Энуэмент

      Салон автомобиля напоминал газовую камеру, по трубам которой ещё не пустили «Циклон Б», но чувство напряжения на центрально-нервную систему оказывало бо́льший вред, чем отрава в паре бледно-зелёного цвета.              Мишель сидела по правую руку от Кеннеди; скрещенные руки и правая нога, перекинутая через левую, говорили громче всяких слов, а слова эти и без того читались на лице жёнушки. Недовольство это её и щёки, покрасневшие от криков перед самым выходом, не получилось скрыть ни под тональным кремом, ни под пудрой.              На него не смотрела, глазами слишком внимательно за линией горизонта в боковом стекле, за которым пролетали ни то поля, ни то мелколесья, ни то просто пустыри. Но, откровенным если уж быть, — хотя, с тем у обоих Кеннеди была пиздец какая проблема — Мишель даже бы поворачиваться на Леона не потребовалось, чтоб увидеть, как его собственная нога подскакивала на педали газа.              Внедорожник в пробеге и тридцати тысяч миль не намотал, но джип с каждой новой передачей рычал так же возмущенно, как ещё какой-то десяток минут назад сам Кеннеди просил жёнушку замолчать — словно от молчания Мишель быстрее бы разогрелся двигатель. Полоса пустой дороги напоминала ту, по которой разгоняться могли самолёты.       Габаритами автомобиль Леона вряд ли смог бы тягаться даже с каким-нибудь аэропланом, но по скорости уступать им, кажется, не собирался.              Пальцы сами посильнее сжали руль, какой держать-то и смысла не было — всё равно ехали по прямой, кажется, до самого пункта прибытия. Но Кеннеди кулаки напрягал. Лишь бы этими руками, ломающими гло́тки на раз-два, не стиснул коленки Мишель. Только не отбить азбукой Морзе один вопрос, его волнующий поболее смысла жизни:              Вот какого хера у нас с тобой всё всегда… вот так вот заёбисто сложно?              Ведь ровным счётом ничего не предвещало беды ещё пару часов назад. Единственное, чему жёнушка возмущалась — так это тому, что ей жарко было, и потому запретила себя обнимать. Что иронично — через минут десять от указа «не трогать» Мишель укладывала подбородок на ключицу Леона и, за щёки выбритые его беря, поцелуи начинала разбрасывать по скулам.              И пусть Кеннеди тоже было пиздецки душно, но, когда Мишель с довольным смехом забиралась на его бедро, ничуть не возмущался. Только подхватывал покрепче за талию, приподнимая жёнушку над собой так, чтоб той проще было тянуться до его лба или мочки уха с новым поцелуем.              Все привычно испортила какая-то мелкая хуйня — и Леон говорил даже не про них с Мишель.              Колеса джипа, который летел так, что шинами асфальта даже не касался, напоролся на какую-то неровность.              Ямка была чуть ли не микроскопическая, — Кеннеди, едва удержавший машину в правой полосе, позже в зеркале заднего вида не увидел даже никакой колдобины — но на шестидесяти пяти милях в час дыра показалась настоящим оврагом.              Тряхнуло знатно; Мишель, которая не то, что не шевелилась, а даже мышцами лица не двигала, словно одним дёрганьем щеки могла случайно шаткую тишину разъебать в щепки, чудом успела ухватиться за ручку двери, прежде чем виском стукнулась о стекло.              Когда машина выровнялась, то на Леона оглянулась так, что хотела его или испепелить, или обратить в камень — среднего дано не было:              — Ты знаешь, что тормоз — это по середине, а не справа?!              Леон, если честно, был удивлен, что Мишель, в жизни не державшая в руках руля, сама знала, где какая педаль была у механики.              — Я в лепёшку расшибиться не хочу! — желание её было вполне понятно, но жёнушка то воскликнула с интонацией капризной принцессы, топающей ножкой. Иными словами, с такой интонацией, после которой хотелось, чисто из принципа, всё сделать наоборот. — Скорость сбавь!..              Погода стояла тихая, но внедорожник капотом воздух разрывал, как ледокол носом разрезал замерзшие в камень льды Арктики. Порывы ветра, волосы Кеннеди треплющие с открытого окна, почти заглушили его напоминание:              — Ты сама хотела побыстрее.              — А ещё я бы хотела, чтоб меня спасатели из этой машины по частям не вытаскивали, — больше кочек не было, но Мишель на месте подскочила так, словно его джип кульбит сделал в воздухе: — И, вообще, выходить надо вовремя, чтоб потом не мчать, как Пол Уокер!              Кеннеди не удержал смеха, который в машине, несущейся со скоростью межгалактического болида, больше напомнил истерический припадок.              Потому что происходящее и в правду больше напоминало бред, какой только психам виделся в белой комнате с мягкими стенами.              И хороший вопрос, кто из них двоих ещё был больным — ибо ну точно уж не Леон весь день ломал голову вопросом, надо ли ехать к знакомой, колеблясь от «надо, всё-таки, нас пригласили — значит, надо поехать» до «может, скажем, что заболели, а?». И точно уж не Кеннеди за час до встречи всё-таки подорвался с не заправленной кровати и заперся в ванной на добрые полчаса.              Зато точно Кеннеди к шести вечера — времени, когда Лиза Томпсон к приходу гостей дожаривала утку по-пекински — стоял у выхода из квартиры.       Пока он ждал, когда же жёнушка определится между удлиняющей и закручивающей тушью, то из последних сил сдерживался, чтоб не прикинуть больным по-настоящему: разыграть мигрень, или приступ гипертонии…       Господи, да хоть паралич.              Всё, что угодно — только б не ехать к суке Томпсон, которая как-то подозрительно много и настойчиво в присутствии жёнушки подмечала в поведении Кеннеди всякие недостатки. Не что-то очень серьёзное, и не совсем в лоб… По херне, короче.       Но осадок всё равно оставался; то он с ложки уронил кусок салата, то пиздёж о «кривоногой стерве из бухгалтерии» с работы Томпсон слушал невнимательно, то из-за стола встал посреди ужина, чтоб на звонок ответить…              В общем, «подружка» у Мишель могла наплести много бреда, рисующего Кеннеди в глазах Лизы — да хуй там с этой Лизой — и Мишель каким-то монстром.              Можно подумать, у них идиллия была в семье, чтоб подобные беседы от всякой рыжей суки терпеть.       — Ты серьёзно сейчас? — Леон за голову думал взяться, но жёнушка визгом указала вернуть руки на руль. — По-твоему, опаздываем сейчас по моей милости?               Глаза раскрылись так широко, что Мишель рисковала тушью себе измазать нижние веки, найти ещё один повод задержаться — и в том же снова обвинить Кеннеди:              — А по-твоему, машину сейчас веду я?              Это был мат в один ход, больше напоминающий ебучий гамбит. Какой-нибудь Фишер бы ей обзавидовался.              Кеннеди вздохнул, проталкивая воздух в лёгкие чуть ли не насильно; кислород в бронхах вмиг оборачивался в пар, вынуждая хрипеть:              — Вот… как ты так умудряешься, а, Мишель? Вечно сухая из воды выходишь.              — Прям, «сухая», — жёнушка интереса не оценила и только руки снова на груди скрестила так, словно душу свою, прочь рвущуюся, удержать хотела под рёбрами, где той, душе её, было самое место: — Особенно сейчас.              Звонок мобильного телефона в сумочке был всё равно, что долгожданная передышка. Кеннеди ею воспользовался, силком расслабив ногу на педали газа, чтоб стрелка спидометра прекратила дрожать в районе семидесяти миль в час. Та медленно, повинуясь законам инерции, стала клониться влево.              Фора была недолгой; жёнушка в трубку затараторила:              — Лизи, милая, не говори ничего, я знаю-знаю!.. — так тягуче, что Леон буквально чувствовал, как в этом гундёже растворялись его баллы IQ.              Рыжая в трубке с Мишель, растягивая слоги в не менее дегенератской манере, спрашивала что-то, что Кеннеди даже не пришлось бы подслушивать. Спрашивала, по-любому, где их носит, жаловалась на остывающий ужин и уточняла, будто бы к слову, что-то из разряда, мол, «что, Леон опять забыл заправить машину?».              Откровенно говоря, Кеннеди просто не понимал, как жёнушка с этой стервой дружила. Хотя, в его понимании, это была не дружба. Больше походило на смесь сосуществования и паразитизма — когда единственной целью совместного времяпрепровождения становилось промывание чужих, а иногда и собственных, костей.              Или Леон чего-то не понимал, но если б ему хоть один сослуживец сделал замечание про излишне громкий смех Мишель, или про шампанское, пролившееся с её бокала, Кеннеди бы не стерпел.              А Мишель терпела. В лицо суке Томпсон ничего не говорила, только улыбалась в её присутствии на всякий «косяк» Леона, — немое такое «да, он у меня такой… нелюдимый немножко».              Зато по возвращении домой по Лизе своей проезжалась так, что оставалось загадкой, как рыжая от приступа икоты ещё не подохла.              Короче говоря, пару таких «подружек» по типу Томпсон, — или Мишель, что уж тут тоже греха таить… — и никаких врагов не надо.       Спонтанно, словно прочитав на физиономии его всё недовольство, стачивающее Леону зубную эмаль, жёнушка отодвинула телефон от уха и протянула трубку к Кеннеди немым указом. Мол, «на, раз из-за тебя опаздываем — сам и оправдывайся».              От писклявого тона Томпсон в трубке, раздавшегося рядом с ухом, его передёрнуло. Куда приятней был скрип пенопласта по стеклу. Леон правой рукой отмахнулся таким же безмолвным ответом — «твоя подруга — ты и разбирайся».              Жёнушка успела в раздражении закатить глаза, прежде чем снова голос сделала льющейся патокой и как-то там оправдалась. Придумала какую-то херню про светофор, сломавшийся на оживлённом перекрёстке, про пробку длинной в три мили, из которой вырвались буквально недавно… Соврала — но так безукоризненно, что выдать Мишель смогли только хрустнувшие пальцы и щёки, покрасневшие так же внезапно, как солнце на закате из белого становилось оранжевым.              — Знаешь, что? — под визг замка Леон догадался, что нихрена хорошего не услышит. Догадка пришла даже раньше, чем Мишель убрала со лба тёмную прядку: — Если ты не хотел ехать со мной к Лизи — так бы и сказал.              Коленка снова задрожала, а ступня, надавливая снова на только отпущенную педаль, из двигателя вытягивала фырканья сотни лошадей под капотом, совпадающие со вздохами Леона; «Лизи», блять…              На выдохе Кеннеди только качнул головой, решив пройтись — хотя бы раз в жизни — по пути наименьшего сопротивления:              — Твоя взяла, — и на миг даже удивился, как легко вдруг стало под рёбрами.              Потому что он действительно не хотел — но не хотел к Томпсон, живущей за три пизды. Это важно было различать.       С Мишель? Хотел.              Хоть куда. Хоть к рыжей суке, которая вечно в чай добавляла чуть ли не мешок сахара; хоть к родителям жёнушки, что жили на другом континенте, с которыми из-за разницы часовых поясов даже созвониться у неё не всегда получалось; хоть… да куда, блять, угодно.              Но если б спросили? Кеннеди, помолчав с секунды три, — и то, больше для приличия, — сказал, что никуда бы и не хотел.       Леону бы идеальной была та суббота, которую они с Мишель могли провести дома. Не вылезая из-под одеяла; раздражая соседей стуком кровати о стену; раз в часика два-три отвлекаясь на телевизор, где начиналась относительно смотрибельная телевикторина; вставая из постели, чтоб расплатиться с курьером, доставившим двойную пепперони.              Только вот кто его спрашивал, а?              Руки дрогнули на руле, сразу же падая обратно. Кеннеди будто бы старался развести ладонями в стороны, но скорость машины и ограниченное пространство салона Леону в этой милости отказали.              Хлопок был тихий, а Мишель содрогнулась. На супруга взглянула так, словно только что он сознался во всех смертных грехах, и, казалось, на время вообще прекратила дышать.              На вздохе — произнесённый дрожью указ:              — Останови машину.              — Чего?              Он подумал, что ослышался. А потом, повернув голову к Мишель, уже расстегивающей ремень безопасности на скорости, которую ни при каком желании не получалось бы назвать маленькой, поймал себя на мысли, что лучше бы, блять, ослышался.              Потому что Леон от неё слышал самый разный бред, — жёнушка приказывала загадывать желания под падающие звёзды; во тьме шептала, что ночной кошмар никогда не станет явью, если о нём рассказать сразу по пробуждении; дула губы, когда врала, что не любила, как Кеннеди её называл «солнцем» — но такого пиздеца припомнить не получалось.              А Мишель мало того, что не оговорилась — она и не думала даже близко шутить, когда поудобнее перехватила сумку и воскликнула:              — Что слышал! Раз уж тебе моя компания противна, то не буду тебя стеснять!              Второй раз за минуту Кеннеди не понял услышанного, — в каком месте я, блять, такую херню сказал? — а потом пришло осознание, что жёнушка в привычной своей манере всё вывернула наизнанку. Примерно так же, как всю ту ситуацию с их опозданием к Лизе.              Леон буквально чувствовал, как нервные клетки перегревались, угрожая самоуничтожением. Вдруг потребовалось уронить голову о руль.              — Только не делай вид, будто ты не понимаешь, что я имел в виду вообще не это.              — Поняла я, что ты имеешь в виду! — только и ответила жёнушка восклицанием таким, что, кажется, в радиусе пары ярдов разлетелись с перепуганным карканьем все вороны. — Я сказала: «останови машину»!       Очередной вздох — как попытка успокоиться, выдержать не первый, и точно уж не последний — её выебон, родившийся буквально из воздуха.              Попытка с самого начала была обречена на провал; как пожар разгорался сильнее от кислорода, так и Леон все силы приложил, чтоб просто не развернуть автомобиль кругом и поехать назад, домой.              — Мишель, бля, ты издеваешься надо мной… — и чувствуя, как Мишель взглядом ему пальцы по одиночке отрезала, выдохнул: — Тут остановиться даже нельзя.              Но, откровенно говоря, сразу же понял, что, если этим аргументом думал жёнушку остановить, то нужно было придумать что-то поубедительнее.              — Если тебя только это останавливает — я на ходу выйду!              Блефовала. На такой скорости, возможно, дверца бы попросту не открылась, противясь всяким законам аэродинамики. Но у Леона от услышанного лицо вытянулось, словно жёнушка уже катапультировалась куда-то в безграничное поле.              А потом Мишель будто бы назло дёрнула ручку машины. И дверь открылась.              На грёбаных шестидесяти трёх милях в час.              — Блять!!!              Руль, несмотря на наличие гидравлики, в руках у Кеннеди стал дёргаться и вырываться, словно всё в джипе поломалось с открытием двери во время движения. Дороги были сухие, — скорее, даже пыльные от зависшего над Сиэтлом антициклона — но в попытке сбросить скорость и при этом не размножить в этой тряске череп, казалось, что ехали по бездорожной сели.              На Мишель смотреть времени не было, но когда Леон спустя долгие секунды всё-таки вырулил к обочине, то жёнушка лицом не дрогнула. Только сильнее стиснула поручень у окна.              Перед его криком внутренности напряглись со скрипом дрифтующих шин:              — Ты совсем больная! — и это был даже не вопрос, а констатация факта, какой Мишель даже не попыталась оспорить. Напоследок жёнушка только тряхнула головой, ударяя Леона, подавшегося к ней ближе, локонами по лицу, и остаток его фразы: — Если бы ты только знала, как!..              Слова эхом отразились от закрывшейся дверцы. Стук был такой, что Кеннеди аж сам забыл, что там Мишель могла знать — или не знать. Это было уже не важно.       Важно было, что жёнушка, оступившись лишь на первом шаге, когда каблук «утонул» в песке обочины, пошла вперёд.              Ни то от облегчения, что всё-таки не позволил сумасшедшей своей на ходу выйти, ни то просто от ярости, что Мишель снова всё до такого пиздеца раскрутила, у Леона вдоль позвоночника на спине кристаллизировались капли пота.              Запястья тяжёлые, будто заточённые в наручники, на руль упали со стоном. Следом запрокинулась и голова, глаза тоже убежали куда-то под переносицу.              А Мишель прямая вся, как игла, не содрогнулась. Кулаки даже не сжала. С походкой тех девиц, что в бикини дефилировали, она ступала вдоль дороги, по которой, кажется, ездили только Томпсон да сам Кеннеди, катающий Мишель сюда, к чёрту на рога, всякий раз, едва её дёргало с «подружкой» посидеть.              Фигура жёнушки гордостью была стянута, как корсетом — да, красиво, только дышать не давала.              Мишель постепенно делалась всё мельче. Становилась точкой на горизонте, упрямившейся в попытках дойти до Томпсон самостоятельно. Даже если это бы стоило натёртых ног и очередной унции замечаний от Лизы.              Она так и не узнала, что каждым шагом совпадала с щелчком аварийки. Кеннеди даже не помнил, как её включил — возможно, случайно кнопку задел, когда в опустевшем салоне взмахнул руками в самом затраханном жесте.              А Мишель, упрямство которой не помешало бы направить в правильное русло, так и шла. Словно ничего не произошло, будто такое каждый день происходило — хотя, если под «таким» воспринимать ссоры на ровном месте, то, может, это и вправду стало нормой.              Словно не пыталась выйти на ходу и самой себе конечности укатать в гипс месяца на три или четыре. Во. Более правильная формулировка.       Леон снова выдохнул; его затрясло вдруг, как под капотом трясся двигатель в возмущении от недавнего манёвра Кеннеди, переключившегося сразу с четвёртой передачи на первую под скрип шин по гравию.              Почему, блять, всегда так? Просто… почему? Ну, вот в каком месте всё опять пошло по пизде?              Он пытался дышать. Духи Мишель вплелись в молекулы воздуха, точно порох в газообразном состоянии, и эта взрывчатка оседала копотью на бронхах.               А потом, когда Мишель отошла на добрые сто ярдов, — то был настоящий подвиг — жёнушка остановилась.              Прищуром, как прицелом наведя остроту зрения, Леон, подался чуть ближе к стеклу. Заметил, как Мишель с ноги на ноги переступила, — ага, всё-таки натёрла; сколько ещё будут продолжаться попытки разносить эти ёбаные туфли? — а потом развернулась.              Развернулась, по-любому, с тяжёлым вздохом. Но назад не пошла — иначе бы гордыня задушила на полпути.              Жёнушка руку вытянула в сторону.              И кордит, стёртый в пыль, в крови Кеннеди сдетонировал — вместе с щелчком коробки передач, снова переключающейся сразу на третью передачу.              Потому что, блять… автостоп, серьёзно? На пригородной трассе, где весь трафик — это две машины в сутки, и-то, в обе стороны? Кого она тут собралась ловить?              Это было бы смешно — если бы не бесило Леона до чёртиков, которые под рёбрами его устроили филиал ада, по соседству разместив город Дит и озеро Коцит.       Кеннеди между ними уничтожал эти смешные метры, какие Мишель прошла прежде, чем её ноги превратились в кровоточащие, будто бы пропущенные через тёрку, конечности. Злость была такой ледяной, что даже обжигала.              И не приведи Господь ей сейчас противиться…              Джип во второй раз за минуту скрипнул шинами, останавливаясь в каких-то футах от Мишель, что руку опустила, но смотрела мимо вышедшего Леона, не теряя надежд разглядеть на горизонте приближающуюся машину, в какую бы прыгнула, кажется, не глядя.              Только ресницы её дрогнули от хлопка водительской дверцы.              Боже, ну, дурная какая, как же сложно мне с тобой!..              Жёнушка соизволила на Кеннеди всё-таки взглянуть, когда он подошёл к ней почти что вплотную.              Остальное произошло меньше, чем за секунду.              Мишель нахмурилась и руками, сжатыми в кулачки, замахнулась на Леона, точнее, на грудь его. И они даже ударили один раз, но толчок, смещающий рёбра, едва ли был заметен. У Кеннеди всё равно вся грудина была уже разобрана и перемешана усилиями собственного пульса.              Объятия Леона были цепью, но под вздох Мишель и её восклицание:              — Что ты?!.. — он только сильнее стиснул руки: одна поперёк спины, вторая — на пояснице.              Прежде, чем жёнушка попыталась вырваться, — а она попыталась сразу же — Леон ладонями скользнул вниз, под бёдра, приподнимая упрямицу свою над асфальтом.              — Тише.              Ответ был на все случаи жизни, но надеяться, что указа, напоминающего больше рычание мотора, и объятий, заменяющих смирительную рубашку, хватило бы, чтоб Мишель угомонить, было так же глупо, как продолжать на третьем десятке жизни верить в приметы, Санта Клауса и мир во всём мире.              — Отпусти!..              Всё. Сама напросилась.              Кеннеди, в своих действиях уверенный, как в непримиримости жёнушки, будто окунулся в лаву. Самообладание — точнее, всё, что от него осталось — треснуло перегретым стеклом.       Леон разлетелся на осколки следом, сразу, как понял, что лица их были настолько близко, что даже в глаза её карие, настырные смотреть не получалось.              Он подался вперёд прежде, чем это поняла и сама Мишель.              Это не был поцелуй. Нельзя было такое называть поцелуем, и, вообще, не шло на ум хоть какое-то подходящее слово — но ближайшим по смыслу было, наверное, «наказание». За то, что снова пыталась узнать, насколько далеко сможет зайти без последствий для себя; что думала на ходу из машины выйти, словно стрелка спидометра не клонилась к правой границе; что заставляла терять самоконтроль, который, казалось, давно уже вплёлся в структуру его ДНК.              И Кеннеди, права отстраниться жёнушке не давая, губы накрыл своими. Бояться размазанной по собственному подбородку помады не вышло.       Леон языки вынудил соприкоснуться, но не дал им сплестись — даже вопреки тому, что Мишель сразу откликнулась, о гордости забыв.              Он мог бы тому усмехнуться, спровоцировать жёнушку свою возобновить попытки освободиться, руками уже не за шею обнимая, а снова ударяя в грудь. Вместо того Леон сильнее бёдра в ладонях стиснул, выше приподнимая, и языком жёстко провёл по внутренней стороне её щеки, десне, нёбу.              Собственное тело ответило дрожью и выдохом — таким горячим, что должен был ошпарить лицо жёнушки.              И всё тогда просто провалилось нахуй.              Он не думал. Он просто действовал — как обычно поступала сама Мишель.              В тишине поля, где остановка все ещё была запрещена, но где некому было им выписать штраф на парковку в неположенном месте, звук разорвавшихся губ едва ли не эхом раскатился. Леон за то не отвечал. Он только сильнее сжимал ягодицы, за которые придерживал Мишель, и попытку ответного поцелуя прервал покусыванием нижней губы жёнушки.              А та, только сейчас опомнившись, что-то попыталась сказать; были те несвязные между собой слоги проклятьем или просьбой, это уже не интересовало — потому что Мишель за сегодня уже и без того достаточно наговорила.              Кеннеди, перехватив благоверную свою поудобнее, освободившейся рукой прихлопнул её по заду — чтоб в следующий раз не пиздела всякой лишней дурости.              А потом короткий, неясный стук раздался где-то под ногами.              Леон едва ли обратил на него внимание, слишком заинтересованный в звуках, которые ему Мишель в губы издавала. Но картинка сложилась, когда очередным вздохом жёнушка сорвалась в стон — и всё стало понятно.              С натёртых ног туфли скинула.              Теперь точно не пошла бы никуда.              А Кеннеди бы никуда и не отпустил.