зависимость

У Глеба глаза как витражное стекло, они блестят и завораживают, но за ними ничего не видно, кроме пустоты. Серафим давно уже о них не думал, не представлял, почти не скучал, да или просто… отвык. Это тяжело, но со временем, кажется, трезвость приходит, рассудок проясняется. Он всё ещё помнит этот убитый взгляд, помнит, как из раза в раз не менялось ничего – сколько ни сталкивался с ним, всё это ощущалось, как будто бьёшься головой в бетонную стену. Никакие разговоры, помощь, любовь, нет, всё это не работает, хотя Серафим пробовал, он искренне хотел помочь. Казалось, история кончилась, можно наконец расслабиться, почувствовать, как круто жить без созависимости. Но нет, срыв всё-таки происходит, и не по воле Серафима, и срыв такой резкий и бездумный, будто трезвости не было никогда. Не виделись сто лет, но вот он – Глеб, снова стоит на пороге, как в старые добрые. Ладно, он хотя бы предварительно написал, что приедет, правда, отрицательный ответ, наверное, не принял бы? Серафим никогда не узнает, он же даже не попробовал отказать. Неплохое начало года. У обоих ситуация вызывает дежавю, такое, что аж подташнивает. Они уже были тут, это пройденный этап, который не должен был повториться. Непонятно даже, что говорить? Безумие, как они только умудрились до такого себя довести? На дворе самое начало января, вроде год уже 2025, но его сложно отличить от всех прошлых. – Что случилось? – Серафим прерывает невыносимо долгие секунды тишины, но даже собственный голос для него звучит эхом. Да и сам вопрос не совсем соразмерен ситуации, тут бы лучше уточнить “Ты ебанулся?” или “Когда ты уже перестанешь быть долбоебом?” – Я не понимаю, куда мне еще теперь идти, – Глеб сам не замечает, как пожимает плечами. – Бля, ну где-то же ты ходил всё это время… – вырывается само по себе. И самое печальное в этой фразе – не сам упрёк, а то, что Серафим сразу чувствует укол вины за свои слова, – ну давай уже, раздевайся, проходи. – Что, прямо так сразу? – уголки губ Глеба подрагивают в попытке сдержать неуместную сейчас улыбку от своей же неуместной сейчас шутки. Серафиму хотелось бы, чтобы эта глупость не казалась забавной, но он тоже прикладывает усилие, чтобы не выпустить смешок. Да, может поэтому их отношения так и не разорвались до конца, проблема в Серафиме, который растекается каждый раз как в первый от пары неловких шуток. И от того, как Глеба встречает у двери Арсений, даже он не забыл, ластится и мурчит. Только Тимофей отражает рациональную часть Серафима – предпочитает наблюдать издалека. Глеб остается в прихожей снимать обувь и куртку, а Серафим уходит ставить чай на кухне, это должно дать ему немного времени определиться, как дальше строить разговор, но у него в голове ни одной адекватной мысли, всё больше напоминает телевизионные помехи, а вопросов так много, но непонятно даже как задать хоть один... Через минуту слышны негромкие шаги Глеба, он заходит и становится поближе, опираясь поясницей на кухонный стол, как и делал это всегда. Его взгляд медленно ползает по полу, от одного плинтуса до другого, но никак не поднимается на Серафима, бля, прям как у провинившегося щенка. – Как новый год прошёл? – негромко подает хрипловатый голос Глеб, а Серафим смотрит на него мельком и только от этого внутри у него уже что-то ноет и ломается. Всё одновременно до ужаса привычно и неправильно. Между ними стена из холода и тревоги, которой быть не должно, но какой тут выбор, если Глеб своим поведением и долбоебизмом настойчиво ее растил слой за слоем, пока их не разделило до конца. Может быть, вообще не стоит что-то делать, может это бесполезно? Да, таким решением можно было бы даже сохранить остатки менталки. Но, снова, выбора нет, они уже остались наедине и вынуждены поговорить. Вокруг ни звука, кроме бурления чайника. Эта кухня тоже по ним скучала, каждой своей царапинкой и сколом плитки, ведь никто ещё не устраивал тут таких киношных драм, громких скандалов и таких же громких примирений прямо на столе. Правда, сегодня вообще никакого примирения может не состояться, но хоть что-то. В общем, как и всегда, их отношения лишь результат череды необдуманных действий, которые совершает Глеб, а расхлёбывает Серафим – знакомый паттерн, что ж, хотя бы что-то уродливое, но родное нашлось на этих развалинах. – Да нормально, с друзьями, – он наливает кипяток в чашки и опускает туда чайные пакетики, – а ты на новый год что-то натворил и решил съебаться в другой город? – Я скорее… волновался, что натворю, если останусь, – холодность диалога убивает, буквально душит. Серафиму не хочется узнавать подробности, он сам представил все варианты развития событий и как именно Глеб мог бы накуролесить. Плавали, знаем. В глубине души уже кажется, чёрт с ним, с Глебом, пусть будет здесь, главное, живой, а со всем остальным можно разобраться… Да, Серафим тот ещё спасатель ебаный. – Ты кому-то сказал, что едешь в Питер? – Да похуй уже, я заебался, – Глеб берет в руки чашку с чаем, которую двигает к нему Серафим, – и мне хотелось… с тобой увидеться. Какой же наивный. Даже за столько времени знакомства с ним Серафим не может точно решить для себя, он блять реально не понимает или просто делает вид? Просто “увидеться” для них это не милая встреча старых знакомых, это сброс до заводских настроек, это вспомнить про каждый почти заживший шов и разорвать его заново, это кончиком лезвия обвести старые белеющие шрамы, это разобрать друг друга на кусочки, поиграть с ними, а потом пытаться их сшить обратно. Не всегда удачно. Почти никогда. – А раньше не было времени или просто было похуй? – от своей внутренней беспомощности тошнит, но какой огромный соблазн упасть в неё с головой. – Сима… – Глеб говорит полушепотом и поднимает наконец свои щенячьи глаза. Серафим слышит это впервые за долгое время. Так называет его всегда только Глеб. И хотелось бы почувствовать раздражение или хотя бы ничего не почувствовать, кроме гулкой пустоты внутри, но… что-то ёкает всё равно, и ощутимо, будто безусловный рефлекс, который только и ждал триггера, чтобы показаться. Рецидив, самый настоящий. – Ты вспоминаешь только тогда, когда становится совсем хуево, но я же, блять, тоже че-то чувствую, я живой человек, – Серафим не повышает голос, он просто констатирует факты, отчасти, с сожалением. Глеб думает, что было бы легче, если бы он кричал, – я готов помочь тебе в любой момент, мне не похуй, но тебе по-настоящему никто не нужен. И я не хочу на это смотреть, тяжело, блять, быть частью этой хуйни. – Ты мне нужен, – Глеб подходит ближе, почти хватая Серафима за руки, но останавливаясь в нескольких секундах, – пиздец как нужен, Серафим… Серафим криво усмехается и смотрит мимо глаз Глеба, как будто не слышит его вовсе или смеется над его словами, потому что, честно, они абсурдны. – Глеб, пиздёжь не спасает сейчас уже. – Я не вру, блять. Мы не виделись дохуя, я знаю, я вёл себя как мудак. И я не отвечал на сообщения, но… я же не переставал тебя… – о нет, критическая близость к страшному слову, связанному с ответственностью, только скажи его и станет ещё смешнее, – ты не стал для меня другим, бля, я только с тобой чувствую себя собой. Хожу в тумане, а потом приезжаю к тебе и мне становится хорошо, это только с тобой так… Глеб всё-таки касается рук Серафима, берёт их в свои медленно, даже немного боязливо. Его ладони такие же теплые, какими Глеб их помнит. Больше всего помнит, как хотелось умереть от удовольствия, пока они гладили его по волосам. Помнит ещё, как становилось жарко всему телу, когда он шёл с Серафимом по улице в крепкий минус, и тот тянул его руку в свой карман, чтобы согреть. Помнит, как они ехали вдвоем в машине и Серафим вечно тянулся положить руку ему на колено. Хочется обратно туда, где всё это не воспоминания, а реальность. – Этот “туман” тебя разрушает, и ко мне ты приезжаешь в виде фарша, который не хочет жить – говорит Серафим, всё еще не отвечая на внимательный взгляд Глеба и не поддаваясь на его робкие касания. И всё это не потому что мерзко, не потому что он обижен, а потому что в моменте последний раз уговаривает и себя тоже не лезть в это болото, хотя никакого пути назад не наблюдается уже давно, да и тяжело уговорить себя его искать. Иллюзорная надежда на свою силу воли умирает последней. – …Ну ради тебя же мне хочется жить? – шепчет Глеб, секунда за секундой в глубине души ожидая, когда Серафим сожмёт его руки в ответ. Как будто это показатель, что мир всё-таки не рушится. – А ради себя ты не пробовал? – абсурдные мысли, в их случае, заразны. Глеб горьковато посмеивается. – Бля, все от меня чего-то хотят, я че-то должен делать, где-то должен быть… Но я не знаю где я. Не знаю, кто я. Я боюсь своего отражения. Я вообще существую? Сима, я так устал. Серафим с тяжёлым выдохом медленно поднимает взгляд, наконец осмелившись посмотреть Глебу в глаза и увязнуть в его бездонных зрачках, черных как дёготь. Они расширены, но не от веществ, а от Серафима, потому что само его существование в нескольких сантиметрах работает как ебанутый допинг. Глеб смотрит на него как на своё спасение, абстрактное и всемогущее, типа не как на Серафима-человека, а как на Серафима, который, шестикрылое-глазастое существо из библии, которое обязано приводить людей к богу, ставить на путь истинный. И Глеб думает, что вот в такую религию он бы с радостью ударился. Может даже на колени встать, если нужно. Серафим тяжело выдыхает и подносит ладонь к его щеке, медленно проводя по ней, цепляя кончиками пальцев знакомые наизусть татуировки. Осознание того, насколько сильно он скучал по Глебу, по каждой его детальке и черте, накатывает медленно и больно, но необратимо. – Обнять? – это так глупо и так мало, но это лучшее, что он может сделать прямо сейчас. А может быть кроме этого ничего и не надо. Глеб кивает головой в ответ, как будто только и приехал ради этого предложения. Когда Серафим прижимает ближе и позволяет Глебу спрятаться от всего мира в своих руках, тот как-то тревожно впивается пальцами в ткань чужой футболки. Глеб весь вот такой – дёрганый котёнок «я обязательно выживу», который будет долго-долго идти на поломанных ножках вперёд, всем видом показывая, что помощь ему не нужна, а потом, когда возьмут на руки, жалко задрожит и запищит от боли и страха. – Как ты терпишь меня… спасибо, что терпишь вообще – тихо бурчит, уткнувшись в плечо. Серафим как-то надломлено улыбается. Просто невозможно отказать, даже если так было бы правильнее… даже если хочется иногда Глебу скорее уебать по лицу, чем успокаивать и лечить душевные раны. Всё равно внутри есть запас понимания и больной, не забывающейся и не затухающей привязанности, которая заставляет из раза в раз прощать. Серафим наклоняет голову и целует кудрявую макушку, вдыхая запах сигарет и выветрившихся духов, тот же самый аромат, который Глеб оставлял после себя на его подушках ещё пару лет назад. – Я не знаю, правда. – Ударь меня, хочешь? – говорит, всё ещё крепко обнимая и почти не двигаясь. – Я же сделал это ещё в нашу первую встречу. Тогда не помогло, значит и сейчас не поможет. – Может быть тебе бы стало легче. – Бля, мне бы было легче, если бы я мог тебе доверять, – выдыхает Серафим шёпотом, но Глеб слышит его достаточно хорошо, чтобы слова пролезли под кожу и раскрылись там чем-то невыносимым. Ах, да, это называется “чувство вины”. Глеб как будто успел к нему привыкнуть и больше не ощущал так ярко, но сейчас… эта вина была по-настоящему, почти как у нормального человек. – Мне жаль… – у Глеба подрагивает голос, хоть он и пытается это скрыть. Невозможно сосчитать, сколько раз он уже так говорил. Хотя, в этот раз даже ему самому кажется, что это не ложь. – Знаю, – коротко кивает Серафим. Ещё удивительнее для Глеба то, что он звучит, как будто бы тоже верит. – Но этого же недостаточно? – Недостаточно. – Я бы исправил всё, что было, если бы мог, но… я не могу, – Глеб поднимает голову и встречается взглядом с Серафимом, хоть от этого говорить только сложнее, – скажи, я прям всё испортил? Серафим снова улыбается, хоть и устало, все равно улыбается. – Ты испортил дохера всего, – эта фраза звучит так, будто ее произносят где-то посреди разъебанного здания, оглядываясь по сторонам и почесывая затылок в попытке прикинуть масштаб ущерба. У Серафима в голове что-то такое и происходит. Только вот чужие тёплые подрагивающие руки, лежащие на спине, и прожигающие тёмные глаза мешают думать. Ущерб… да похуй на него. Серафим мысленно отключает инстинкт самосохранения и позволяет себе обжечься снова, – но не всё, конечно нет. – И что делать дальше? – Прямо сейчас ничего не надо, молчи, – говорит Серафим за секунду до того, как прислоняется к губам Глеба поцелуем, не слишком резким, но достаточным, чтобы заткнуть его. Глеб вздрагивает и пару секунд тормозит, не двигаясь, потому что сейчас поцелуй ощущается как сюрреализм, что-то из пьяных снов и воспоминаний, которые всё это время хотелось выжечь, мол, этого всего не было, а если было, то разве вообще хоть что-то значило? Во всех своих одиноких тёмных приходах и похмельях Глеб сам для себя решил, что их с Серафимом близость была всего-навсего весёлой игрой, экспериментами. Так было легче заставить себя забыть. Только сейчас Глеб сталкивался с реальностью – оказывается, это всё было просто враньём. Столкновение такое резкое, но такое нужное, что становится щемяще больно и обидно за потраченное время далеко друг от друга. Он отвечает на поцелуй и выпускает тихий стон, чувствует, как слабеют ноги, когда Серафим потихоньку толкает назад, чтобы Глеб уперся спиной в холодильник, и продолжает целовать-целовать-целовать, не отрываясь до последнего. Пока они слеплены в один кусок из желания касаться и помнить только хорошее, ничто не заставит усомниться в том, что они нуждаются друг в друге. Приятно почувствовать себя снова молодыми и безответственными, как раз из тех времен, когда любая проблема решалась либо кулаками, либо поцелуями. А сейчас надо разговаривать, фу, как сложно. Когда воздух кончается, Серафим постепенно разрывает поцелуй, чтобы подышать, но почти не отстраняется, Глеб упирается носом ему в щеку, и даже само это ощущение флэшбечит на пару лет назад, когда они точно так же целовались в гримёрке какого-то клуба после ахуенного концерта. – Бля, может быть меня тогда от тебя так сильно мазало, а не от всего остального… – Серафим хмурит брови не сразу понимая, как Глеб пришёл к этой мысли, – помнишь “на тебе, как на игле, а на игле – это пиздец”? Я просто только сейчас понял до конца, что ты имел ввиду. – Долбоеб, я эту песню даже не выпустил, ты все ещё помнишь текст? Глеб расплывается самой невинной в мире улыбкой. – Видишь, мне правда не похуй. Серафим качает головой и целует снова, долго и медленно, запоминая каждую секунду и это ощущение свободного падения в их общую пропасть. О приземлении думать не хочется, ведь пока что это не важно. Они проведут вместе ещё несколько дней, а может неделю, а может две, и всё это будет как медовый месяц, только с разговорами о прошлом и попытками сказать недосказанное, объяснить недопонятное, пообещать то, что может и никогда не будет выполнено, запастись любовью и признаниями: тихими, громкими, обдуманными или выпаленными внезапно, – к моменту, когда они снова разлетятся пеплом по ветру друг от друга в разные стороны, разные города. Но пока это не произошло – будущее не имеет значения.