Only the Brave \ Только для храбрых

Для человека, которого пытали и клеймили, морили голодом в детстве и часами запирали в темных шкафах, порог переносимой боли, это нечто далекое. Выше, чем у большинства, как считает Регулус. В конце концов, он не потерял сознание, когда Риддл поставил на нем метку, а это само по себе было достаточно впечатляющим, чтобы даже Беллатриса восхитилась.  Сейчас же Регулус почти уверен, что потеряет сознание.  Дверь в Выручай-комнату закрывается за его спиной, и он обессиленно приваливается к ней, запрокидывая голову. Он знает, что Джеймс не пойдет за ним. Не в этот раз. Точно не после того, что он ему сказал.  Это так жестоко, Рег. Зачем? Если бы Джеймс знал, насколько жестоко. Насколько эгоистично. Потому что Джеймс прав. Регулус знал, что все должно было закончиться, и все равно пошел на это. Потому что он любил Джеймса еще до того, как понял, что такое любовь. И он оказался слаб. Хороший человек, сильнее его, отказал бы Джеймсу с самого начала. Сказал бы «нет». Держался бы подальше. Но Регулус не был ни сильным, ни хорошим. Он просто был собой. А Джеймс смотрел на него, слушал его, брал с собой полетать на гребаной метле. Как он должен был сказать «нет»?  Ты использовал меня. Эти слова ранили. Потому что он не использовал. Не так, как Джеймс думал. Регулус захлебывался своей любовью к нему. Он пал так же сильно, если не сильнее. Он пал первым. Да, он не сказал, что все это временно. Да, позволил чувствам выйти из-под контроля. Но это никогда, ни на секунду, не означало, что его самого это не разрушит. Регулус позволил Джеймсу принять удар, но не было ни одного, который Регулус не принял бы сам. Я уже тебя простил. Черт.  Регулус знал, что он погубит Джеймса. Что разрушит его. Но он не понимал, насколько, пока тот не сказал это. Пока Джеймс Поттер, герой во плоти, не взглянул в глаза Пожирателю смерти и не простил его. Без колебаний. Регулус ненавидит себя за это. За то, что настолько испортил Джеймса. Джеймс всегда заслуживал лучшего. Кого-то, кто не запятнает его душу. Кто не утянет его во тьму. Джеймс заслуживал еще одно солнце, а не искаженные тени. Без Регулуса ему будет безопаснее. Он будет счастливее. Именно поэтому он должен был это сделать так, чтобы Джеймс больше никогда не пытался его вернуть. И все же... Регулус хочет взять все это обратно. Не может. Но хочет.  Это было самым сложным, что он когда-либо делал. Смотреть в глаза Джеймсу и говорить, что он его не любит. Не по-настоящему. Что все это просто подростковая влюбленность, возведенная в абсолют. Что это никогда не значило так много, как казалось.  Регулус стоял в той комнате и смотрел, как солнце гаснет. С каждым ударом он заставлял свет меркнуть все сильнее. Пока чернила метки на его руке не вытянулись вперед и не задушили его окончательно. Выражение в глазах Джеймса, когда он увидел метку, навсегда останется запечатленным в его голове. Это был тот самый момент, когда Регулус понял. Когда увидел, как свет угас за стеклами очков Джеймса. Карие глаза, померкшие от шока, боли и такой глубокой, такой плотной тоски, что ею можно было бы затопить целый мир. И это сделал он.  Он потушил солнце, а затем сам отдался теням. Холод. Боль. Клетка внутри его груди распахнулась, принимая его обратно. Кости, кровь и тишина в бесконечной тьме. Ведь что остается, когда ты сам выключил солнце?  Так должно быть, говорит себе Регулус. Он уже все продумал. Другого пути нет. Он должен это сделать. Должен защитить Джеймса. Найти крестражи и уничтожить их, чтобы Риддл умер. Покончить с войной. Дать своим людям шанс на жизнь.  Для Джеймса. Для Доркас. Для Сириуса.  Регулус входит в свою клетку добровольно. Делает шаг внутрь, вдыхает ледяной воздух. Мороз, как паутина, стелется по его коже, проникает в плоть. Боль знакома ему. Даже утешительна, хоть и не должна быть таковой. Он здесь, и он думает — Да. Я знаю тебя. Я знаю это. Пустота и острые осколки того, что было, но больше не существует.  Ему не нужно много усилий, чтобы запереть дверь и выбросить ключ. Кости, холод, боль. Вы скучали по мне? — хочется спросить. Я по вам — нет. Но я вернулся. Потому что не знаю, как принадлежать чему-то другому.  А потом он идет по коридору, оставляя свое сердце позади, в волшебной комнате, которая больше никогда его не увидит. Потому что он убийца, а зачем убийце возвращаться на место преступления?  Регулус убил солнце. И сделал это осознанно. Сделал это, даже зная, что солнце держало его сердце в своей ладони. Значит, оно умрет вместе с ним.  Преступление и наказание. Регулус заслуживает каждую каплю боли, что несет теперь. Он не будет от нее прятаться. Он примет ее. Будет нести ее как свой щит, как точильный камень для своего разума. Агония, что льется из его сердца с каждым шагом.  Каждое слово, сказанное Джеймсу сегодня ночью, было лезвием, прорезающим его ребра, как кинжал. Из ран льется кровь — алая, теплая, гуще воды, но такая же влажная. Регулус давится ею, задыхается, пока слезы не наворачиваются на глаза, и он не оседает на пол в заброшенном туалете Плаксы Миртл, уткнув голову в колени, а призрак зависает над ним, пока он плачет.  И если Миртл не понимает его бормотания, если ей любопытно, о чем это он, про солнце, тени, клетку и кости… она не спрашивает. Она просто остается рядом, как будто чувствует его боль и принимает ее за правду. Она висит в воздухе, не может его коснуться, но он все равно ощущает ее присутствие.  Регулус обнимает себя и плачет. Его бедренные кости ноют, а спина болит от долгого сидения. Легкие протестуют против сырого холода вокруг. Пальцы окоченели и слегка посинели. Регулус не встает. Не двигается. Не меняет позы.  Мальчик, убивший солнце, не заслуживает ничего больше, чем грязный пол заброшенного туалета. *** Регулус всегда немного себя ненавидел. Когда-то больше, когда-то меньше. Это чувство приходило и уходило, но временами он на полном серьезе не считал себя достойным чего бы то ни было. Сразу после ухода Сириуса, после той ночи, он задумывался, есть ли вообще смысл в его существовании. Он уже сделал единственное стоящее дело, на которое был способен, он помог Сириусу выбраться. Сириус ушел, это было лучшее и худшее, что когда-либо случалось с Регулусом.  А Регулус остался. В доме, холодном и пустом, темном и разлагающемся под тонким слоем иллюзии совершенства. Один, по ночам, в ожидании кошмаров, зная, что теперь бороться с ними ему больше не с кем. Младший брат без старшего. Без своего героя, своего спасителя. Того, кто ушел и больше не вернется. Кем это его делает? Никем. Даже хуже, чем просто никем.  Тогда Регулус ненавидел себя. Думал, что не стоит ничего. Слишком слабый, чтобы противостоять родителям, как Сириус. Слишком слабый, чтобы быть эгоистом и удержать брата рядом. Но достаточно сильный, чтобы помочь ему уйти. Если это вообще можно считать силой. В конце концов, Регулус всегда любил Сириуса больше, чем себя.  Неожиданно помог Барти. И Эван. И Пандора, и Доркас. Они поддержали его, даже не осознавая этого, и на какое-то время ненависть к себе отступила. Хотя и не исчезла вовсе, Регулус все равно себя презирал. Потому что ему нравились парни. А это было неправильно. Или нет? Он не пытался с этим бороться, знал, что никогда не победит. Но ненавидел это. Ненавидел, что желает лишь то, что ему не положено. А потом появился Джеймс. Джеймс с его теплом, с его улыбками, с его взглядом, будто Регулус расцветает только для него. И какое-то время Регулус почти забыл, как это, ненавидеть себя. Он просто не мог – не тогда, когда Джеймс Поттер держал его в объятиях так, словно он был важен. Дорог. Джеймс заставил Регулуса немного больше верить в себя. Ведь если кто-то вроде Джеймса мог так на него смотреть… это же что-то значило, верно? Регулус никогда не был уверен, что именно, но что-то. А «что-то», это больше, чем ничего. А для Регулуса это значило все.  Но что идет после «всего»? Ничего, думает Регулус. Он снова там, откуда начинал. Только теперь он не может позволить себе сломаться. Время не ждет, и Регулус слишком хорошо понимает, насколько важно действовать быстро. У него есть цель. План. Возмездие. Он не может позволить себе утонуть в самобичевании.  Шум в Большом зале нарастает и спадает, словно прилив и отлив. Он нарастает, утихает, снова нарастает. Без ритма, без закономерности – лишь гомон сотен студентов под зачарованным потолком. Регулус всегда хоть немного, но ненавидел себя. Сегодня эта ненависть становится такой яростной, что отравляет еду, которую он заставляет себя проглотить. Завтрак не должен напоминать вкус горя, но он напоминает. По крайней мере, кофе всегда был горьким – хоть что-то не меняется.  Через весь зал, за столом Гриффиндора, сидят люди, на которых Регулусу наплевать. Тот, кого он надеется увидеть, пока не пришел. И Регулус не уверен, появится ли он вообще. Часть его надеется, что Джеймс не придет. Но другая часть хочет увидеть его так отчаянно, что ему больно.  — Регулус, — говорит Рабастан, скользя на лавку рядом с ним. — Ты сегодня рано.  Лучшее, на что он способен, это ленивое пожатие плечами. Барти усаживается с другой стороны, рядом с ним Эван. Напротив них рассаживаются Мальсибер, Эйвери, Долохов и Снейп, наполняя свои тарелки. По крайней мере, сегодня разговор более терпимый. Регулус благодарен за эту малую милость. Он не уверен, что смог бы сидеть здесь и делать вид, будто все в порядке, если бы они снова заговорили о своих планах присоединиться к рядам, как делают почти каждое утро.  Не говоря уже о том, что половина этих идиотов недостаточно умна, чтобы отличить правую руку от левой. В лучшем случае – пушечное мясо. Забавно, что они всерьез думают, будто смогут стать чем-то большим. Регулус даже не уверен, что всем им вообще дадут метку. Северус, возможно, получит, думает он, украдкой глядя на парня. Тот достаточно умен и придумал то заклинание, которое едва не убило Сириуса.  Остальные? Ни за что. Мальсибер – просто громила. Эйвери теряется, если не тот человек ему улыбнется. Долохов… Ну, ладно. Долохов, пожалуй, действительно может быть полезен. Он достаточно жесток.  Потеряв даже слабый намек на аппетит, Регулус обхватывает кружку с кофе. Змея на его пальце пристально смотрит на него, уютно устроившись среди его коллекции колец. Он смотрит на нее, любуется ее изящными линиями, завораживающими изумрудными глазами.  И чувствует.  Резко.  Укол беспокойства такой силы, что он закашливается от неожиданности. Барти оборачивается к нему, что-то говорит, но Регулус его не слышит. В ушах странный гул, а тревога слишком острая, слишком… Черт.  Глаза змеи… они светятся? Или ему кажется? Может ли быть…?  Доркас, думает он изо всех сил.  К его потрясению, в его голове всплывает голос – ее голос:  — Регулус?  — Ты меня слышишь? — он думает, внезапно охваченный волнением. Он считал, что на это потребуется больше времени. Эти штуки ведь не идут с инструкцией.  — Слышу. Как мы заставили это работать?  — Не уверен. Я почувствовал тебя… Почему ты так волнуешься?  — Ты рассказал Джеймсу.  — Аа.  — Ты в порядке?  — Не задавай глупых вопросов, Доркас.  — Мы идем в Большой зал.  — Джеймс?  — Нет. Он не идет. Сириус остался с ним. Я его еще не видела. Узнала от Римуса.  — Понял. Мы с тобой поссоримся этой ночью.  — Хорошо.  — Регулус! — Барти резко кладет руку ему на плечо и слегка встряхивает. Достаточно, чтобы Регулус с силой вернулся в свое тело. Связь с Доркас обрывается. Регулус чувствует, как она исчезает. Его эмоции снова принадлежат только ему, и ее голос больше не звучит в его голове.  — Что? — раздраженно фыркает он на Барти.  Тот делает короткий кивок в сторону, его лицо напряжено, в глазах тревога. Регулус оборачивается и сразу понимает, в чем дело. Входя в Большой зал, Римус Люпин смотрит на него так, будто собирается убить.  — Какого хрена ему надо? — спрашивает Рабастан.  На мгновение кажется, что Римус действительно сейчас подойдет и устроит разборку прямо здесь. Но он не настолько глуп. Ему пришлось бы раскрыть Джеймса, а Римус никогда не сделает этого. Не перед полным столом надменных слизеринцев.  С лицом, мрачным, как гроза, он идет к столу Гриффиндора и садится рядом с Петтигрю, который выглядит немного потрепанным, но явно лучше, чем был раньше. Вероятно, именно поэтому Джеймс вчера был в порядке. Именно поэтому он пришел первым в Выручай-комнату и посмотрел на Регулуса с улыбкой, когда тот вошел.  Честно говоря, это застало Регулуса врасплох. Он был готов к очередному рыдающему, убитому горем Джеймсу. Он не ожидал Джеймса, который хотел целоваться, касаться, быть. Регулус знает, что не должен был терять голову, не должен был опускаться на колени, но что сделано, то сделано. И, в глубине души, он не жалеет. Последний триумф, если угодно, потому что Регулус просто не мог удержаться, когда Джеймс был так близко. Это было немного эгоистично? Да. Но имеет ли это теперь хоть какое-то значение? Из всех отвратительных вещей, которые он совершил, отсосать Джеймсу перед разрывом даже не входит в топ-5. Регулус знал, что это в последний раз, и чертовски постарался, чтобы Джеймс это запомнил. И, по мелочной мысли Регулуса, вряд ли кто-то когда-либо его в этом превзойдет. И эта мысль его греет.  А потом он внезапно задумывается, случится ли вообще такое, что он снова кого-то поцелует. Почему-то ему кажется, что это маловероятно.  — Ты собираешься позволить ему так на тебя пялиться? — спрашивает Мальсибер, снова поворачиваясь к столу после взгляда на Римуса.  — Нет, — протягивает Регулус.  — А что тогда? — подает голос Эйвери, воодушевленно.  — Вот в этом ваша проблема. У вас ни терпения, ни такта. Я подловлю Люпина, когда он меньше всего этого ожидает. И это будет тогда, когда они не смотрят, — Регулус кивает в сторону стола, за которым завтракают преподаватели, включая Дамблдора.  Барти и Эван хмыкают со смехом, глядя на виноватые лица Мальсибера и Эйвери. Рабастан тоже улыбается, а затем хлопает Регулуса по спине, его пальцы сжимаются на плече.  И нет. Абсолютно, на хрен, нет.  Регулус бросает на него ледяной взгляд, которого Рабастан явно не ожидал. Улыбка мгновенно сходит с его лица.  — Дотронься до меня еще раз, Рабастан, и я отрублю тебе руку, — шипит Регулус.  Рука исчезает быстрее, чем он успевает снова моргнуть.  — Приятель, — говорит Барти с нескрываемым весельем, — какого хрена ты вообще решил, что можешь трогать Регулуса?  Рядом с ним Эван качает головой, бормоча что-то похожее на «идиот, блядь».  — Ты же трогал! — возмущенно возражает Рабастан. Ухмыляясь, Барти игриво поднимает брови.  — Я знаю Регулуса с самой первой поездки в Хогвартс. Тебе еще многое предстоит наверстать.  Регулус поднимает взгляд на друга и встречает его внимательный взгляд. Барти понял, что что-то произошло, и сейчас помогает Регулусу это скрыть. Но он захочет узнать. И на этот раз, думает Регулус с горечью, он может им рассказать. Потому что очень скоро Доркас устроит сцену и уйдет из его жизни навсегда.  Спасибо Салазару, что пока она все еще надежно спрятана в его сознании, на расстоянии одного лишь магического кольца. #### Утро после, в миллион раз хуже, чем ночь перед этим. Наивно, Джеймс подумал, что, может быть, разбитое сердце, это не так уж страшно. Когда сон, наконец, пришел, и он провалился в объятия Морфея, не чувствуя ничего, Джеймсу показалось, что он справится.  Но стоит ему моргнуть в утреннем свете, сонно оглядываясь вокруг, как все обрушивается на него с новой силой, и Джеймс понимает, это был шок. Его собственный разум загнал боль вглубь, задержал потоп, чтобы дать ему хоть мгновение передышки.  Но с восходом солнца дамба рушится, и поток неумолим. В свете нового дня Джеймс осознает, что все кончено. По-настоящему. Навсегда. Он больше никогда не обнимет Регулуса. Никогда его не поцелует. Не прикоснется к его коже, не вдохнет запах лаванды, полироли для метлы и свежего воздуха, который всегда его окружал. Он больше не послушает с ним Эдит Пиаф, Sounds of Silence или Леонарда Коэна. Они больше не полетают вместе на метле. Больше не будет ночей на ковре у камина, не будет теплой воды, в которой можно плавать, потому что Регулус почти всегда мерзнет.  Никогда — это очень долго. И когда Джеймс пытается осознать этот бесконечный срок, он начинает плакать.  Внезапно. Он даже не понимает, что собирается заплакать, пока первый всхлип не срывается с его губ. И это громко. Слишком громко. Так же, как и стон боли, что вырывается сразу после, когда он сворачивается на бок, прижимая колени к груди.  Таким его и находит Сириус, когда, встревоженный шумом, рывком распахивает полог кровати. Он не колеблется ни секунды. Просто забирается внутрь, снова задергивает шторы и обнимает Джеймса, пока тот сотрясается в рыданиях.  — Что случилось?  — Регулус, — Джеймс выдыхает его имя захлебываясь, отчаянно. Черт. Даже произнести его больно. — Регулус бросил меня.  — Что?!  — Он… выбрал их, Сириус. Он всегда собирался это сделать. А я был недостаточно хорош. Он знал это. И ему было все равно. Боже… — Джеймс всхлипывает, задыхаясь. — Бродяга… Я… я не могу дышать.  А потом он плачет слишком сильно, чтобы сказать хоть что-то внятное. Так что Сириус не спрашивает. Да ему и не нужно. Джеймс знает — Сириус чувствует его боль так, будто это его собственная. Поэтому он просто остается рядом. Держит Джеймса, помогает ему вдыхать и выдыхать сквозь всхлипы, сквозь все это месиво из слез и соплей, в которых Джеймс вот-вот утонет.  Время становится чем-то размытым, неосязаемым. Не спрашивайте Джеймса, сколько он пролежал в постели. Минуту? Год? Он не знает. Только одно ясно — слишком долго. Потому что Римус и Питер уходят и возвращаются. Уходят снова. Приходят опять. А вместе с ними — Доркас. Уже вечер? Ему кажется, что да. К этому моменту Джеймс довел себя до такого изнеможения, что больше не может плакать. Он просто лежит, чувствуя все настолько остро, что тело отказывается двигаться. Боль придавливает его к матрасу, сковывает, как будто ее вес настолько огромен, что он больше никогда не сможет подняться. Он не произнес ни слова. Не уверен, что способен. И Сириус, неизменно, остается рядом, просто обнимая его, уткнувшись лицом в затылок Джеймса. Его присутствие — постоянно, незыблемо. Напоминание о том, что, даже если Джеймс этого сейчас не чувствует, он любим. Сириус его любит. И только это не дает ему окончательно сойти с ума.  — Джеймс, — голос Доркас дрожит. — Мне нужно знать. Он просто так с тобой расстался, или… или он… — Она сглатывает. — Его рука?  В комнате повисает гробовая тишина. Кто-то резко втягивает воздух. Сириус резко отстраняется от Джеймса и поворачивается к Доркас.  — Что ты… Это невозможно. Реджи бы не… Не сейчас. Я уверен, это просто глупое… — Он сделал это, — Джеймс выдавливает. Голос хриплый, пересохший, чужой. — Сириус. Он это сделал.  — Джеймс, — Доркас настаивает, подходя ближе. — Он сказал тебе или ты видел сам? Регулус умеет лгать.  В этот момент он ее ненавидит. Джеймс ненавидит Доркас за надежду, которая вспыхивает в глазах Сириуса. Тот жаждет услышать, что Регулус просто сказал это, потому что тогда можно было бы верить, что это ложь. Джеймс не хочет разбивать Сириусу сердце. Не тогда, когда сам не в состоянии помочь пережить боль.  Но когда-то давно он поклялся никогда не лгать своему лучшему другу. И он не нарушит этого обещания. Ни сейчас. Ни когда-либо.  — Я видел, — Джеймс произносит тихо, но твердо. — Я видел это на его руке. Грязное, черное, порочное. И он посмотрел мне в глаза и сказал, что выбрал это сам. Из-за силы, которую оно дает. Он сказал, что не жалеет.  Доркас, кажется, плачет, но Джеймс не обращает на нее внимания. Потому что Сириус застыл. Совсем. Они смотрят друг на друга. Братья. Лучшие друзья. Родственные души. И в глазах Сириуса отражается та же боль. Они оба потеряли Регулуса сегодня. Но Сириус потерял его уже во второй раз.  Не говоря больше ни слова, Джеймс медленно задвигает полог кровати. Протягивает руку. Сириус тянется в ответ. Без слов.  Они лежат лицом к лицу, их ноги переплетены, руки сжимают ткань футболок друг друга. Они прижимаются лбами и плачут. Их слезы смешиваются, пропитывают подушку. Но им все равно. Их сердца всегда бились в одном ритме. Они вместе росли. Вместе дружили. Вместе учились летать. Становились сильнее. Играли в квиддич. Сражались. Жили. Любили. И сегодня… сегодня они ломаются тоже вместе. **** Когда сердце разбивается, каждый осколок несет в себе разную боль. Один из них, это боль сомнений. Было ли хоть что-то настоящим? Любил ли тебя тот, кому ты отдал все? Или для него это всегда было чем-то незначительным? Кажется невозможным, что можно так сильно, так отчаянно любить человека, а он этого не чувствует в ответ. Но, наверное, так бывает. Так случается. Просто Джеймс никогда не думал, что это случится с ним. Регулус всегда планировал это закончить, но Джеймс этого не увидел, и это... значило ли это что-то для него? Был ли во всем этом смысл? Зачем Регулус так с ним поступил? Почему?  Другой осколок несет боль отчаяния. Глубокую, бесконечную агонию желания без возможности обладать. Ведь разбитое сердце не перестает любить. Просто любовь теперь причиняет боль. Потому что в следующий раз, когда ты увидишь его, своего человека, он даже не взглянет в ответ. Ты будешь хотеть, но уже никогда не получишь. А это способно свести с ума. Эта жажда. Эта тоска. Джеймсу кажется, что он проведет всю оставшуюся жизнь, желая того, чего больше не может иметь.  Другой осколок несет боль неизвестности. Что теперь? Куда идти с этого момента? Чем занять часы, которые прежде были посвящены ему? Время, потраченное на изучение каждой линии его тела, звука его голоса, запаха его кожи? На что теперь направить все это чувство? Куда деть всю любовь, которая никуда не исчезла? Ее слишком много, она слишком тяжела. Так что теперь? И Джеймс не знает.  Другой осколок несет боль воспоминаний. Теперь они приглушены, смазаны осознанием того, что все было не так идеально, как казалось. Но они все еще здесь. И они преследуют. Повсюду что-то цепляет этот сломанный кусочек. Здесь мы смотрели друг на друга и улыбались. Здесь он случайно коснулся моей руки. Здесь я видел, как он смеется, и думал, что мир стал ярче просто из-за этого звука. Джеймс не понимает, как он будет ходить по коридорам Хогвартса следующие два месяца и не рассыпаться с каждым шагом. Они оставили свой след в этом замке. В каждом углу. Избежать этого будет невозможно.  Но хуже всего для Джеймса последний осколок. Тот, что сжимается, сморщивается и просто умирает. Он говорит — мы не были достаточно хороши. Мы любили изо всех сил, но ничего не получили взамен, значит, стоит остановиться. Мы больше никогда не полюбим, потому что какой в ​​этом смысл? Мы думали, что мы для него единственные, но даже вторым выбором не стали. Джеймс… ах. Джеймс идиот. Он целовал Регулуса и думал, что возвращается домой. А в конце оказалось, что для Регулуса Джеймс был просто препятствием, которое нужно убрать с дороги. Джеймс не был, и никогда не будет его домом. Так почему он станет домом для кого-то еще?  Последний осколок его разбитого сердца шепчет: мы были хороши. Просто недостаточно.  Так что… пора перестать пытаться. #### Регулус почти уверен, что перечитал одну и ту же страницу пять раз подряд, но так и не смог сосредоточиться, чтобы понять написанное. Книга, которую он держит, представляет собой историческую хронику чистокровных семей. В частности, он читает главу о роде Мраксов в надежде, что она даст ему хоть какую-то зацепку, где искать крестражи дальше. Регулус не настолько наивен, чтобы думать, что в Хогвартсе их больше. Риддл наверняка разбросал их по всей стране, чтобы уменьшить шансы их найти. Он считает, что хорошей отправной точкой будут значимые для семьи места, через которые он связан с Салазаром Слизерином. Риддлу ведь важно такое. Поэтому Регулус кропотливо записывает возможные локации, которые стоит проверить, когда он покинет школу.  И все же, несмотря на важность задачи, он не может сосредоточиться. Он ждет. Ждет, когда дверь распахнется и его лучшая подруга влетит в комнату, чтобы разнести его в пух и прах. Они все обсудили. Обговорили через связь кольца, что именно скажет Доркас (плюс-минус). Регулус готов и знает, что все это ложь. Знает, что Доркас не хочет этого делать.  Она не хочет причинять ему боль. Она сама сказала это. Но легче от этого не становится. Не тогда, когда потеря Джеймса, на этот раз окончательная, все еще настолько свежа, что Регулусу кажется, будто он выпил котел жидкого холода, который выжигает его изнутри белым пламенем. Болит все. Всегда. Неумолимо. Всепоглощающе.  Если бы Регулус не знал, он бы испугался, что вот-вот умрет от горя. И, может быть, если бы на его плечах не лежала такая тяжесть, он просто лег бы в постель и дал себе угаснуть. Но если бы на его плечах не лежала эта тяжесть, он бы и не притворялся, что Джеймс для него ничего не значит. Так что... спорный момент.  Жизнь Регулуса — отстой. Полный. Можно, пожалуйста, поменять на другую?  Доркас заходит в спальню и видит Регулуса, свернувшегося на своей кровати. Барти и Эван тоже здесь. Барти курит у окна, а Эван листает журнал. Пятничный вечер. Ленивый. Неторопливый.  Разбивающий сердце.  — Регулус, — говорит Доркас, как только переступает порог. Барти и Эван поднимают головы, нахмурившись. — Джеймс сказал мне… — Она запинается, прочищает горло. — Это правда?  Шоу начинается. — Это так важно? — Регулус закрывает книгу, которую и так не смог почитать, и задирает подбородок. Упрямый. Дерзкий.  Доркас раздраженно разводит руками. — Конечно, важно! Они убивают невинных людей. Ты… — Она вздыхает, обводит комнату взглядом, снова смотрит на него. — Так это правда?  — Да, — отвечает Регулус. — Правда.  Барти отталкивается от окна и подходит ближе, Эван встает у него за спиной. Разлом. Парни против Доркас.  — Но это же… — Доркас снова прочищает горло, отводит взгляд. Потом снова смотрит на них. — Я думала, ты лучше этого. Сильнее. Не могу поверить, что ты к ним присоединился. А что насчет… — Она сжимает кулаки, словно собираясь с духом. — Черт, Рег, ты же гей. Уже одного этого достаточно, чтобы не делать это. Не говоря уж о том, что они убивают невинных людей. Боже. Серьезно? Кто ты вообще?  В комнате воцаряется тишина. Острая, как лезвие топора, она разрезает пространство пополам. Доркас — по одну сторону. Парни — по другую. Это ощущается настолько неправильно, что Регулусу приходится заставлять себя не двинуться с места. Это не по настоящему. Кольцо на его руке настоящее. Обет, который дала Доркас, настоящий. — Эй, Доркас, — говорит Барти. — Это нечестно. Регулус теперь Лорд Блэк. К нему есть… ожидания и все такое. Ты же знаешь, что его жизнь не делится на черное и белое. Чего ты от него ждала?  — Значит, ты считаешь, что это нормально? Присоединиться к Пожирателям? Причинять боль людям?  — Он сделал то, что должен был, — настаивает Барти. Регулус слегка удивлен. И он бы солгал, если бы сказал, что не чувствует себя чуть лучше от того, что Барти безоговорочно на его стороне.  Доркас морщится, скривив губы в отвращении. — Мы не говорим о розыгрышах или списывании на экзамене, Барти, — раздраженно возражает она. — Мы говорим о вступлении в ряды убийц. В ряды людей, которые ненавидят других за их происхождение. Это неправильно. Ты правда считаешь, что магглорожденные заслуживают смерти?  — Ну, не больше, чем кто-либо другой, — говорит Эван, нахмурившись. Его руки дрожат, хотя он пытается это скрыть. — Но, если мы не присоединимся, у нас будут проблемы. Ты же знаешь, мой отец ждет этого от меня. Я не могу просто… не у всех есть причины ненавидеть свою семью, Доркас. Я не хочу, чтобы от меня отреклись.  — Значит, ты продаешься за деньги? — Дело не в деньгах, — рычит Барти, глаза его широко распахнуты, взгляд дикий. — Не делай вид, будто дело только в этом. Это семья и все такое. Глубокие вещи. Ты просто, блядь, этого не понимаешь.  — Это правда, — резко вставляет Регулус, ненавидя себя чуть сильнее, хотя Доркас знает, что он не верит ни единому своему слову. — Твоя семья никогда особо не заботилась о тебе. Ты примкнула к гриффиндорцам ради Марлин, но для тебя это не было большой потерей. Это тебе ничего не стоило. Нам есть что терять. Доркас вскидывает руки над головой и выкрикивает:  — Но ведь те, кого они убивают, невиновны!  — Они умрут в любом случае, — шипит Регулус. — От того, присоединимся мы или нет, эта война не закончится.  — И они не выиграют, Доркас, — тихо добавляет Эван. — У них не лучшая ситуация. Отказаться от Темного Лорда — это смертный приговор. Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы Барти или Регулус умерли. Не хочу, чтобы ты умерла. Но ты меня не слушаешь, так что…  — Вы продаетесь, — с отвращением говорит она, делая шаг назад, будто дистанция поможет ей легче это пережить. — Вы вступаете в ряды злодеев, чтобы спасти свою шкуру.  — Что-то вроде этого, — произносит Эван и кривится, словно хотел бы, чтобы все было иначе, но уже смирился с тем, что иначе быть не может, и теперь просто двигается вперед.  — У вас тоже есть? — спрашивает Доркас, сузив глаза, глядя на Барти и Эвана.  Эван отводит взгляд, но Барти смотрит ей прямо в глаза.  — Пока нет. Но это вопрос времени. — Я… Черт. Я правда думала, что вы лучше этого! — стонет Доркас, а потом начинает плакать. — Почему?  — У нас не так много других вариантов, — бурчит Эван. — Не у всех есть Марлин, которая их примет, или семья, которая просто отпустит. Мой отец загнал бы меня до самого гребаного ада, Доркас. Ты несправедлива.  Покачав головой, она тянет к себе чемодан, брошенный у старой кровати Селвина, и начинает запихивать в него вещи, тихо всхлипывая. Регулус невольно впечатлен. Она хороша. Очень хороша. Из нее выйдет отличный шпион. В воздухе повисает неловкая тишина, прерываемая только ее сдержанными всхлипами.  — Послушай, — пытается Барти. — Мы бы никогда не причинили тебе вреда, конечно. Но тебе стоит держаться подальше. Эван прав, война становится грязной. Пожалуйста, Доркас. Держись подальше. Ты… нам не все равно, несмотря ни на что.  — Отвали, Барти, — резко бросает она, метнув в него острый взгляд. — Из всех вас именно ты мог бы быть на правильной стороне, а вместо этого выбрал убийц просто, чтобы позлить своего отца. Ты отвратительнее их всех.  Барти выглядит по-настоящему подавленным. Раненым. И это странным образом заставляет жидкий холод в груди Регулуса дрогнуть. Оказывается, у него еще есть место для боли. Еще больше боли.  — Это не так просто, — бормочет Барти. — Он уничтожил мою гребаную жизнь. Уничтожил жизнь моей матери.  — Так ты пойдешь убивать людей, чтобы ему отомстить? Отличный план, Барти.  — Ты ничего не понимаешь, ладно?! Ты не знаешь, каково это! — он кричит, глаза налиты красным.  — Я знаю, что ты трус, — огрызается она.  Барти вздрагивает, и Регулус больше не может этого выносить. Потому что это уже не спектакль. Доркас действительно злится на Барти. Она причиняет ему боль, а у Регулуса просто нет сил выдержать еще хоть каплю боли. Поэтому он делает шаг вперед и шипит:  — Доркас, отстань от него.  Закрыв чемодан громким, агрессивным хлопком, она поднимает взгляд прямо на него. Карие глаза, обрамленные длинными, красивыми ресницами. Такая яростная. Такая красивая. Такая сильная. Его лучшая подруга.  — Покажи, — говорит она с отвращением.  И Регулус показывает. Закатывает рукав, обнажая черные чернила, вписанные в его кожу. Доркас смотрит на него, слезы текут по ее лицу. Глубоко вздохнув, она встречается с ним взглядом и говорит:  — Молись, чтобы мы не встретились после школы. Потому что я не пощажу никого из вас только потому, что мы когда-то были друзьями.  И с этими словами Доркас уходит из их жизней, таща за собой чемодан. #### Два дня. Друзья дают Джеймсу и Сириусу выходные. Они придумывают оправдания, объясняя их отсутствие на тренировках Ордена. Римус находит их домашние задания и делает их вместе с Лили. Марлин берет на себя субботнюю тренировку по квиддичу и сообщает команде, что Джеймс и Сириус заболели. Но в понедельник утром, когда пора возвращаться к занятиям, все их друзья врываются в комнату мародеров, чтобы вытащить Джеймса и Сириуса из постели. Здесь все. Даже Доркас, что кажется Джеймсу странным, пока он не замечает темные круги под ее глазами и не догадывается, что она, похоже, тоже по-своему рассталась с Регулусом. Джеймс понимает, смутно и отстраненно, что жизнь продолжается. Нужно как-то двигаться вперед. Он просто не знает, как. Но его друзья знают. Когда Питер тянет его в ванную и ставит под горячий душ, Джеймс не сопротивляется. А потом кажется естественным стянуть с себя пижаму, потому что она уже мокрая. И раз уж он в душе, то почему бы не взять мыло? Выйдя из влажного облака пара, он обнаруживает Марлин, ожидающую его с формой. Почти сразу же Римус запирается в ванной вместе с Сириусом, который вцепился в своего парня, как только его вытащили из постели, и, похоже, отпускать не собирается. — Мы не просим тебя притворяться, что все в порядке, — говорит Марлин, глядя ему в глаза. — Мы просто просим тебя попытаться. Ты должен продолжать двигаться, Джеймс. — Когда-нибудь перестанет болеть? — его голос хриплый от трех дней рыданий и почти полного молчания. — Да, — твердо отвечает Лили. — Перестанет. Люди переживают расставания каждый день. Нужно только время. И друзья. — А если вдруг накроет, не держи в себе, — добавляет Мэри мягко. — Просто найди кого-то из нас, ладно? Выпускать боль наружу, это нормально. Джеймсу становится легче. Впервые за эти дни кажется, что он справится, если он с этими людьми. Если он не один. Он пойдет на занятия и попробует слушать. Он поест, вдруг поймет, что он чертовски голоден. Он будет играть в квиддич. А если тоска по Регулусу снова сомкнется вокруг горла, он попросит кого-то из друзей его отвлечь. — Спасибо, — говорит он, быстро моргая, чтобы сдержать подступающие слезы. Питер грустно улыбается.  — Ты делал это для нас сотни раз, даже не замечая. Теперь наша очередь вернуть долг. — Мы прикроем тебя, капитан, — добавляет Марлин. Доркас тихо стоит у двери, взгляд ее устремлен куда-то вдаль. Она перебирает пальцами кольцо на среднем пальце. Джеймсу кажется, что он должен что-то сказать ей, но что?  Если быть честным, ему хочется спросить, видели ли они Регулуса. Но что это изменит? Ему нужно научиться не думать о нем. Перестать хотеть его увидеть. Вдруг взгляд Доркас фокусируется на нем. Она замечает, что он на нее смотрит, и с легкой, печальной улыбкой кивает.  — Я тоже скучаю по нему. Марлин быстро пересекает комнату, встает рядом с Доркас, словно может передать ей свою силу одним только присутствием. Доркас касается ее губ, замирает в этом поцелуе, будто весь мир снова обрел смысл, потому что Марлин рядом. Джеймс находит это трогательным. Он знает, каково это, чувствовать себя неуязвимым, просто потому что твой человек находится в одной комнате с тобой. И его сердце снова содрогается, потому что он больше никогда этого не почувствует. — Ладно, — хрипло выдыхает он, прежде чем слезы снова накроют его. — Завтрак? — А как же Сириус и Римус? — спрашивает Мэри. Покачав головой, Джеймс говорит: — Они придут, когда будут готовы. #### Интерлюдия: от лица Сириуса Когда дверь захлопывается за ним, Сириус не теряет ни секунды. Разворачивается к Римусу с пылающим взглядом. Грудь вздымается от тяжелого дыхания, и он говорит:  — Я хочу с ним поговорить.  Они в ванной, и Сириус прекрасно осознает, что, вероятно, пахнет не лучшим образом и выглядит еще хуже — все выходные он провел в постели с Джеймсом, по очереди ломаясь и удерживая его от полного краха.  Но для Сириуса этого достаточно. Грусть выжжена из его системы, и осталось только одно — злость. Он просто кипит от ярости, потому что Регулус не должен был этого делать. Сириус прекрасно справлялся до этого. Он ушел, он ненавидел себя за это, но смирился. Он жил.  И ему точно не нужно было, чтобы Регулус снова влез в его жизнь. Особенно таким способом — через Джеймса. А потом еще и разбил ему сердце. К черту это дерьмо. Честно, Сириус так зол на своего младшего брата, что не может думать ни о чем, кроме одного. Я хочу с ним поговорить.  — Я ждал, когда ты наконец поднимешься, чтобы сделать это, — говорит Римус, и Сириус замирает, удивленный.  — Правда?  — Я не могу встретиться с ним один, — спокойно отвечает Римус. — Я его прибью.  Ох.  Сириус, вероятно, не должен находить угрозы в адрес своего брата такими чертовски привлекательными, но, честно говоря… Римус в защитной позиции, это очень горячо. Это факт, который Сириус не может игнорировать. И не собирается. Он тут же делает шаг вперед, оказываясь вплотную перед Римусом, и с самодовольной улыбкой прижимается губами к его челюсти, оставляя короткий, но плотный поцелуй.  — Сейчас я снова сделаю себя чертовски красивым, — объявляет Сириус. — А потом мы найдем эту лживую, грязную маленькую змею по имени Регулус.  — И что ты сделаешь, когда его найдешь? — спрашивает Римус, наблюдая, как Сириус сбрасывает с себя пижаму.  И это, черт возьми, очень хороший вопрос. Лежа в постели с Джеймсом, Сириус пришел к выводу, что с него хватит. Все. Он должен поставить точку. Он сбежал из дома и так долго винил себя за то, что оставил Регулуса. Терзался мыслями о том, изменилось бы что-то, если бы он настаивал сильнее. Если бы он просто похитил собственного брата и вытащил его из этого кошмара.  Но разве эта ситуация не доказывает то, что Регулус всегда хотел именно того, от чего Сириус бежал? Он мог уйти сейчас. Джеймс был готов его спасти. А Регулус снова сказал «нет». И после этого он сказал «да» гребаному Волдеморту.  Сириус кипит от злости. Он злится на мир за то, что он такой дерьмовый. На свою семью за то, что они сгнили изнутри и разлагают все, к чему прикасаются. На себя за то, что допустил это. За то, что ослабил защиту. За то, что поверил, что Регулус все-таки заботится о нем. Он злится на Джеймса за то, что тот влюбился в Регулуса. За то, что поверил в ту сладкую ложь, которую тот нашептывал ему в темноте.  Но больше всего, до глубины души, Сириус зол на Регулуса. Потому что ничего из этого не имеет смысла. Он сам видел, как тот таял рядом с Джеймсом. Никто не может так искусно притворяться. Никто не хорош настолько. Регулус хотел быть с Джеймсом. Так почему? Что может предложить Волдеморт, что сильнее этого? — Я хочу спросить его, почему, — наконец говорит Сириус. Горячая вода льется на него, и это приятно. Будто смывает всю боль, весь этот разбитый хаос внутри. Он разворачивается, позволяя воде стекать по затылку, и смотрит на Римуса. — Я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и сказал, что такого предложил ему Волдеморт, что, по его мнению, стоило всего этого. Что стоило того, чтобы сломать Джеймса.  Римус, к его чести, удерживает взгляд на лице Сириуса. — Ладно, — говорит он. — Я пойду с тобой. Дам тебе говорить. Но не уверен, что удержусь и не врежу ему.  — Ты можешь его ударить. Но только… слегка, — говорит Сириус, втирая шампунь в волосы. — Это неправильно?  — Что именно?  — Что я все еще чувствую, что должен его защищать. Хотя он этого явно не заслуживает.  Римус проводит рукой по лицу и тяжело вздыхает. — У меня нет братьев и сестер. Я понятия не имею, как это. Но, не думаю, что это неправильно, Сириус. Джеймс бы не дал мне ударить его даже немного.  — Тут не поспоришь, — фыркает Сириус, смывая пену с волос.  — Завтра у меня с ним ночной обход, — говорит Римус. — Мы можем устроить засаду. Он слишком осторожен, не ходит один. Почти как будто…  — Он знает о карте, — признается Сириус, глубоко жалея, что когда-то показал ее Регулусу. Вот что бывает, когда позволяешь себе надеяться. — И он слишком умен, чтобы забыть, что мы можем видеть, где он. Он так легко не даст нам шанса, так что этот обход может быть единственной возможностью.  — Значит, завтра.  Сириус на мгновение замирает, вытирая волосы. Часть его ожидала, что он почувствует вину, в прошлый раз, когда он потерял брата, его накрывало этим чувством неделями. Но в этот раз все по-другому. В этот раз уходит не он. В этот раз его оставляют.  Выбор был полностью за Регулусом. Потому что Джеймс перевернул бы мир, чтобы спасти его. Сириус не сомневается — не было бы ничего, чего Джеймс не сделал бы, если бы Регулус хотя бы намекнул, что хочет уйти. И все же Регулус отвернулся и ушел. И не оглянулся. Он оставил сразу многих. И ради чего? Власти? Славы? Регулус должен понимать, что они не могут победить. Зло никогда не побеждает. Черт.  — Ты знаешь, что случилось с Доркас? — спрашивает Сириус, заворачивая полотенце вокруг талии. — Да, — отвечает Римус, слегка поворачиваясь, чтобы опереться плечом о дверь, скрестив руки на груди. — Она пошла поговорить с ним после того, как Джеймс рассказал ей о метке. Зашла к ним в спальню, ну, знаешь, как она иногда остается у них, чтобы не ночевать в одной комнате с этими радужноволосыми гомофобными сучками.  — А, да, — кивает Сириус. Он как-то забыл об этом, потому что Доркас так часто бывает с Марлин и гриффиндорскими девчонками в их спальне, что он уже просто привык считать, что она там и живет.  — Когда она вернулась, то сказала Марлин, что больше никогда не заговорит с Регулусом, Барти или Эваном, — без всяких эмоций сообщает Римус.  Сириус вспоминает, что Римус когда-то даже неплохо ладил с Краучем и Розье. Они несколько раз ходили за теплицы, чтобы покурить вместе.  — А ты?  — Думаю, они не настолько тупые, чтобы приближаться ко мне, — пожимает плечами Римус. — Доркас говорит, что у Барти и Эвана пока нет меток, но они рано или поздно их получат. Так что… пусть идут нахрен.  — Она ожидала этого? — спрашивает Сириус, потянувшись за зубной щеткой.  Римус отрицательно качает головой, взгляд у него становится напряженным. Сириус вдруг задумывается, не пришлось ли Римусу все это время быть тем, кто утешает всех подряд, раз уж их официальный утешитель, Джеймс, был в полной отключке.  Сириус издает невнятный звук сквозь пасту, требуя пояснений, и, каким-то чудом, Римус его понимает. Тяжело вздыхая, как будто не может поверить, что ему приходится это повторять (Сириус не знает, кому он уже это рассказывал, но ладно, если Римус хочет драматизировать, он не станет его останавливать), он говорит:  — Марлин сказала Лили, что Доркас сама себя убедила, будто, несмотря на то, что его друзья довольно неприятные, — Римус бросает на Сириуса взгляд, явно считая «довольно неприятные» самым большим преуменьшением века, — Регулус другой. А потом, когда началась эта вся история с Джеймсом, Доркас думала, что их отношения дадут Регулусу толчок, чтобы он смог уйти от семьи и сделать правильный выбор.  Римус проводит рукой по своим светлым кудрям, зевает, потом встречается взглядом с Сириусом в зеркале, который сплевывает пасту в раковину. И даже несмотря на то, что сейчас все летит к чертям, а это, в общем-то, не такая уж и редкость в жизни Сириуса, и несмотря на то, что его брат снова разбил ему сердце…  Ну.  Втайне Сириусу все это даже немного нравится. Он знает, что не должен сейчас думать об этом, но все равно думает. Что-то в том, как они с Римусом просто стоят здесь, в ванной, разговаривая обо всем и ни о чем, заставляет его представить, что они могли бы делать то же самое в своей квартире. В той, которую они купили бы вместе. Где жили бы вместе.  Оказывается, влюбиться в своего лучшего друга, это сплошные плюсы. Нет неловкости, через которую надо пройти. Они знают друг друга годами, и это не первый раз, когда Римус рядом, пока Сириус чистит зубы, но впервые это заставляет его желать… обычной жизни. И разве это не странно и красиво одновременно?  — Сириус, — говорит Римус.  — Что?  — Куда ты улетел?  Римус делает шаг вперед, тянется к нему, и как только его пальцы касаются плеча Сириуса, тот вспыхивает изнутри, как запалившийся фитиль. Весь мир сжимается до одной точки — руки Римуса на его коже и того, как сильно Сириус хочет, чтобы эта рука была везде. Даже не успев толком осознать, что делает, он резко разворачивается и хватает Римуса за рубашку, притягивая к себе для поцелуя.  — Я скучал, — выдыхает он на его губах. — Черт, не давай мне снова провести два дня без твоих прикосновений.  — Это можно устроить.  Они целуются снова, полностью теряясь друг в друге, пропуская завтрак и вынужденные сидеть на утренних уроках с урчащими желудками. Сириусу наплевать. Оно того стоило. *** Когда они были совсем маленькими, у Регулуса был период, когда он не до конца понимал, что он отдельный от Сириуса человек. Ему было меньше двух лет, пухленький, крошечный, совершенно неуклюжий. Он едва мог пройти пять шагов, прежде чем плюхнуться на задницу.  Сириусу тогда было три с половиной, и, по идее, он не должен этого помнить, но почему-то помнит. Возможно, потому что даже в таком возрасте он уже защищал Регулуса. Возможно, потому что в их семье приходилось взрослеть слишком быстро. Расти с рекордной скоростью. Как бы то ни было, но Сириус это помнит.  Регулус говорил только «мы» и никогда «я». Он не осознавал, что у них два тела, а не одно. Куда шел Сириус, туда шел и Регулус. Ел то же самое. Повторял за ним слова. Он не мог спать в своей кроватке, потому что чувствовал себя одиноко и боялся, и тогда Сириус просто перелезал к нему и засыпал в детской кроватке вместо своей, потому что не мог оставить Реджи одного.  Как-то раз их няня привела их в парк — тот, зеленый, с мягкой травой, где она могла сесть с книжкой, а они могли бегать. И там они встретили другого ребенка.  Тот ребенок хотел играть с Сириусом, но не с Регулусом, потому что Регулус был слишком маленьким и совсем не умел координировать движения. Сириус посмотрел ему в глаза, это был его первый шанс с кем-то подружиться, и сказал, что либо они играют вдвоем, либо никак. Они с Регулусом шли в комплекте.  В конце концов, это оказалось «никак». Тот ребенок просто ушел искать себе другого напарника. И Сириус не огорчился. Ему было все равно. Потому что у него был Реджи, и этого было достаточно.  Сириус не уверен, почему вспоминает об этом сейчас. В этом нет никакого смысла. Прошлое остается прошлым, и сколько его ни вспоминай, оно не изменится. И все же он стоит здесь, на мосту, укрытый мантией Джеймса, ждет Регулуса и Римуса и думает о том, как когда-то отказался от друга из-за преданности брату.  Он не уверен, что Регулус когда-либо отказывался от чего-то или кого-то ради преданности Сириусу.  Быть старшим братом — отстой.  Потому что в итоге ты оказываешься вот в таких ситуациях. Ждешь Регулуса, что бы самому спросить почему, даже если ответ ничего не изменит. Даже если Сириус точно знает, что от этого станет только больнее. Но он не может представить, что поступит иначе. Что не посмотрит ему в глаза и не потребует объяснений.  Римус и Регулус появляются вместе, напряженно шагая рядом. Римус упрямо смотрит прямо перед собой, избегая зрительного контакта. Напряжение в его глазах и сжатых губах настолько явное, что Сириусу даже интересно, не болит ли у него челюсть от того, как сильно он ее стискивает.  Регулус, в свою очередь, то и дело бросает короткие взгляды на Римуса. Эта уязвимость застает Сириуса врасплох. Он не знает, как это расшифровать. Но какая теперь разница? Чернила на его руке не исчезнут только потому, что рядом с Римусом Люпином Регулус выглядит молодым и испуганным.  Они останавливаются на мосту, облокачиваются на перила и закуривают. Сириус знал, что они иногда делают это вместе. Римус ему рассказывал. Но видеть это своими глазами — другое дело. Он задумался, молчали ли они и раньше, или только сегодня, из-за случившегося? Разговаривали ли они в те другие разы?  Сириусу, честно говоря, сложно даже представить, как может выглядеть разговор между Римусом и Регулусом. Но впрочем… уже неважно. Сделав глубокий вдох, Сириус сбрасывает плащ и делает шаг вперед.  — Регулус.  Как и следовало ожидать, его брат тут же разворачивается, молниеносно поднимая палочку, взгляд острый, настороженный. Он быстро смотрит на Римуса, который тоже достал палочку и отступил на шаг в сторону, увеличивая между ними расстояние.  — Какого хрена тебе надо? — рычит Регулус.  — Я тоже рад тебя видеть, — лениво отвечает Сириус, засовывая руки в карманы. Он не собирается доставать палочку. Если Регулус хочет наложить на него заклятье, пусть делает это, пока Сириус безоружен, как настоящий трус.  — У меня нет на это времени, — бросает Регулус, откидывая окурок и разворачиваясь, чтобы уйти обратно в сторону замка. Римус делает шаг вперед, загораживая ему путь.  — Не так быстро, Блэк.  — Не говори, что я тебя не предупреждал, — тихо говорит Регулус, и в следующий момент резко отступает назад, посылая заклятие в Римуса.  Они были готовы к этому, так что у Римуса уже был выставлен щит, и проклятие отскакивает от него безвредно. Одним движением запястья он вызывает веревки, пытаясь связать Регулуса, но тот слишком быстрый — разрезает их магией, прежде чем они успевают сомкнуться вокруг него.  Однако в тот момент, пока Регулус занят освобождением, Римус успевает отправить в него заклинание, оставляя на его щеке тонкий, кровавый порез.  — Ублюдок! — взрывается Регулус. — Ты за это заплатишь… — Хватит, — резко говорит Сириус, когда Регулус снова поднимает палочку. Сердце бешено колотится в груди, но он делает шаг вперед, поднимая руки, показывая, что по-прежнему безоружен. — Две минуты, и ты больше никогда меня не увидишь.  — Нет.  — У тебя нет выбора, — жестко отвечает Сириус.  Регулус сверлит его взглядом, но не атакует. Палочка остается направленной на Римуса. Капля крови стекает по его щеке, но он даже не моргает.  — Que veux-tu? — спрашивает он наконец.  — На английском, — огрызается Сириус. — У тебя больше нет права говорить со мной так. Если эти слова и задевают Регулуса, он этого не показывает. Просто пожимает плечами.  — Тогда тот же вопрос.  — Я хочу знать почему, — говорит Сириус, кровь шумит у него в ушах. — Я хочу, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал, почему ты выбрал их. Почему выбрал Волдеморта вместо Джеймса. Вместо нас.  В голосе звучит надрыв, а затем его горло сжимается, а в глазах начинает жечь. Сириус стискивает зубы — он не будет плакать перед Регулусом. Регулус наклоняет голову, внимательно глядя на него с каким-то отстраненным расчетом.  — Почему это так важно? — Потому что я знаю, что ты любишь Джеймса. Поэтому я хочу знать, что, черт возьми, твой Темный Лорд мог тебе предложить, чтобы это стоило того, чтобы разбить ему сердце, — отвечает Сириус ровно, несмотря на то, что его душат собственные эмоции. — За что ты причинил боль такому человеку, как он? Он этого, блядь, не заслужил, Регулус.  Боль накапливается у него под ушами, там, где челюсть соединяется с шеей. Этот знакомый, нарастающий спазм, который говорит, что он сломается, как только останется один. И Сириус безумно благодарен, что рядом Римус, потому что через пару минут кому-то придется соскребать его с пола.  Он просто должен продержаться, пока Регулус не уйдет. Держись. Контролируй себя.  — И все? — спрашивает Регулус.  — У тебя могло быть все, — отвечает Сириус хрипло. — Джеймс бы отдал тебе весь гребаный мир. Так почему? Что они могли предложить тебе, что могло бы быть важнее, чем быть любимым Джеймсом Поттером?  Почему-то именно эти слова заставляют Регулуса опустить палочку. Честно говоря, Сириус совсем забыл, что она вообще была направлена на него. Ни на секунду он не верил, что Регулус действительно его проклянет.  Да и зачем? Зачем использовать заклинания, если его слова — куда более смертоносное оружие? Сириус знает, что Регулус сломает его в любом случае. Всего парой фраз. Его младший брат. Тот, кого он растил. Кого защищал. Все впустую.  Сириус сказал, что Джеймс бы отдал ему мир. Но правда в том, что он бы сам тоже отдал. Все, что требовалось — просто попросить.  Регулус смотрит на него долго, острыми углами скул и суженными глазами, и Сириус не отводит взгляд. Он выглядит таким надменным. Королем. Опасным, как сама ночь вокруг них. Как существо, принадлежащее мертвым. Темноте и кошмарам, что таятся в ней. Когда Регулус стал таким пугающим? Или Сириус просто был слеп к этому все это время?  Внутри него поднимается буря чувств, но Сириус давно научился прятаться от Блэков. Это был единственный способ выжить рядом с Вальбургой. Поэтому он смотрит в глаза брату, зная, что тот не видит, что у него внутри. И на кратчайший миг ему кажется, что по лицу Регулуса мелькает тень боли. Она тут же исчезает, как будто ее и не было. Может, ему просто показалось. Но если нет… что это было?  — Темный Лорд предлагает мне место рядом с ним, — говорит Регулус холодным, бесстрастным голосом. — Власть. Славу для имени Блэков. Я возвращаю мой дом на вершину мира.  — Твой дом?  — Ты ведь знаешь, что отец мертв, — говорит Регулус с пугающей небрежностью, будто он не похоронил родителя всего несколько недель назад. Будто это не имеет никакого значения. Черт. Когда он стал таким ледяным? Что с ним случилось за эти каникулы? — Теперь я Лорд Блэк. И твои две минуты истекли.  Он резко толкает Римуса плечом, отталкивая его с дороги.  В конце концов, все оказалось бессмысленно. Неважно, что Сириус хотел проявить достоинство. Неважно, что он поклялся себе только спросить «почему» и уйти. Как только Регулус делает шаг прочь, единственное, чего он хочет, — это заставить его остаться.  Останься со мной, брат. Пожалуйста. Останься. — Подожди! Реджи, пожалуйста, — зовет ему вслед Сириус. — Просто… у тебя был выбор. Мы… Ты не должен был делать этого.  Регулус останавливается, оглядывается через плечо.  — Ты, блядь, должен радоваться, что мне надоел Джеймс, — шипит он. — Ты знал, что он сказал, что прощает меня? Я показал ему это, — он с силой задирает рукав, выставляя вперед отвратительную метку на своей руке, как оружие. — И он сказал, что простит меня. Благородный Джеймс Поттер. Тебе стоит благодарить меня за то, что я выбросил его, пока окончательно не разрушил.  Сириус не может оторвать глаз от метки. Она сверкает перед ним, насмехаясь. Он знал. Он знал, что она там, и все же… видеть ее на бледной коже Регулуса заставляет его желать смерти. Та его часть, что всегда стремилась защитить младшего брата, ревет от боли, потому что не может. Не в этот раз. Слишком поздно. Регулус не может быть спасен — ни им, ни Джеймсом.  Захлебываясь всхлипом, Сириус вынужден опереться на перила моста, потому что его ноги вот-вот подкосятся. Регулус презрительно ухмыляется, опуская рукав.  — Прощай, Сириус.  — Если ты когда-нибудь снова приблизишься к Сириусу или Джеймсу, я убью тебя, — раздается тихий голос Римуса, когда Регулус разворачивается, чтобы уйти. Он не повышает голоса. Не нужно. Мост окутывает тишина, и в этой тишине его слова звучат, как вырезанный ножом приговор.  Это обещание. И угроза. Сириус никогда раньше не слышал, чтобы Римус звучал так устрашающе. Регулус на мгновение замирает, чуть склоняет голову, будто собираясь что-то ответить. Но передумывает. Просто уходит.  И тогда Сириус падает. Его тело рушится, как сломанная кукла.  — Сириус? — осторожно зовет Римус, присаживаясь рядом.  Сириус резко мотает головой, его волосы взметаются в воздухе. Один раз. С силой. Ему нужна минута. Он не может дышать. Не может говорить. Все, что он может, это стоять на коленях на мосту и смотреть в темноту, которая проглотила его брата. Как чертов метафорический символ их жизней.  Все, чего он когда-либо хотел, — чтобы его брат был другим. Чтобы выбрал его. Пошел за ним. Но это уже второй раз, когда Регулус говорит ему «нет». Сириус знает, каково это — быть тем, кто уходит. И тем, кого оставляют. И оба варианта одинаково невыносимы.  Настолько, что он сжимается, обхватывая себя руками, и срывается на хриплый всхлип:  — Лунатик. Сириус был прав. Римусу действительно приходится поднимать его с пола и нести в объятиях, пока Сириус тихо плачет у него в груди, всю дорогу до гриффиндорской башни. Потому что сам он больше не может себя нести. #### Регулус не заканчивает свой обход. Вместо этого он практически летит вниз по лестнице, перепрыгивая ступени так быстро, как только может, не переходя на бег (на случай, если он вдруг столкнется с кем-то — убегать от брата в панике было бы недостойно). Маловероятно, учитывая время, но Регулус скорее умрет, чем позволит себе устроить сцену.  Комната выглядит точно так же, как в последний раз, когда он здесь был, и все же ощущается иначе. Темная магия висит в воздухе, густая и душная. Она забивается в горло, мешает дышать, и в комнате становится слишком жарко. С яростью сбросив мантию, Регулус достает палочку и взрывает первого попавшегося манекена на куски.  — Блядь, — кричит он.  Еще один взрыв, еще один манекен разносится в щепки.  — Блядь. Блядь. Блядь.  Но ругань не помогает. Тогда Регулус просто подходит к следующему манекену и бьет его кулаком. По-маггловски. Это адски больно. Он никогда в жизни не бил никого и ничего, и его руке это совсем не нравится. Но боль в костяшках немного приглушает ту, что внутри груди, так что он бьет еще раз.  Он попадает по краю манекена неудачно, и кожа на костяшке лопается. Теперь не только его лицо истекает кровью, но и рука. Прекрасно.  Но эта боль лучше той, что в груди. Так что он бьет снова.  И снова.  Когда он наконец останавливается, обе его руки распухли и покрылись синяками. Одна гораздо хуже второй, с нее капает кровь, оставляя следы на каменном полу. Поморщившись, Регулус отбрасывает влажные волосы со лба. Дыхание тяжелое, рубашка неприятно прилипает к спине от пота. Прижимая пострадавшую руку к груди, он опускается спиной к ближайшей стене, чтобы удержать равновесие.  Выражение лица Сириуса, когда он увидел метку, будет преследовать Регулуса до конца жизни.  Он не думал, что способен ранить старшего брата сильнее, чем уже ранил. Он был уверен, что его отказ уйти с ним в ту ночь, когда Сириус сбежал, был вершиной предательства. Ничто не могло затмить этот момент, и значит, он уже никогда не причинит Сириусу настолько сильную боль. Он уже сделал самое худшее. Он ошибался.  Сегодня ночью Сириус, черт возьми, сломался. Рухнул, как карточный домик. И Регулус даже не подозревал, насколько сильно он будет ненавидеть этот момент, пока не увидел его собственными глазами. Его старший брат. Его герой. Тот, кого он когда-то считал всесильным.  Регулус сломал его. Это было ужасно.  Прости, — он хотел сказать, когда Сириусу пришлось опереться на перила, будто его тело больше не выдерживало.  Я все еще твой брат, даже если никогда тебе этого не скажу.  Это все, чем я когда-либо хотел быть. Твоим младшим братом.  Я делаю это ради тебя. Ради Джеймса. Ради Доркас.  Я все еще люблю тебя, даже если никогда не смогу это показать.  Прости, Сириус.  Прости.  Что-то внутри него становится тверже. Внутренний стержень крепнет, помогая прийти к окончательному решению. Потому что во всем этом должен быть смысл. В разбитом сердце Джеймса. В разбитой любви Сириуса к его младшему брату. В том, что Доркас теперь вынуждена притворяться, будто они ненавидят друг друга. В грустном взгляде Пандоры, когда она смотрит на него через зал. Все это должно обрести смысл.  Теперь, больше чем когда-либо, Регулусу нужно довести дело до конца — крестражи, уничтожены; список людей, все мертвы; война, закончена.  Выругавшись, потому что какого хрена он вообще решил, что ломать себе руку — это нормальный способ справляться с эмоциями, Регулус отталкивается от стены.  Все сделано. Все, кого он вынужден был оттолкнуть, теперь носят свои шрамы. Они никогда больше не захотят видеть его. У Доркас есть кольцо. А у него — метка.  Теперь начинается настоящая работа.