Энуэмент

      В гостиной было тепло, темно и тихо. Иными словами, всё в точности наоборот, нежели за окном, где ноябрь ударил по Сиэтлу первыми заморозками. Утро вторника встретилось гололедицей, а десятый час утра ознаменовался звуком, с каким столкнулись два автомобиля.              Лениво выглянувший в окно Леон посмотрел на аварию, развернувшуюся на выезде с парковки во дворе. В белого корейца сзади влетела тачка мистера Мартинеса, живущего семью этажами ниже четы Кеннеди.              Судя по визгу шин, предшествовавшему ДТП, сосед не успел сменить резину прежде, чем дороги покрылись ледяной корочкой.              Кеннеди только себя лишний раз похвалил за предусмотрительность — ибо сам резину на джипе сменил накануне дня рождения Мишель, когда температуры болтались в районе сорока-тридцати пяти градусов, а очереди в автосервисе были минимальные.              Под ругань Мартинеса с автоледи, что сидела за рулём белой «KIA», задернул плотные шторы и вернулся к созерцанию вчерашнего матча.              Особо интереса к чемпионату НФЛ он никогда не испытывал, — профессиональный спорт Леону в принципе казался не больше, чем способом отмыва денег — но комментатор так эмоционально обсуждал технику «Кливленд Браунс», что палец, зависший над кнопкой смены канала, так и не шевельнулся.              Телевизор работал не очень громко, но «девятки» оказалось достаточно, чтоб жёнушка пришла на звук. Она в дверях гостиной остановилась, на экран смотря, как на врага народа.       Хоть где-то они сходились во мнениях, спортивные каналы считая тем, что засоряли общий эфир.              Вообще, в будничное утро жёнушка должна была быть на работе; судя по времени, сейчас ей предстояло присутствовать на еженедельном брифинге с начальством, который, почему-то, всегда проводился по вторникам, а не понедельникам. Как-то раз Мишель объяснила это, мол, босс понедельники ненавидит до такой степени, что попросту рабочую неделю для себя начинает со вторника.              Иными словами, в «Washington Architek» было припизднутое начальство — чего тогда было требовать от работников?              Возможно, Сиэтл накрыли неожиданно сильные морозы как раз по той причине, что именно в тот день Мишель не опаздывала. Она не отключила будильник после первого сигнала, не легла спать назад. Собралась на объект — ей нужно было сдать квартиру заказчику, — и даже согласилась всё-таки перейти с пальто на дублёнку из куницы, которую Кеннеди жёнушке прикупил на прошлое, первое их Рождество, встреченное в качестве супругов.              Но у судьбы на продуктивность Мишель были иные планы.              За час до встречи, когда благоверная уже застёгивала сапоги, а Леон у порога стоял, на пальце крутя ключ от машины, позвонил заказчик. Встреча была отменена по причине форс-мажора; в подробности мистер и миссис Донован не углублялись, но Кеннеди почему-то был уверен, что не один Мартинес попал в ДТП из-за нашедшего на Сиэтл антициклона.              Таким образом у жёнушки состоялся непредвиденный выходной день, совпавший с выходными днями Леона. Случалось это чуть чаще, чем случались своевременные явки Мишель на рабочее место.       Сам Кеннеди отдыхал после миссии в районе Карибского бассейна, где уничтожил одну из засекреченных лабораторий «Амбреллы», параллельно не допустив ни одной жертвы среди гражданского населения. И отныне Кондор-1 довольствовался лишней отпускной неделей, новым шрамом на локте, неплохой пятизначной премией и компанией Мишель, опустившейся на диван с нахмуренными личиком:              — Так и будешь смотреть это своё регби?              Она скрестила ноги в позе лотоса, но потом извернулась так, что чуть ли не через весь диван растянулась в попытке дотянуться до пульта в ладони Леона.              Трансляция, как уже сказано было, интереса не представляла особого, но поддразнить Мишель было делом принципа.              — Вообще-то, — он вытянул правую руку подальше, от жёнушки уводя пульт, а левой перехватил за талию, когда благоверная, фырча что-то, предприняла попытку перелезть на узкий подлокотник. — Это футбол.              Мишель нахмурилась ещё сильней, но повернулась к экрану, щурясь и следя за атакой двенадцатого номера против игрока «Браунса». После секунды молчания его постигло гениальное умозаключение:              — В футбол мячом же играют, а не этой фигней.              — Эта «фигня» тоже мяч, — смех сдержать было сложно, но Кеннеди и не пытался. Обхватив жёнушку поудобней, её уложил себе на грудь, чтоб не ёрзала, перед глазами не мелькала, отвлекая ногами в шортах от происходящего на экране.              Та, конечно, всё равно крутилась ещё секунд десять. Леон только сильней впился себе зубами в щёку, чтоб лицо от улыбки не треснуло:              — Солнце, может, тебя заместо комментатора посадить за микрофон? Ты своими познаниями такие рейтинги сделаешь!..              — Да ну тебя, — реакция последовала моментально, и Мишель, нахмурившаяся ни то от прозвища, которое клялась, что не любила, а сама ушами начинала всякий раз полыхать, ни то от отзыва на её понимание футбольных правил, снова принялась дёргаться в сторону пульта. — Дай сюда!              Леон, разумеется, не дал. Только руку снова спрятал за собой, тело выставляя живой преградой, и умудрился даже ущипнуть жёнушку за бок — чтоб не расслаблялась. Хотя, справедливости ради, никогда особого спуска Леону не давала.              — Чем непонятно что смотреть, лучше б со мной провёл время! — голос подскочил, и осталось загадкой, что стало первопричиной: возмущение или щипок.              Кеннеди языком в ответ прицыкнул — «а чем я, по-твоему, сейчас занимаюсь, если не тобой?» — и за талию схватил.       Пальцы широко расставил, точно капканом — что, если поймал, уже не отпустит.              — Ну, — усадив Мишель на себя и быстрым поцелуем в шею задобрив жёнушку, он на благоверную взглянул снизу вверх, чуть скатываясь по дивану в полулежачее положение. — Что тебе там непонятно?              — Почему это недоразумение, — махом волос, что с утра успела даже на плойку раскалённую завить, указала куда-то в сторону телевизора, на экране которого «Филадельфия Иглз» праздновала гол. — … называется футболом, хотя больше выглядит, как регби?              — Потому что это американский футбол.              — А, что, есть разница?              — Мишель, — с полусмехом-полустоном Леон лбом ткнулся в ключицу, по хрупкости своей больше напоминающую отросток коралла. — Ты прелесть.              — Я же серьёзно! — жёнушка улыбнулась в ответ, но так же скоро сделалась снова смурой и, изогнувшись, за собственное плечо оглянулась на экран телевизора, куда Кеннеди смотрел и без грамма былого интереса. — Это правда не одно и то же?              — Правда.       Губы сами нашли ключицу Мишель, словно без этого поцелуя объяснить разницу Леон бы не смог. А если б и объяснил, то жёнушка бы не поняла.       — В регби мяч передают только назад и только руками. А ещё атаковать можно лишь того игрока, который владеет мячом. В американском футболе для паса могут использовать ещё и ноги, и нет запрета на передачу мяча вперёд.              По вертикальной морщинке, прочертившей лоб Мишель, было видно, как мысли в её черепной коробке шевелились с излишней интенсивностью — и откровенным скрипом несмазанных, проржавевших деталей.              Ну, действительно, прелесть…              — Смотри, — он ткнул пальцем в экран телевизора вопреки воспитанию Скотта, который за «неприличный» жест пасынка мог хлестануть по ладони.              На спине Мишель, между лопатками, стало тепло и тяжело от ладони Кеннеди, прижимающей её грудь к его груди, когда Леон пробормотал куда-то в её щёку:              — Вот там, в углу поля… Видишь, игрок лежит?              — Вижу.              — Вот, — важно подытожил Кеннеди, но по непонимающему взгляду жёнушки, прожёгшему телеэкран, понял, что такого объяснения будет недостаточно: — В американском футболе можно атаковать любого игрока. Даже того, у которого нет мяча.              Мишель до статуса пацифистки было ещё далеко, но глаза выкатились так, словно она стала свидетелем средневековой пытки, а не обычного силового приёма:              — Это ещё зачем?              На новом терпеливом вздохе грудь Леона поднялась так, что жёнушка, на нём лежащая, качнулась, как на волнах:              — Чтобы у соперника не сработала стратегия, — и снова принялся пальцем, как указкой, водить по экрану, на котором демонстрировали повтор игрового момента: — Если б Маунсер не атаковал Штайнера, то тот бы перехватил мяч, бросил и, возможно, забил гол.              — Штайнер — это…              Укладываясь в руках Кеннеди поудобней, она чуть запрокинула голову на его грудь и моргнула, словно ускоряла движение мыслей в черепной коробке:              — …Тот, который в зелёном?              Ответом был кивок и улыбка, какую Мишель не заметила, ибо со всей внимательностью, пик которой наблюдался лишь во время работы за кульманом, уткнулась в телевизор.              — Если что, — Кеннеди пальцы запустил в волосы жёнушки, что плечо его использовала заместо подушки, и прикосновение сопроводил подсказкой: — «Наши» — это те, что в оранжевом.              Вздохнула Мишель тогда с пониманием, хотя он и сомневался, что она вдруг сделалась знатоком американского футбола лишь потому, что знала теперь, в форме какого цвета играет «Кливленд». Проверять её знания и уровень понимания происходящего Леон не торопился.              Просто обмотал возле пальца прядь цвета тёмного шоколада, что завитком щекотала бицепс Кеннеди.              Жёнушка была тёплой — даже вопреки тому, что по дому ходила в шортах и футболке, чьё горло было уже растянуто настолько, что, при желании, Мишель могла в ворот помимо головы просунуть ещё и плечо.              Кеннеди нос спрятал в причёске, какую было не суждено увидеть сегодняшним заказчикам.              И хорошо. Вся красота — только мне.              К моменту, когда Леон, себе самому напоминая аспида, зарылся в волосы Мишель носом, а с телевизора донёсся приглушенный свист финальной сирены, жёнушка подытожила ёмким:              — Да уж, — и рукой, что ловко юркнула куда-то за спину Кеннеди, выудила припрятанный в подушках пульт.              Спрашивать что-либо о её впечатления Леон посчитал откровенно лишним, но усмешки удержать не вышло:              — Зато теперь ты будешь знать, что, если в фильме новенькому игроку в школьной команде бросают мяч, и к нему сразу бежит вся толпа — это регби.              И точку поставил — причем, в прямом смысле; откровенно безболезненным шлепком опустил ладонь на бедро Мишель, сжав пальцы прежде, чем жёнушка смахнула руку.              Руку она, справедливости ради, не спихнула, но скривилась так, что Кеннеди задался вопросом, как у телевизора не перегорела матрица. А потом и вовсе благоверная вытянула руку с пультом:              — Скука, — и нажатием красной кнопки приговорила разговаривающую коробку к выключению.              Голова её потяжелела на груди Кеннеди, и он взглядом зацепился за — снова, сука — локоны Мишель, что на контрасте с белой майкой и вовсе казались чёрными. Выглядело обычно, ибо волосы жёнушки Леон регулярно находил на собственных одежде и расчёске, а иногда даже и в тарелке, но тогда почему-то от этих их различий, бросившихся в глаза, Леон заёрзал.       Диван стал казаться неудобным, когда он притёрся к спине жёнушки с вопросом:              — Надеюсь, у тебя есть другие идеи, чем заняться?              И софа, пережившая не единый «приступ» совместной скуки, скрипнула под ними пружиной. Пальцы тесней сжали ягодицу Мишель; вторая рука скользнула под подбородок жёнушки без ожидания разрешения.              Приоткрытые губы, блеском намазанные, сжались прежде, чем Леон поймал момент и промеж них проскользнул языком.              — У меня есть идея.       Хмыкнула Мишель, но по ответному и уже не столь игривому шлепку ладони, нашедшей его подреберье, стало понятно: понятия о совместном досуге у мистера и миссис Кеннеди немного разнились.       — Давай сыграем во что-нибудь.              Шутку об игре другого плана — и плоскости — Леон остановил прежде, чем Мишель снова хлопнула его по груди, где под толстым слоем струпы формировалась тонкая, ещё более бледная кожа. Под устало-ленивый вздох Кеннеди разжал пальцы на бедре жёнушки с нескрываемой неохотой:              — Не в «Монополию» случайно?              Крайний раз они игру с дядькой с моноклем на коробке достали прошлой зимой. Кончилось всё тем, что благоверная чуть не ушла спать на диван, когда в четвёртый раз подряд попадала в тюрьму и задолжала банку — то бишь, Леону — около семисот игровых долларов.       Недовольный кареглазый взгляд, ткнувшийся в физиономию Кеннеди. Это было жёстче, чем получить под лопатку стрелу, смоченную в кураре, но уж слишком сильно захотелось, не сдерживаясь, заржать. И, откровенно говоря, вызов этот Леон провалил с тем же треском, с каким ломались трухлявые доски:              — Что, ты наконец-то созрела для реванша?              Руки, созданные для архитектуры, дрогнули. Пальцы напряглись и раскрылись, прицеливаясь на горло Кеннеди, точно в попытке заживо придушить, пока он бы не умолк.              Мишель остановилась прежде, чем себе обеспечила статью за убийство в состоянии аффекта.              — Очень смешно, — закатанные глаза и вздох — тяжёлый, как попытки Леона сдержаться и отказать себе в удовольствии попросту перевернуть жёнушку животом на диван — были, вероятно, пиком её хладнокровия: — Сиэтл, зануда.              Кеннеди профессией своей был научен эмоции держать под контролем, но бровь поползла наверх так, что лицо, наверняка, перекосилось, как на плакатах, повествующих о первых признаках инсульта; игра в города — и это она называет «не скучно». Серьёзно?              — Только не говори, солнце, что твоей фантазии хватило только на это.       Руки на груди она скрестила так, что любой бронежилет бы показался не больше, чем бесполезной тряпкой.              — Тебе на «Л».              — Боги… — со страдальческим стоном Леон откинулся на спинку дивана, руки закинув за собственную голову. На потолке было пусто, и только утренний свет, едва проникающий в гостиную через плотные шторы, рисовал уродские тени. — Лиссабон.              — Неаполь.              — Ливерпуль.              — Лондон.              — Никосия, — и даже с глазами, закатанными к потолку, Кеннеди на себе почувствовал взгляд Мишель — примерно такой же, с каким появилась на пороге гостиной, когда по телевизору бегали «Кливленд» и «Филадельфия»; смесь «что за хрень?» и «объясни». — Столица Кипра. Тебе на «Я».              — Ну-у, началось…              Ответом ей было только выразительно ехидное хмыканье…              

***

             — …Я-я-я…              Мишель тоже теперь сидела с закатанными глазами, будто думала на потолке увидеть разворот школьного атласа со всеми городами, начинающимися на последнюю букву алфавита. Вздохи были такими тяжёлыми, что Леон, в голове держащий, как минимум, три варианта, в отвлечении перебирал её пряди между пальцами в ожидании, когда ход перейдёт к нему. Или, когда Мишель попросит подсказки. Или попросту сдастся, наконец — но это было бы слишком много редкостей для одного календарного дня.              Жёнушка на ласку чужих пальцев раздражалась, бормотала что-то недовольно, а иногда и вовсе срывалась на цыкающее:              — Ну, Леон!..              Леона это сильней только задорило.              По ощущениям, прошли часы, — на деле же, тонкая полоса света, выглядывающая из-под плотных штор, даже не шелохнулась, — когда она всё-таки запрокинула голову на плечо Кеннеди. Затылком своим зажала его пальцы, но после хлопка ресниц это было простительно.              — Ямайка?              Блять. Что ж тогда сразу не Япония?              — У меня для тебя плохие новости, — Леон перехватил пальцы жёнушки прежде, чем она на пике эмоций царапнула его подпиленными ногтями. — Но с утра Ямайка ещё была страной, а не городом.              Мишель, до того грудь Кеннеди использующая в качестве спинки дивана, приняла сидячее положение, как по боевой тревоге. Рефлексом Леон жёнушку за талию перехватил, чтоб от возмущения на другой конец дивана не отпрыгнула.              — Города на «Я» вообще существуют? — восклицание Мишель, кажется, шевельнуло даже висячие элементы на люстре, но Кеннеди прядку её заправил за ухо, и та заговорила на выдохе тише: — Я всё, что знаю, уже назвала.              — Существуют.              Разжимая её кулак, сжатый в знак протеста против скудных географических познаний, палец за пальцем, Леон перечислял:              — Янчжоу, — и отодвинул указательный палец. Вслед за ним — средний: — Яссы. Потом Яунде. Ямусукро.              Он успел взяться за большой палец, разжимая её кулак окончательно, но не успел назвать «Ялты» — Мишель, фыркнув, вздёрнулась, словно током ударенная.              — Какая к чёрту «Яма»? — и раскрытой стараниями Леона ладонью хлопнула ему повторно по груди. То у благоверной был излюбленный жест. — Ты выдумываешь эти города, или что?              — Вот мне делать больше нехрен.              Чтоб не дралась, Кеннеди посильней за талию её взялся и раньше, чем Мишель маневр его распознала, перевернул снова к себе спиной. Руки на выступах тазовых косточек сомкнулись жесткими кандалами, но жёнушке до опасного преступника было далеко, чтоб её заламывать слишком грубо.              Поцелуй в волосы был всё равно, что один из способов послабления режима.              — Скажи, дорогая, ты на уроках географии в школе чем вообще занималась?              По вздоху Мишель было понятно: она возмущена. По выдоху же сам по себе напрашивался вывод: попытки освободиться стали более вялыми.              — Если б «в школе на уроках географии» знакомили с городами и странами, а не месторождениями меди и меловыми отложениями мезозоя… — оглядываясь за своё плечо, жёнушка под губы Кеннеди подставила уже висок, но тому не слишком возмутилась. Только оскалилась: — …то я бы тебя всухую сделала!              И угрозу дополнила клацаньем челюстей в опасной близости от носа Леона. Дотянуться у Мишель не вышло, как и не вышло избежать нового поцелуя, уже в кончик брови.              В глаза Кеннеди бросилось, как у жёнушки губы дрогнули, приоткрываясь в тот промежуток между его поцелуем и сжатием пальцев, медленно поднявшихся на край нижних рёбер.              Да какие тут, мать вашу, города…       — Поверю на слово, — и двинулся губами в обратном направлении. От кончика брови — к виску, оттуда — к скуле, к линии подбородка. Челюсть Мишель дрогнула, когда она постаралась незаметно проглотить скопившуюся в горле слюну.       Кеннеди это бы заметил, даже если б ртом не был прижат к её щеке.              Грудная клетка под его руками раскрылась на вздохе, полным притворного раздражения.              — Леон, — и повела плечом, думая отогнать.              Кеннеди не верил, будто бы она не понимала, что этим не отгоняла, а сама только намеренно подставлялась.              — Тихо, — указывал, вроде, ей, но голос у самого по какой-то неведомой причине снизошёл до чего-то, находящегося на стыке шёпота и хрипа, потерявшегося в ключице Мишель с новыми поцелуем. — Считай, что это твой утешительный приз.              Язык провел по грудинному концу ключицы, за собой протягивая влажную дорожку даже вопреки внезапной сухости рта. Каждый поцелуй — как шаг, ступающий от шеи к плечу со всей медлительностью, что сам Кеннеди мог вынести.              Мать вашу. Я уже хочу так, что не вижу нихрена.               О рёбра сердце заколотилось так сильно, как не тарахтел мотор его первой машины — той самой, что чудом довезла его до Раккун-Сити, не развалившись по пути, и превратилась в груду горелого металлолома прежде, чем Леон переступил порог полицейского участка.              Мишель дрогнула в ответ на цепкость пальцев, надавивших на межрёберные впадины. Большие пальцы гладили же кожу на нижней части груди. И без того в сравнении с Кеннеди хрупкая, в руках мужа она и вовсе потерялась, когда, довольный её реакцией вплоть до рычания, Леон чуть провёл по плечу жёнушки зубами.              Воротник растянутой футболки очень «кстати» сполз, обнажая верхний край лопатки.              — Ну, хватит, ну…              Движением прочь, попыткой натянуть майку, какую носила ещё со старшей школы, — герб Луизианы, где жёнушка училась, уже наполовину выцвел — она будто бы стукнула по голове. Только вот одного не предугадала, что Леон и без того был оглушен так, что увеличившегося расстояния между своими губами и оцелованным плечом Мишель почти не заметил.              — Да брось, солнце…              Вес перераспределив, Кеннеди корпусом подался чуть вперёд. Движением медленным, но непрекословным, спустил руки вниз по туловищу Мишель, чтоб пальцами левой руки залезть уже под футболку.              Правая скользнула ещё дальше, задержавшись на выступе таза, а потом юркнула на внутреннюю сторону бедра. Колено Мишель послушно уехало чуть в сторону на его:              — Давай…              — Сказала же — не хочу.              Руки, привыкшие стучать по груди в знак протеста каждой мелочи, в этот раз хлестнули сильней, чтобы Леон это смог проигнорировать. Пальцы, что медленными круговыми движениями пробирались к краю домашних шорт жёнушки, защипало, точно Мишель их окатила кипятком.              Челюсти на плече её сжались с такой досадой, что Кеннеди, вероятно, мог бы сделать больно, если б не опомнился прежде, чем благоверная ойкнула. Вместо следа зубов — ещё один поцелуй, но уже не такой вдумчивый и медленный, просто звонкое чмоканье.              — Какая ты!.. — выдох был выразительней любого продолжения, которое Леон мог только придумать. Мишель, видать, намёков его не понимала, — или намеренно доканать хотела — раз выразительно фыркнула:              — Какая же? — а потом и вовсе вздрогнула, заёрзав, когда он, из чистой вредности, порождённой в ответ на её вредность, поцелуй сделал влажным. — Ой, ну, Леон!..              Латеральный конец ключицы жёнушки он украсил следами мокрых губ.              — Вот такая.              А сам лбом прижался к позвонкам Мишель, её продолжая держать, но не давая обернуться прежде, чем испарина, с потрохами выдающая его «хочу», на висках не подсохла. Ладони вернулись в старый, почти что строгий хват на талии жёнушки, что пояс обнимали, точно ремнём. Только пальцы меж собой сплелись в слишком крепкий замок.              — Может, — щека елозила по спине, притираясь щетиной к смятым, но все ещё мягким локонам. — В приставку тогда, м, нехочуха?              Не требовалось разворачиваться к ней лицом, чтоб увидеть, как Мишель закатила карие глаза куда-то под переносицу:              — Опять эти глупые игрушки?              — Ну…              Леон вдруг почувствовал запах пороха, щекочущий ноздри, когда протянул — настолько безразлично, насколько ему это позволил перекосивший лицо оскал:              — …В умных игрушках ты мне уже проиграла, — и издевательское подмигивание — как вишенка на торте: — Да, Ямайка?              Первой и последней мыслью Леона перед тем, как Мишель к нему развернулась лицом, было осознание: сейчас она меня прибьёт — и это будет или очень больно, или очень приятно.              — Что?!.. — взвизгнула полицейской сиреной прежде, чем в возмущении вскочила, утыкаясь в диван коленками, и тогда уже над Леоном возвысилась: — Я тебя сейчас!..              Она не договорила, но продолжение и без того было для Кеннеди понятно — и откровенно неугодно. Поймать ладонь жёнушки, что предприняла читаемую попытку снова стукнуть по груди или плечу, было не сложно.              Так. Попытка №2.              Один ловкий перекат — и Кеннеди рухнул на лопатки, за собой увлекая Мишель. Губы ему обожгла вздохом, где-то в падении на тело Леона растеряв недовольство, возмущение и отсутствие желания. Изогнулась в пояснице спина, намеренно бёдра держа на расстоянии от его паха, где напряжение крепло.              Кеннеди расстояние между ними убил при помощи сорвавшимся с языка:              — Иди сюда, — и переместил ладони на ягодицы Мишель, сжал мягко. Просто подтолкнул, не пытаясь даже давить.              Сантиметры между телами, слишком хорошо подходящими друг к другу, жёнушка сократила сама. Новый вздох её оборвался на губах Кеннеди от ощущения его твёрдого тепла, проникающего в кожу даже через нижнее белье и домашние брюки Леона.              Этого хватило, чтоб податься вперёд и поцеловать, наконец, не острое плечо с выпирающей ключицей и даже не висок супруги.              Губы капканом обхватили рот Мишель. Та с запозданием вспомнила, что Леона задумывала за несуразную шутку покалечить, но осознание это пришло лишь со столкновением их языков. Единственная попытка сопротивления была ею предпринята, когда задумала устрашающим гулом замычать в губы ему, но та была подавлена — не грубой силой, а хитрой лаской.              Ладонь Леона, движущаяся медленно, скользнула низко, к коленному сгибу.              Большой палец кругом обвёл родимое пятнышко Мишель, что на боковой стороне бедра выделялось бледностью прижжённой кожи. Медленно, вдумчиво…              Звуки между ними — новый её вздох, где место возмущения занимало бессильное «чёрт, Кеннеди, это нечестно»; его стон нетерпения, от которого ниже завязок спортивок всё окаменело ещё с момента, как жёнушка выключила футбольный матч и голову положила на грудь; шелест ткани о ткань, где бёдра их друг о друга тёрлись, точно волнами, в темпе, что оба знали — сошлись в нечленораздельное нечто.              Единственное, что было слышно так чётко, что перебить тот звук не смог даже тихий треск ниток под пальцами Мишель — это смешок Леона:              — Ну, вот…              Хрип его будто бы слух царапал, но руки, всё-таки дёрнувшие футболку жёнушки прочь, к оголившемуся животу прикоснулись чуть ли не со сверхъестественной мягкостью:              — А говорила — «не хочешь»…              

***

      

      …Звонок разорвал тишину, прерываемую лишь гулом компьютерного процесса — и Кеннеди словно вышел из анабиоза.              Глаза, почти высохшие за то время, что он взглядом бездумно цеплялся за одни и те же строки, моргнули и ни к месту заслезились. Слабость была обусловлена тонкостями строения глазного яблока, но Леон, потерев веки, обрадовался, что никто свидетелем сырости его век не был. Он собрался, выпрямился на диване, в котором сидел, будто бы растёкшись.              А с новой трелью телефона, что орал раздражающим рингтоном где-то прямо в башке Кеннеди, между мозжечком и теменем, понял — из всего прочитанного, выделенного специально красным шрифтом, ему не запомнилось ровным счётом нихрена.              Зато запомнилось, как в тот сраный ноябрьский вторник они с Мишель — прямо на этом диване — трахались до тех пор, пока кудри её, в его руках сжатые, не смялись.              Может, потому он и потерял ту нитку концентрации, как бывало, когда во время чтения книг. Редко, но иногда и Кеннеди можно было застать с какой-то литературой в руках, хотя, то чаще всего был сборник рецензий на новые модели огнестрелов. Если отвлекался на какие-то свои мысли, то вдруг понимал, что из прочитанных абзацев ни черта не понял.              Так и сейчас нужно было перечитывать, наверно, последние страницы три личного дела Диаса, чтоб в голове отложилось хоть что-то.              Кеннеди снова потёр глаза, силясь из-под век выгнать образ жёнушки, которая издевательски медленные, красивые восьмёрки бёдрами на нём верхом рисовала. И шептала всё, разрешая быть погрубей, если ему было то необходимо.              Глупая; за три года совместной жизни так и не запомнила, что с ней Леону погрубей было не надо. Побыстрей или посильней — да, но не погрубей.              В горле стало сухо, как сухо не было даже, наверно, в Сахаре; Леон сглотнул — глупая, глупая, глупая Мишель…              Да и сам-то, блять… дурак.              Телефон нарывался на то, чтоб полететь в стену. Кеннеди его нашарил где-то промеж декоративных подушек и на звонок ответил раньше, чем заглянул в экран — просто чтобы писк не разрывал содержимое черепной коробки.              — Алло.              — Индиго, — Тайлер был неожиданно болтлив, после позывного своего бросив внезапное: — Привет.              Леон не помнил, чтобы раньше киберразведчик вёл беседы с такой неформальностью. Обычно Тай говорил так, словно думал, что его прослушивать мог кто-то из сослуживцев, у которых каждые звонок, запрос в интернете или письмо на электронную почту сразу архивировалось где-то за семью кодовыми шифрами.              Это значило одно — Индиго что-то нарыл на тех двух баб, что ублюдку Диасу приходились бывшими жёнами.              И Кондор-1 на это «что-то» обязывался не только взять след, но и щедро заплатить.              — Привет, — отвлечённо, автоматом слетело с языка, пока Кеннеди, усаживаясь поудобней, знакомым путём открыл чернушный файлообменник.              На экране мелькнули присланные Ханниган документы по работе, открытые больше для виду, чем для ознакомления. Операция с грифом «СЕКРЕТНО» была под контролем разведчиков и агентов, внедрённых в систему Интерпола, но обещала перейти к оперативникам «Гаммы» через неделю-другую, когда такие, как Тайлер, найдут побольше информации о положении Эйвери Анабель Грэм.              — Что там у тебя?              По голосу Кеннеди у Тайлера, вероятно, создалось ощущение, что он о собственной идее нарыть полное досье ещё и на бывших Кеннета уже пожалел. Частично, возможно, и пожалел — ибо ему сами Рошаль и Флетчер были так же интересны, как Меркурий в ретрограде.       Больше интересовал лишь один период у каждой, где каждая носила фамилию ублюдка, отныне вьющегося подле Мишель и тем самым напрашивающегося на пулю промеж глаз. Или ещё лучше, промеж ног.              Но основная причина не в том, — а в том, что на периферии мыслей Кеннеди до сих пор, не желая уходить так просто, застряло лицо его Мишель.              Когда после всего, отчего одежда разлетелась по разным углам гостиной, у него на груди лежала, испариной покрытая, как алмазной пылью. И двумя пальцами ещё так лениво «маршировала» по шрамам Леона, имитируя ходьбу маленького человечка — «с ногами от ушей», как он иногда говорил.              Чтоб себя самого не затопить, Кеннеди прочистил горло покашливанием:              — Интересное есть что? — хотя он и без того знал, что интересное есть.              Интонация Индиго, напомнившая клич гонца, принесшего хорошую весть, это знание только подтвердила:              — Тебе сразу сказать, — в голосе слышалась не столько улыбка, сколько попросту оскал. — Или сам прочитаешь?              Интерес, отсутствующий в голосе, но обосновавшийся плотно внутри рёберной клетки, нутро грыз с жадностью — и рациональность полетела к чёрту.              — Говори.              — Короче, — Тай откашлялся, как ублюдок-дипломат перед зачитыванием доклада, нахрен никому не упавшего, но Кеннеди слушал с внимательностью, характерной лишь военным: — Там такая… закономерность вскрылась — странная и интересная одновременно.              — Насчёт?              — Оба брака короткие. Прям… реально короткие.              Это и без того было Леону известно, — взгляд зацепился за сроки, ещё когда повторно вычитывал досье Диаса, — но первым же «совпадением» Индиго попал, как стрелой, точно в яблоко.              Грызущееся чувство — не столько уже интерес, сколько закипающее смолой раздражение, — с нутра подобралось к глотке.              — Брак с Рошаль длился с июля до декабря двухтысячного года, — Тай говорил медленно. Так же медленно, каким Леону вдруг показалось само существование в пространственно-временном континууме. — Второй брак, уже с Флетчер, с декабря две тысячи первого по май две тысячи второго. Это первый момент.              Вычисления были слишком простыми, чтоб взгляд бросать на календарь и не предположить мысли, что подкорку мозга ему пропиливала назойливо:              — Браки, так понимаю, фиктивные?              Ответом послужило ни «да», ни «нет». Индиго только пальцем щёлкнул, будто бы им в трубку указывая:              — А теперь считай. Начнём с Маргарет.              — Это?..              — Рошаль. Первая жена.              Леон мысленно для себя дополнил сразу — та, кто с Диасом училась в Массачусетсе, чьи мама с папой расщедрились на обучение в институте Лиги Плюща.              Иными словами, нефтяной ребёнок золотых родителей.              — Смотри… Брак зарегистрирован двадцать третьего июля.       И пауза, долгая, как кинотитры. Только в тот раз у Кеннеди не было выбора «выключить» или «перемотать». Пришлось ждать и слушать — и терпение было вознаграждено:              — Восьмого сентября оформлен договор о сдаче квартиры, оформленной на мать Маргарет, в аренду. Сдавался, к слову, танхаус в Окленде, Калифорния. Не так далеко от залива Сан-Франциско. Общая площадь апартаментов — девяносто два квадратных метра. Два этажа. Три спальни, — без учёта гостиной — четыре санузла.              Снова пауза. Леон сжал челюсти так, что они чуть не щёлкнули, но щелчок напомнил даже не просто открытие кассового аппарата.       Догадка, куда его толкал Тай, была одновременно омерзительной, грязной и… жалкой. Откровенно жалкой. Вплоть до стыка немого презрения и издевательского ржача, застрявших в горле.              — Второго ноября — договор о купле-продажи машины, принадлежавшей уже самой Рошаль.              Кеннеди спросил прежде, чем удержал за зубами вопрос, уже не казавшийся таким шуточным, каким казался минуту назад:              — Она ездила случайно не на Rolls-Royce?              — Почти, — в трубке снова послышался оскал, такой же кривой, какой был у Леона. — Cadillac DeVille 99-го года.              Закончить можно бы было уже на этом — одного имени автоимперии было достаточно, чтоб понять, что Маргарет каталась явно не на развалюхе, какой была первая тачка того же Кеннеди.              Но Тайлер пояснил со смесью восхищения и зависти, вдруг явив скрытую в Индиго сторону автолюбителя:              — Двести семьдесят пять лошадей. Восьмое поколение. Лимитированный цвет охры. Салон из белой кожи. Двигатель с системой отключения цилиндров для экономии топлива. Адаптивные подвеска и круиз-контроль. Инфракрасная камера на лобовом стекле для съёмки в темноте.              — Пробег, вероятно, тоже нулевой совсем. Раз тачке год.              — Шесть тысяч двести двадцать миль, — Тайлер нашёлся почти сразу, как грёбанная интернет-энциклопедия, ответ ищущая заместо самого Кеннеди. — За тринадцать месяцев.              Совсем, можно сказать, новая. Удивлюсь, если Рошаль на ней вообще хоть раза три прокатилась.              Леон молчал. Он, как водитель, главной ценностью автомобиля считал, в первую очередь, рабочий мотор и неподрезанные тормоза. Всё остальное — в том числе перечисленные Тайлером достоинства — было не более, чем лишними пафосными прибамбасами. Не более, чем способ случайным комментарием про камеру с режимом ночного видения понтануться втихую размером кошелька.       А понтоваться точно было чем. Кадиллак никогда не стоил дёшево.              На-то это и Кадиллак.              — И сколько?              — Шестьдесят пять. Но её модель на старте продаж стоила от восьмидесяти.              Кеннеди так примерно и подумал; «долбануться, блять. Пятнадцать штук — и в молоко. Как нехуй делать».              Спонтанно он вспомнил, как в промежутке между выпускным из старшей школы и поступлением в полицейскую академию на авторынок заявился и среди проржавевших пикапов выбирал тот, который бы с наименьшей вероятностью развалился от коррозии в ближайшие два-три года. И нашёл; старик из Вайоминга потребовал за свой «Форд» две тысячи, но Леон в ходе беседы смог сторговаться на полторы. Старик уступил, когда узнал, что Кеннеди пойдёт работать в полицию.              Сделка скреплена была рукопожатием — крепким, несмотря на преклонный возраст и седую бороду торгаша — и гоготом: «Своим скидка, рядовой!..».              Но, забегая наперёд? Как таковой, «скидки» Леон толком и не выбил — картер у «Форда» подтекал жутко, и потратил он на него поболее «сэкономленных» пяти сотен.              И пусть сейчас у Кеннеди остались лишь воспоминания о руках, по локти испачканных в автоле, пусть сам теперь ездил на поддержанном джипе с повышенным клиренсом, стоимость Кадиллака, что в длину больше напоминал крыло от самолёта, казалась неадекватной — как минимум.              Как максимум — попросту ёбнутой.              — Теперь про Флетчер.              Кеннеди уже всё было понятно. Можно было сбросить, но он предчувствовал более, чем занятную арифметику.              — У Диаса второй брак. После развода с Рошаль прошёл год.              — С Рошаль он учился вместе, — Леон принялся по столику хлопать ладонью, ища наощупь блок сигарет; табак собой заменил транквилизаторы, и, чтоб с места не сорваться и башкой с разбегу не долбануться о стенку, нужно было срочно перекурить. — А с Флетчер что?              — Рискну предположить, что работа; они оба на декабрь две тысячи первого — когда брак зарегистрировали — состояли в штабе частной адвокатской конторы.              Кеннеди закусил сигарету, но зажигалкой по кончику щёлкнуть забыл.              — Она тоже юрист?              — У Алисии нет высшего образования. Значилась просто секретаршей.              Леон на эту Флетчер, какую в глаза не видел, наговаривать не хотел, но… знал он таких секретарш. Начальники, как правило, секретарш воспринимали, как приватизированных проституток, и помимо поручений «подай-принеси-унеси» частенько указывали ещё и ноги раздвинуть.              Исключения были, но спустя время — за закрытыми дверьми, которые звуки не изолировали — становились рядовыми случаями.              — Так вот, с Флетчер тоже интересные совпадения. Четырнадцатого декабря они женятся. К девятому января она переходит с полной ставки по полуторную. На первое марта берёт подработку кассиром в супермаркете.              Кеннеди прикурил. Зажигалка отпрыгнула на диван, когда он, слушая Индиго, параллельно промотал досье Диаса.              Ублюдок с августа 2001 года работал адвокатом по гражданским делам. Ближайшее повышение — лишь в феврале 2003 года.              — На седьмое марта Флетчер оформляет несколько микрофинансовых займов в разных компаниях. Первый займ — на семьсот двадцать пять долларов; второй — пятьсот пятьдесят; третий — девятьсот. Срок займов — до конца месяца.              Леон затих, чтоб затянуться поглубже. Дым он обычно выдыхал, а в этот раз проглотил; мелкие ранки на нёбе горла словно покрылись гнойной жёлтой корочкой, царапающей язык:              — И под какой процент?              — В зависимости от компании… — Индиго вздохнул прежде, чем ответить, но вздох был такой тяжёлый, что Тай в принципе мог ничего не говорить: — От тридцати до пятидесяти процентов. Естественно, погасить не вышло. К апрелю Флетчер оформляет продление срока займа, но под менее выгодный процент.              Кеннеди не заметил, как сам оскалился:              — А по-твоему, пятьдесят процентов — это был «выгодный» процент? — будто бы это из его кошелька утекали деньги, для правительственного агента не столь значительные, но все ещё более, чем кусающиеся.              Тайлер хмыкнул:              — Выгодный, — паузой дал понять: половина — это далеко не потолок. — В сравнении с семьюдесятью — даже очень.              — Блять, — и Кеннеди даже прекратил считать.              Это было попросту бесполезно — равно, как и попытка Флетчер отсрочить свою встречу с коллекторами.              Сколько он знал этих случаев с компаниями, которые выдавали маленькие деньги под большие проценты, и ни один из этих случаев не завершился в пользу заёмщика. И все истории, как одна, как по книжке: у всех к концу срока находилась изначальная сумма займа, но не хватало уже на проценты. После находились проценты, — но не сумма просрочки. А потом — новый займ, чтоб покрыть старый. За ними шли кредитные карты, покрывающие новые вклады…              Иными словами, проще было бы перед смертью надышаться, чем выбраться из этого порочного круга.              Но люди туда всё равно лезть продолжали, в очередной раз доказывая, что не так далеко ушли от обезьян. Тупых, не умеющих считать обезьян.              — От двадцать девятого апреля на её имя приходит повестка в суд. В качестве залога ничего не взяли — особо ценного имущества, как у Рошаль, у неё не имелось. Седьмого мая Флетчер разводится.              Дым вышел струей. Кеннеди промолчал. Говорить-то толком было нечего; услышанное больше напомнило плохую сказку с плохим концом, где не было даже намёка на что-то, вызывающее улыбку.              Тайлер пробормотал:              — Ну, и ещё из интересного, — и следующими словами в гроб хэппи-энда Алисии вбил последний гвоздь: — Флетчер от десятого июля оформила банкротство. К слову, удачно. Долги списали почти все, оставив в оплату лишь изначальную сумму займа без процентов.              Он не ответил. Не стал добавлять, что, когда всё так «удачно» заканчивалось, то, как правило, не менее «удачно» должники оставались с голой задницей — иногда, в прямом смысле этих слов.              Но, в каком-то смысле, вероятно, Флетчер действительно пиздец как повезло. Только вот обратная сторона такой медали, что Алисии ничего и не дадут: кредитная история на ближайшие лет семь, а-то и все десять, от грифа банкротства не отмоется.              Такие вещи отпугивают — особенно в жизненно важных сферах. Потому что теперь чёрта с два она после своего персонального дефолта сможет снять квартиру. Тем более, не сможет её купить. И, в принципе, всякие крупные покупки, те, которые люди обычно детям своим оставляют в наследство, станут для Флетчер невозможными. Если кредит потребуется, то может и не мечтать даже о десятипроцентной ставке.              И вроде, блять, в юридической конторе работает. Неужели совсем тупая? Не вкурила, что в какую-то очень мутную авантюру с этими микрозаймами лезет?              — Вот… такой расклад, — Индиго в трубке выдохнул, как после защиты диссертации по киберразведке. — Что скажешь?              Кеннеди все ещё молчал, отвлечённо наблюдая за тем, как пепел с сигареты обвалился на его домашние брюки остывшим брусочком пепла.              Леон рассуждал — тихо, про себя, в компании лишь одной сигареты.              — Скажу, — табак высушил горло, но он даже не откашлялся. — Что ты не зря получаешь свою зарплату.              Индиго немой намёк понял — и это было одной из множества причин, почему за поиском всякой информации Кеннеди обращался именно к Тайлеру. Единственным, чем на нервы Леону действовал, было хмыканье, слишком выразительное, чтоб его проигнорировать:              — Завтра, — не прощаясь, киберазведчик напомнил об условиях передачи оплаты за свою работу, ему стоящую нескольких часов и конверта, тощего, но наполненными крупными купюрами. — В час дня, перед обедом.              — Помню.              Палец потянулся к кнопке сброса наощупь. Прежде, чем прекратил вызов, Кеннеди выдохом выпустил затяжку. С дымом вместе на корне языка перекатилось:              — Спасибо, — сухое и крепкое, как рукопожатие.              Индиго с таким же тихим пониманием как-то неясно вздохнул, а потом частые гудки разорвали тишину в трубке.              Кеннеди остался один, но в одиночестве не был; шум ноутбука, в углу которого мигал красным светом индикатор севшего аккумулятора, ему составил компанию для размышлений и попытки кусочки обрывков собрать в целиковую картинку паззла.              С тушением сигареты в пепельнице, какие теперь чуть ли не в каждой комнате стояли, на выдохе слетело смачное:              — Блять.       Потому что как-то всё сложилось удивительно… просто — для самого Диаса. И с тем вместе как-то пиздецки тупо — для его бывших жён. Что первая, что вторая…              По краткой — сука, а это ведь даже не целиковое досье, просто краткий пересказ от Тайлера — справке складывалось ощущение, что у обоих отключились мозги сразу, как на палец им напялили кольцо, но заместо того открылись иные таланты.              Рошаль, будучи миссис Кеннет, деньгами раскидывалась так, словно в стодолларовые купюры могла во время простуды сморкаться. Флетчер же, наоборот, деньги эти искала, как пират искал клад по карте, — но, по итогу, себя по большей части сама и закопала, микрозаймами для себя вырыв яму.              Но, что самое ироничное во всей этой ситуации — так это то, что Маргарет, вопреки более крупным тратам, отделалась в сравнении с Алисией ещё малой кровью.              Для богатейки вряд ли проданный лимитированный «Кадиллак» был большой потерей. Кеннеди чутьё подсказывало, что спустя некоторое время, через полгода, если не сразу же, у Рошаль снова появилось транспортное средство, за руль которого толком и не садилась даже. Сданная в танхаусе квартира, вероятно, тоже довольно скоро вернулась в распоряжение матери — ибо разорвать договор о съёме было делом двух минут.              Иными словами, для первой жены Диаса суммы и вправду были чем-то, что больше ударило не по кошельку Маргарет, а по гордости.              А вот Флетчер… Леон априори жалость испытывал редко, — разве что мог жёнушку погладить по волосам, когда она с периодичностью раз в месяц, как любая женщина, скукоживалась в комок на диване, к груди прижимая колени, а к животу — подушку — но эту незримую Алисию вдруг захотелось потрепать по плечу с немым «да, дерьмо, но… всё, прошло — и к чёрту».              Кеннеди подался затёкшим корпусом чуть вперёд. Локти прижались к коленям, повисшая голова тяжестью в лобной доле тоже стремилась куда-то вниз, к полу.              Короче говоря, по обоим девчонкам ублюдок проехался знатно.              Мысль эта преследовала с самого того момента, когда Леон узнал, что, мало того, упырь был дважды женат, так ещё и по полгода максимум. Но сейчас у Кеннеди было не только сраное чутьё, но и факты.              Две бывших жены — и это ещё можно было назвать случайностью. Но обе чуть ли не сразу после свадебных клятв и обмена кольцами начинали деньги искать. Одна продавала всё, что посчитала лишним — или то, что, может быть, ей указал продать сам Диас; вторая влезла в каторгу между бесконечными сменами и войн с коллекторами.              И что, это тоже было случайностью?              Сильно я, блять, сомневаюсь, что он вот так вот, не имея какого-то плана, раскрутил Рошаль на добрые две, если не три сотни тысяч. Ну, или она попросту дура, которую богатенькие папенька и маменька не предупредили, что не всем людям от неё в первую очередь нужен будет кошелёк. Но дурой справедливей, конечно, назвать Флетчер, не смекнувшей, что лучше не брать за мужа хуеву кучу микрозаймов, когда оклад чуть более тысячи.              Кеннеди как-то раз сказали, что первый раз был случайностью, второй считался совпадением, а третий уже был признаком закономерности. Он в эту херь не верил — по крайней мере, не в отношении этих странных браков Диаса.              Потому что как-то слишком всё вышло… странно. Действительно странно. Словно не жизнь, а чётко продуманная схема, работающая безотказно, где места нет ни случайностям, ни совпадениям.              Глаза, красные ни то от усталости, ни то от спустились к кольцу на пальце. Леон знал, куда пойдёт взгляд, но себя останавливать не стал.              Мишель.              Утырок тёрся возле неё, предлогом используя перепланировку квартиры — тоже у какой-нибудь подруги её отжал?..

***

             …Кеннеди в тёплые отношения, выходящие за рабочие рамки, не верил никогда. Причиной тому был случай, когда как-то раз Мишель, будучи ещё Лафар, принесла домой букет в благодарность от первого своего клиента, которому сконструировала макет для постройки гаража.              Леон тогда промолчал. Единственным комментарием было замечание к букету:              — Ты же не любишь никакие цветы, кроме белых, — и тогда совсем затих.              Развернулся спиной к раковине, где мыл чашку, и только спина его могла Мишель сказать что-то из разряда: «да, я запомнил. Цветы — только белые, десерты — без мака и изюма, духи — в приоритете сладкие».       В глазах будущей жёнушки меньше всего хотелось прослыть ублюдским ревнивцем — хотя бы потому, что это амплуа за собой приватизировала уже сама Мишель.              На этом бы история и могла бы закончиться, если б утырок-клиент не припёрся с новым, ещё более ублюдским, букетом и пакетом с эклерами. Прямо под окна их старой квартиры — на тот момент, они жили в его служебке.              Жёнушка о визите мудака не узнала. Как и не узнала о выброшенных в мусорку жёлтых лилиях, воняющих тиной, и не узнала о десерте с фисташковым кремом, которые жрать не стала даже бродячая собака.              Так же для Мишель осталось загадкой, почему Леон с вечерней пробежки вернулся с потёртыми костяшками кулаков, а мистер Робертсон разорвал контракт с «Washington Architek» прежде, чем ему всё-таки построили злоебучий гараж…

***

             …Моя Мишель.              Каждый удар пульса, бивший точно в височную вену, точно поршнем в кровь вкачивал дистиллированную ярость. И ярости этой было так много, что на миг заныло в грудной клетке, будто сердце могло от переизбытка кортизола разорваться и изнутри остаться занозами.              Диасу что-то нужно от Мишель. Что? Хороший вопрос. Брать-то у неё… разве что кульман стоил поболее двух тысяч, а остальное барахло даже на блошином рынке не продать.              Или, может, Кеннету нужно её золото? Всё то полчище серёжек, браслетов и подвесок, какие жёнушке переходили по наследству от матери, какие сам Кеннеди ей дарил, едва находился повод или причина…              Вдруг что-то щелкнуло в голове. Кеннеди дёрнулся, будто ударенный статическим электричеством.              А куда Мишель дела обручальное кольцо?              Мысль Леону не понравилась совершенно, но Кеннеди догадку забраковал прежде, чем глотку совсем передавило. Нет, бред… Даже если учесть, что эта истеричка могла из принципа или мести кольцо заложить, не выйдет столько, сколько будет угодно этому альфонс.       Золото, конечно, это дорого, но не настолько, сколько бы вышло с залога чего-то более существенного.              И, вроде, только вздохнул, как под дых дала новая, ещё менее приятная мысль.              А если за нашу квартиру сейчас она так борется, чтоб потом её передать Диасу?              Гневное возмущение буквально заблюрило картину перед глазами красноватой пеленой, и остатки самообладания таяли в нём, как айсберг бы растаял в жерле вулкана.       Зачем ему ещё одна квартира?       Как в случае с Рошаль, для сдачи?       Или для продажи?       Или для прописки тут?       Заклокотало в груди.              Этот ублюдок, блять, думает переехать сюда?       Жрать на той же кухне, что и я?       Курить на моём балконе?       Спать с Мишель в кровати, где спали мы?               В этой клетке из рёбер и диафрагмы засело какое-нибудь из тысячи уёбищ, какое Кеннеди уничтожил чуть ли не голыми руками. И это что-то орало, скреблось, рвалось наружу, дёргая решётку и требуя одного: ублюдка, вьющегося подле жёнушки, взять живым.              Чтоб сволочь мучалась подольше.              Блять, я ведь убью его.       Не просто ударю, не просто сломаю руку, ногу или позвоночник.       Если уёбок действительно раскручивает Мишель, как раскручивал тех дур, — а ведь их явно было больше, чем двое, остальные, вероятно, просто не вступали в брак, — я просто его уничтожу.       Будто и не существовало его никогда.       И… вздохну, наконец, спокойно. Вдвоём…              В горле высохло. Нёбо будто бы потрескалось, и сквозь трещины во рту просочилась кровь, чужая кровь, железными капельками. Затошнило.              Дорога до кухни была, как в забвении; Кеннеди шёл, наливал воды из-под крана и давился привкусом разбавленной таблицы Менделеева, пока сам силился с себя сбросить морок. А морок не спадал. Только включил нечто, напоминающее режим гончей, что гнала жертву свою, потом зубами терзала заживо, принося под ноги тому, кто отдал команду «фас».              Вода с привкусом алюминия ушла, как в песок.       Кеннеди стоял посреди пустой кухни, как обелиск, возвышающийся над могилой.              Диас Кеннет в тот момент был мёртв, — но сам ублюдок об этом ещё не знал.