корзинка с рогаликами

Вместо привычного приевшегося вступления одного из хитов Леди Гаги, этим утром Шинсо будит явно паникующее «блять-блять-блять». Не то чтобы он скучает по «Just Dance» (на будильник эту песню, естественно, установил не сам Шинсо, а переустановить всё никак руки не дойдут), но её звучание, по крайней мере, означало бы, что он проспал хотя бы шесть часов, а звучание матов значит другое – его придурочный сосед опять где-то проебался. Сначала шум доносится из коридора, потом из ванной, подозрительно походя на беспорядочное рытьё в шкафчиках. Каминари попросту не умеет быть тихим. Ни ночью, ни днём, ни ранним утром, и иногда (очень часто) Шинсо задаётся вопросом: в чём же он нагрешил в прошлой жизни, раз в этой его поселили в общаге в одну комнату с Каминари Денки? Вероятно, Шинсо был тем ещё грешником. Он тяжело вздыхает, не раскрывая глаз. Будет больно – как только разлепит веки, ощутит жжение и резь от ебучего недосыпа. Сколько прошло часов после того, как он закрыл ноутбук с курсачом и отрубился? Три? Четыре?.. — Шин-чан, ты спишь? — Каминари даже шепчет громко, будто кричит прямо в ухо. Шинсо хочется натянуть одеяло на голову и сделать вид, что его не существует. Это просто очень хорошая голограмма, сгенерированная нейросетью, да… — Не спишь, ты сопишь громче и дышишь чаще! Шин-чан, ты не помнишь, где у нас бинты и перекись? В аптечке только обезбол, таблетки от кашля, антибиотики и, э-э, штука от ожогов… — И часто ты слушаешь, как я дышу во сне? — бормочет Шинсо наполовину в подушку. — Ну мне же нужно чекать, не помер ли ты там, блин! — Как заботливо. Когда Шинсо открывает глаза – они таки ожидаемо пекут, да, – и морщится, первое, что он видит – лицо Каминари, не знающего о такой штуке, как личное пространство от слова совсем. Хочется отпихнуть его, но взглядом Шинсо цепляется за кое-что другое. У Каминари порваны и так рваные джинсы, а коленка счёсана в кровь. Ну как можно было так наебнуться вообще?.. — Мне нупрямщаснадо, Шин-чан, у меня зачёт через двадцать четыре минуты! Точно. О зачёте Каминари ныл вчера Киришиме и Серо по дискорду, когда они пошли в «катку». Вместо того, чтобы к этому самому зачёту готовиться, конечно же. — Тебе нужно её промыть, — хмурится Шинсо, пытаясь сообразить, куда дел бинты и перекись. Потом вспоминает: — Посмотри в холодильнике, возле хлоргексидина. Я новый прокол обрабатывал недавно, — и нечаянно чуть не порвал себе уздечку, вот зачем и понадобилась перекись, и это было ужасно больно, и Шинсо чуть не уссался от боли, но Каминари об этом знать не обязательно. — О, супер! Спасибо, Шин-чан, ты лучший! — последнее придурок произносит, уже уносясь прочь из комнаты. Шинсо мог бы лечь спать дальше. Мог бы закрыть горящие глаза, под которыми глубоко залегли синяки, мог бы расслабиться и доспать ещё заслуженно положенные ему пару часов, но… блядская совесть не позволяет. — Дай сюда, — хрипловато бурчит он, забирая у Каминари флакон с перекисью. — Идём, ты всё равно криворукий, — и тащит за локоть в ванную. — Эй! И ничё я не криворукий! — Значит кривоногий. — Тебе нравятся мои ноги, — Шинсо даже не нужно поворачиваться, чтобы знать, что Каминари уверенно ухмыляется и, возможно, по-дурацки играет бровями. — Особенно бёдра. У меня твои засосы дней десять сходили! Шинсо поджимает губы, чувствуя внезапно накатывающую бодрость вместо сонливости. От воспоминаний об их последнем перепихе, утренний стояк даёт о себе знать знакомой лёгкой пульсацией в области той самой, блять, уздечки, только несколько дней начавшей как по-нормальному заживать. — Тогда кривомозг-… — несмотря на активность ниже пояса, в голове у Шинсо всё прогружается довольно медленно, сонно. Сгенерировать прилагательное, которое прозвучало бы правильно, почему-то не получается. — Идиот, в общем. Каминари на это совсем не обижается – несерьёзно дует губы с пару секунд, но тут же прыскает смехом. — Ты такой грубый бука-бяка с утра… — он внезапно переходит на кокетливое урчание, пока Шинсо, усадив соседа на закрытый унитаз, пытается мокрыми ватными дисками промыть его рану. — Но такой секси… особенно с этого угла. Шинсо скептически зыркает на Каминари и к своему ужасу понимает, что в паху тяжелеет ещё ощутимее. — Помолчи, если хочешь успеть на зачёт. — Блин, — Каминари тут же скисает, — точняк… а после зачёта? — и обратно загорается – словно кто-то клацнул переключатель лампочки внутри него. — Может мы могли бы… ауч! — Потерпи, — приложив ватный диск, вымоченный в перекиси к содранной коленке, Шинсо смягчается и даже дует на ссадину. После, помявшись, добавляет, прекрасно понимая, к чему клонит сосед: — Мне ещё нельзя. Каминари разочарованно стонет. — Да ну ёбэнэ… чего так долго, а? — Так надо, — Шинсо хмуро припечатывает перекисью вновь, после чего наскоро, но весьма аккуратно, несмотря на сонливость, обматывает вокруг коленки Каминари бинт. Да, прям так, поверх джинсов – времени переодеваться у того наверняка нет. — Всё, готово. Вернёшься с пар – сделаем по-нормальному. — Спасибо, Шин-чан! Ты лапочка, — улыбается Каминари, а затем, когда Шинсо поднимается, ловит его лицо и благодарно целует в губы. И несмотря на то, что поцелуй выходит быстрым, голод в нём угадывается безошибочно. Шинсо не знает, почему Каминари тоже терпит и не трахается ни с кем уже почти месяц, ждёт его, но… не спрашивает. Спрашивать – значит выяснять отношения. Выяснять отношения – значит давать им название. К этому если и хочется прийти, то как-то иначе, не вынужденно, не через секс. Шинсо не то чтобы романтик, но… уже то, что он сам подскочил с недосыпа обрабатывать Каминари сбитую коленку, говорит о чём-то большем, чем желание просто трахнуть этого Пикачу. Он облизывает губы и сам притягивает Каминари ближе, снова целует – на сей раз глубже, дольше всего на пару секунд, но этого хватает, чтобы жар растёкся от паха по всему телу. Каминари не брезгует целоваться с утра, не почистив зубы, это Шинсо уже успел изучить и – какой кошмар, – кажется, перенимает дурацкую привычку себе, вопреки достаточному уровню брезгливости. — Всё, иди, — хрипловато выдыхает после, отстраняясь. Кончики пальцев покалывает от ощущения тепла чужого тела сквозь ткань лонгслива. — Опоздаешь. Каминари издаёт ещё один смешок – тоже хрипловатый – и кивает. Через пару минут дверь за ним закрывается, а Шинсо лезет сначала в холодный душ, а затем обратно в кровать. До будильника остаётся чуть меньше, чем полтора часа.