешь, если ты будешь и дальше всех отталкивать, однажды останешься совсем один. Дверь тихо щелкает, закрываясь за его светловолосым другом, оставляя Регулуса в постели — с рукой, пульсирующей от дикой боли, и с пустотой в груди, которую он не знает, как заглушить. Метка уже начала шелушиться, словно первый слой его кожи оказался неспособен выдержать эту тьму. Мрачно усмехнувшись, Регулус сдирает тонкую полоску кожи двумя пальцами. Как змея, думает он, испытывая слабое, почти болезненное веселье от всей этой абсурдности.  А. Черт.  Он откидывается обратно на подушки и тянется за флаконом сонного зелья. С тех пор как он получил метку, он выпил все свои запасы. Как только боль утихнет, придется сварить еще. Много. К тому же, нужно перебрать фамильные реликвии до возвращения в школу — он смутно помнит, что среди них может быть нечто полезное для его связи с Доркас, а ему необходимо это найти. Не говоря уже о том, что нужно продолжить исследования. Существует неизвестное количество крестражей, которые он обязан найти и уничтожить. У него столько дел. Но не сегодня. Сегодня Регулус просто хочет забыться во сне.  И он засыпает. #### Это удивительно, думает Джеймс, стучась в кабинет МакГонагалл, как чья-то реакция на человека может так резко измениться не по его вине. Из-за войны и своего положения как главы факультета МакГонагалл теперь вынуждена сообщать ученикам плохие новости. И из-за этого люди больше не смотрят на нее с уважением и легким страхом, теперь в их взглядах лишь недоверие и ужас, словно это она решает, чья семья будет разрушена следующей.  Пару месяцев назад Джеймс бы даже не задумался, почему его вызвали в кабинет МакГонагалл в воскресное утро. Он бы просто решил, что это связано с квиддичем, и весело припрыгал бы к Минни.  Но сегодня, как бы он ни старался оставаться оптимистом, в глубине души он знает, что дело совсем не в квиддиче.  Дверь открывается, и Джеймс заходит в кабинет. Он любит МакГонагалл. Их Минни. Она строгая, суровая, но позволяла мародерам уходить от наказания за такие проделки, за которые давно стоило бы исключить. Иногда она даже подсовывала им печенье вместо выговора — правда, только когда их наказывали за защиту других учеников.  — Поттер, — произносит она, и Джеймс вдруг осознает, насколько она устала.  Сердце глухо стучит у него в груди. Первая мысль — о матери. Эффи. Теплая, добрая, любящая объятия Эффи Поттер. Она не может погибнуть. Если бы это случилось, мир бы изменился. Он бы почувствовал это. Тогда его отец? Флимонт. Монти, как его называют друзья. Его герой. Человек, который научил его летать на метле и который всегда повторял, что быть мужчиной — значит любить, чувствовать и не бояться этого. Он тоже не может погибнуть. Джеймс отказывается в это верить.  Собравшись с духом, он встречает взгляд МакГонагалл.  — Профессор?  — С твоими родителями все в порядке, Джеймс, — говорит МакГонагалл, и Джеймс с таким облегчением оседает в кресло, что его это даже не смущает.  — Простите, — он выдыхает, ощущая невероятное облегчение. И ему даже не стыдно это признать. — Простите. Просто… Вы приносите плохие новости.  В камине горит огонь, отбрасывая по комнате дрожащие тени. По каменному полу, по пушистому ковру. Джеймс любит кабинет МакГонагалл. У него столько теплых воспоминаний, связанных с этим местом, с друзьями. Но теперь этот кабинет стал символом утрат.  МакГонагалл печально кивает.  — Боюсь, у меня действительно плохие новости. Просто… Честно говоря, я даже не знаю, как сказать это.  Джеймс никогда не видел, чтобы Минерва МакГонагалл теряла самообладание. Но сейчас, сидя перед ним, она явно не может подобрать слова. За очками ее глаза чуть моргают, а руки сомкнуты на столе. Сделав глубокий вдох, она пробует снова.  — Вчера вечером произошла атака, — начинает она, и Джеймс так резко напрягается, что мышца на спине, которая беспокоила его с пятничной тренировки, простреливает болью до самого затылка.  — Региональный матч в Донкастере? — шепчет он. МакГонагалл ошеломленно смотрит на него.  — Откуда вы это знаете, Поттер?  — Дамблдор…  — Ах, — говорит МакГонагалл, и выражение такого явного неодобрения на ее лице заставляет Джеймса дважды моргнуть, чтобы убедиться, что он не галлюцинирует. — Ясно. Атаку частично удалось предотвратить, Министерство было предупреждено, и нападавших схватили. Но, к сожалению, не раньше, чем был нанесен ущерб. Есть жертвы.  — Жертвы? — голос у него тонкий, как бумага, но это все, что он может выдать. Он не может вспомнить никого, кого знал бы на той игре. Но ведь в этом и дело, да? Ты всегда думаешь, что это не про тебя и не про твоих, пока это тебя не коснется.  — Мисс Бейтс и ее семья, — МакГонагалл сглатывает и прочищает горло. — Я сообщу остальному факультету, но подумала, что вы, как ее капитан и друг, могли бы сказать команде лично.  Джеймсу требуется пугающе долго времени, чтобы сложить воедино, о ком она говорит. Он привык звать своих игроков по именам — ведь они семья. Они работают вместе, как единый механизм. Бейтс. Бейтс.  Когда понимание наконец накрывает его, Джеймс цепляется в край кресла, чтобы не отшатнуться, словно если отдалится от МакГонагалл, он сможет все исправить.  Олив.  Его охотница.  Олив.  Девушка Питера.  Черт.  Джеймс не помнит, как попрощался с МакГонагалл. Не помнит, как дошел до гриффиндорской башни, пересек гостиную, поднялся по ступеням в свою спальню. Где-то в уголке сознания останется смутный, размытый образ его собственной руки, зависшей над дверной ручкой слишком долго, прежде чем он, наконец, заставил себя на нее нажать.  Для Джеймса все это сливается в один момент: вот ему говорят, что Олив мертва, а вот он уже стоит в своей спальне, глядя на Питера и пытаясь найти слова.  — Джеймс? — Питер поднимает голову от книги, которую читал на своей кровати. В его голосе беспокойство.  Полог на кровати Римуса отдернут, и тут же Сириус спрыгивает с нее, на этот раз одетый, к счастью, и теперь тоже смотрит на Джеймса с тревогой.  Он не знает, что отражается у него на лице. Скорбь? Боль? Отчаяние? Или все сразу? Джеймс хочет вернуться назад и сделать все по-другому. Хочет, чтобы он заставил команду остаться на каникулах для тренировок. Хочет, чтобы не уговаривал игроков ходить на матчи, чтобы учиться у других. В конце концов, это не имеет значения. Джеймс может хотеть чего угодно. Олив Бейтс все равно мертва, и теперь он должен сообщить об этом своему лучшему другу.  — Питер, — говорит он, прочищая горло. Его руки дрожат. — Мне нужно… Я… случилось кое-что.  — Ты в порядке?  Мгновенно его окружают три человека, которые сразу же услышали тревогу в его голосе. Он так их любит. Всех троих — Римуса, со всеми его шрамами и грузом на плечах. Питера — с его вниманием к деталям и тихой, но неизменной поддержкой. И Сириуса.  Черт. Джеймс, эгоистично и чудовищно, рад, что ему не приходится сообщать эту новость Сириусу. Он не уверен, что вообще когда-либо смог бы разбить сердце Сириуса, даже косвенно.  Эта мысль наполняет его таким стыдом, что хочется содрать с себя кожу, как будто это поможет смыть вину за то, что это приносит ему облегчение. Ведь сейчас он разрушит жизнь Питера. Не Сириуса. Это ужасно. Но это так. И Джеймсу придется с этим жить.  — Случилось кое-что, — говорит он, и его голос вязнет, словно слипшиеся страницы. — Эта… атака. Она произошла. И, эм, МакГонагалл позвала меня к себе в кабинет, потому что, ну…  Он зажмуривается, делает вдох. Потом еще один. Нужно сказать это. Дрожащими губами он выталкивает слова:  — Мне так жаль, Пит. Мне так жаль.  — Я не понимаю, — медленно отвечает Питер. — Мои родители писали мне этим утром. Они были в Корнуолле. Даже не рядом с атакой. — Это… черт. Питер, я… Олив, — слова застревают в горле. — Олив и ее семья были на матче. Они не успели спастись.  — Черт, — пробормотал Сириус, тут же придвигаясь ближе к Джеймсу. Но нет. Сейчас важно не его горе. Важно горе Питера. Но Сириус либо этого не осознает, либо осознает и ему все равно, потому что он первым тянется поддержать Джеймса.  И Питер это видит.  Римус, который умнее своего парня, первым тянет руку именно к Питеру, так что удар получается чуть менее болезненным. Но пугает другое — Питер никак не реагирует. Он просто стоит на месте. Не двигается, не меняется в лице. Только взгляд становится стеклянным, расфокусированным.  — Кто-нибудь… — начинает он, но осекается и сглатывает. Его глаза начинают блестеть. — Что значит — не успели?  — МакГонагалл сказала, что атаку удалось отбить, а нападавших схватили. Но недостаточно быстро, чтобы избежать жертв, — бесцветным голосом повторяет Джеймс.  Питер медленно кивает, сжимая губы в тонкую линию. Он сглатывает снова, затем делает рваный вдох. Все еще кивает, словно проговаривает что-то самому себе в голове. Джеймс ждет. Люди горюют по-разному, а сейчас они потеряли девушку Питера.  Джеймс не может позволить своему горю стать больше, чем горе Питера. Он не имеет на это права. Он был капитаном Олив, он ее ценил. Но не так, как Питер. И то, что он чувствует все так ярко, так сыро, так пронзительно, что его буквально выворачивает наизнанку, не дает ему права затмевать Питера. Джеймс всегда громче. Всегда эмоциональнее. Он никогда не стесняется своих чувств. Но сейчас это не то, что нужно Питеру. Поэтому Джеймс держится. Держит все в себе и ждет. — Знаете, — говорит Питер, отводя взгляд и часто моргая. Он проиграл битву со слезами, и теперь они катятся по его щекам, стекают по подбородку. — Я уверен, что сказал Дамблдору, что это важно. Что на кону были жизни.  — Они отправили кого-то, — пробует Сириус. Это неправильные слова.  — Они отправили второсортную поддержку, — огрызается Питер. — Дамблдор хотел заручиться поддержкой вампиров, и это было для него важнее всего. Ему не было никакого дела до того, что я сказал, что на этот матч пойдут толпы людей. Он знал, что могут быть жертвы. И ему было плевать!  — Питер, я не могу представить, что ты сейчас чувствуешь, — твердо говорит Римус. — И твое горе абсолютно справедливо. Но у Дамблдора просто нет людей, чтобы спасти всех. Это не его вина. Виноваты Пожиратели смерти, которые устроили это.  — Но я сказал им! — Питер не сдается, сжимается в себе, словно, если станет меньше, боль тоже уменьшится. — Я сказал им. Я сказал им.  А потом он рыдает. Полностью сломанный, он опускается на колени, закрывает лицо руками, и его рыдания вырываются прямо из груди.  — Прости, Олив. Пожалуйста. Нет. Я сказал им. Я сказал им.  Джеймс тоже опускается на пол. Садится рядом с Питером и прижимает его к себе. Держит его, пока тот качает головой, содрогается, плачет. Римус и Сириус неловко устраиваются рядом, стараясь быть как можно ближе.  — Мне так жаль, Питер, — шепчет Джеймс снова и снова.  Проходит какое-то время, прежде чем Питер выдыхается. Когда это наконец происходит, Джеймс поднимает его на руки и укладывает в кровать. Ложится рядом, держит его, потому что если бы все было наоборот, ему бы тоже этого хотелось.  Римус уходит на кухню, чтобы принести еды — ужин сегодня для них не вариант. Сириус предлагает сам рассказать команде об Олив.  Это такая мелочь, но Джеймс чувствует огромную благодарность. Потому что он тоже скорбит. Не так, как Питер, но скорбит. Он знал ее. Выбрал ее в команду. Тренировал, учил уловкам, радовался каждому ее голу. Но у него не было времени все осознать, он слишком занят тем, чтобы помочь Питеру не утонуть в горе.  Мысль о том, чтобы рассказывать обо всем команде, тяжелым грузом висит на плечах, и Сириус… Сириус понимает. Он делает шаг вперед. Забирает часть тяжести с Джеймса, чтобы тот мог продолжать поддерживать Питера.  Позже той ночью они все собираются на кровати Питера, жуют принесенную еду и говорят об Олив. Питер плачет больше, чем говорит, но он хочет слушать. Это была его идея. Он хочет, чтобы о ней говорили. Чтобы Олив помнили не только он, но все.  Люди горюют по-разному, и каждый способ правильный. А Питер скорбит по Олив, разделяя ее память с друзьями. Они не спят всю ночь.