Интерес
20 февраля 2025 г., 23:12
Примечания:
Я очень скучала по вам❤️
МАРИЯ
Впервые я увидела Марко в день, когда Амато Дей Катанези прибыл в наш особняк, чтобы скрепить грядущую помолвку. Будущий Капо должен был обручиться с моей младшей сестрой, Аллегрой. Этот союз стал почти сенсацией, даже несмотря на то, что наш отец всё ещё занимал место Консильери. Удивительно было не предложение, а выбор: из трёх дочерей выбрали самую юную. Аллегра всегда была самой хрупкой, самой пугливой из нас. С тех пор, как я вышла замуж и оставила родной дом, тревога за неё стала моей тенью. Будучи старшей, я оберегала её с детства, зная, как ранимо её сердце. Это был катастрофически неудачный выбор. Капо, безусловно, требовалась другая женщина, волевая и сильная, а не нежная душа. Сдержанность и немногословность Аллегры всегда выводили отца из себя, а ведь это было лишь горьким плодом его собственного отношения. Впрочем, отцу и не требовалось веских причин, чтобы поднять руку на дочерей. Нас было четверо. Всю жизнь он проклинал небеса за то, что не получил ни единого наследника, ни одного столь желанного сына. Отец поклялся матери, что его любовницы непременно родят ему мальчиков, но коварная насмешка судьбы подкинула ему еще трёх дочерей. Вскоре он и вовсе лишился способности к продолжению рода. В итоге — семь дочерей, и ни одного сына. Левое колено ныло почти всю его жизнь: тридцать два года назад свинцовый осколок раздробил коленную чашечку, и с той поры хромота стала его вечной тенью. Отец опирался на ненавистную трость, что слишком часто взлетала над нашими головами, стоило нам вызвать его гнев. А последний случай дотла сжёг в нём остатки милосердия. В попытке хоть как-то восполнить утраченную мужественность, он обернулся жестоким, порочным чудовищем. С тех пор ад уже не казался столь пугающим, как в детстве, ибо порой нам чудилось, что мы делим кров с самим дьяволом, обретшим плоть. В день «торжества» я пыталась успокоить Аллегру, как могла. Признаюсь, утешение из меня было никудышное: мой собственный брак с Бернардо был для меня сущим наказанием, и каждое утро я молилась о его смерти. Впрочем, слово «несчастье» было слишком мягким для описания нашей совместной жизни. Он почти уничтожил меня, но я почему-то продолжала цепляться за воздух и ложные, безумные мечты. Мечты о том, что его застрелят, что справедливость всё-таки восторжествует. Когда по клану поползли тревожные слухи о предателе среди солдат, я начала молиться, чтобы Бернардо стал очередной жертвой и избавил меня от этой пытки. Но, как правило, плохие люди обладают редким даром выживания и долголетия. Моя рука легла на худое плечо сестры. Острые, как лезвия, ключицы врезались в ладонь. Все мы были стройны по природе, но младшая из нас напоминала скелет в платье. — Я слышала, что Амато не похож на своих братьев. Возможно, он не так жесток, как нам его малевали, — произнесла я. Аллегра судорожно втянула в себя воздух, её губы были искусаны до крови. — Мне сказали, что он избивает каждую свою женщину. — Возможно, это просто сплетни, — уклончиво солгала я, хотя сама не верила ни единому своему слову. Мой муж был всего лишь солдатом, но и он казался мне кровожадным монстром. Будущий Капо не мог быть менее безжалостным. Как оказалось, у меня был настоящий талант притягивать к себе настоящих зверей. Иначе как объяснить этот безумный, неуместный интерес младшего Катанези? Мне стоило неимоверных усилий проглотить кусок мяса, ощущая, как угольные глаза Марко буравят меня насквозь. Я заметила его сразу. Он сидел в противоположном конце, тёмный, как тень, словно вышедший из самой ночи. Весь его облик был пугающим: чёрная рубашка, такого же цвета брюки, и даже воздух вокруг казался густым и тяжёлым. Его смуглая кожа резко контрастировала с холодным отблеском серебра на пальцах, а густые, вьющиеся волосы отливали вороновым крылом. Он был потрясающе красив, но этот пленительный фасад что-то неуловимо искажало. Глаза. Глубокие, угольные, чернее безлунной ночи. Он смотрел, как голодный волк, выжидающий момент, оценивающий добычу. В этом взгляде было безумное желание поскорее заполучить то, что ему понравилось. Когда Марко заметил, что я смотрю на него, его губ коснулась соблазнительная, медленная улыбка. Я знала таких, как он. Или думала, что знала. Но когда он вдруг дерзко подмигнул, моё дыхание застряло в горле, а внутри что-то сжалось в тревожном предчувствии. Казалось, пороки уже не вмещались в нём и вырывались наружу, проступая в чертах лица. Длинные пальцы, увенчанные серебром. Вены на ладонях, которые вздувались ещё больше, когда он легонько поглаживал пальцами бокал с виски. Я бесшумно положила вилку на стол, уставившись на свои сведённые руки, чувствуя, как кровь медленно отходит от моего лица. Сердце билось лихорадочно. Рядом с мужем я чувствовала себя не лучше, но младший Катанези оказывал странное и пугающее влияние. Таких людей следовало держать взаперти, на цепи, а не отпускать на волю с подобной властью. Внимательный Амато заметил перемену, произошедшую во мне и бросил на Марко короткий, властный взгляд, в котором было столько силы, что даже я невольно сжалась. Им не нужны были слова. Марко явно не желал подчиняться брату, но нехотя отвёл пронизывающий до костей взор. Я незаметно выдохнула, хотя прекрасно понимала: он не забудет меня. И знала ещё одно: рано или поздно судьба снова приведёт меня к Марко. Вот только к чему приведёт эта роковая встреча… этого я не знала. И даже представить не могла, как завершится эта история. Наша история.***
Некоторые считают, что у женщин мафии нет никаких дел. Они лишь наряжаются в соболиные меха, обвешиваются бриллиантами, купленными на грязные деньги, рожают детей и праздно дрейфуют в домашних бассейнах. На самом деле работа была. И, клянусь, в этой жизни не было ничего хорошего. Выходя замуж, каждая девушка навсегда отрезает себя от прошлого и семьи. Она становится кирпичиком в фундаменте клана мужа. Каждый рожденный мальчик — еще один солдат. У них нет выбора, нет ни единого шанса на побег. Рожденные во тьме, они и сдохнут во тьме, подобно собакам. Но родить в этом клане дочь… это еще более страшная участь. Она — лишь очередная жертва, безмолвная игрушка сначала отца, а затем и мужа. И эта спираль насилия будет вращаться до тех пор, пока мужчины не поймут, что их жены — это люди, доверенные им, а не собственность. Я не желала своим детям той же участи, через которую проходила сама. Поэтому судорожно пристрастилась к противозачаточным. Каждую неделю я стояла над тестами для выявления беременности, впиваясь побелевшими пальцами в края раковины. Отрицательный результат каждый раз приносил мне невообразимое счастье и облегчение. Мой муж пока не требовал детей, но пару раз намекал, что не отказался бы от сына. Признаться, это всегда пробивало меня на истеричный смех. Я простояла перед дверью в столовую долгие минуты, морально собирая себя к ежедневному ритуалу. Наконец, бесшумно повернув ручку, я скользнула внутрь, молясь, чтобы голова моего мужа, Бернардо, раскалывалась от похмелья. В такие утра он раздражённо сидел в своём кресле и сверлил меня презрительным взглядом, а не изводил грязными домогательствами. Мне не повезло. Он был трезв как стёклышко, и переполнен жизненной, хищной силой. Муж издевательски приподнял брови, когда я медленно опустилась на стул. — Проснулась наконец. Было ровно шесть утра. Он всегда вставал с рассветом. Когда-то я прочитала, что у психопатов часто нарушена структура сна: они могут часто просыпаться или спать поверхностно. Их сон бывает хаотичным, как и настроение. Моё левое веко дёргалось не переставая. Игнорируя тревожные сигналы тела, я принялась за готовку завтрака. Помня о его вкусовых предпочтениях, постаралась не ошибиться. С момента готовки прошло почти полчаса, когда мы сели за стол. Я старалась садиться подальше от Бернардо, но мне не всегда это удавалось. Схватив столовый нож, я принялась за разделку яичницы. Часы отстукивали каждую секунду. Напряжение, висевшее в воздухе, можно было ощутить даже кожей. В висках загудело. Муж толкнул ко мне тарелку с горячим блюдом. Он всегда ел так много и часто, но оставался болезненно худощавым и бледным. — Покорми меня. Видишь, совсем калекой стал из-за этого сукина сына Амато, — он взмахнул перевязанной рукой и морщась, недовольно поморщился. Я слышала, что будущий Капо велел отстрелить ему руку из-за того, что Бернардо изувечил какую-то девушку в борделе. В ту ночь, когда он вернулся… нет, приполз домой окровавленный, ничтожный и униженный, я на радостях провела бессонную ночь, благодарная и окрылённая мыслью, что есть хоть какая-то справедливость на этом свете. И каждый раз, когда его стон прорывался сквозь полусон, я подавляла счастливую улыбку и мысленно благодарила Амато. Бернардо раздражённо щёлкнул пальцами здоровой руки. — Уснула? Сядь ближе. Я без возражений придвинулась и принялась нарезать мясо в его тарелке. Нож неприятно скрежетал, скользя по поверхности посуды, но мои мысли были гораздо громче внешних звуков. Я думала о танцах, по которым успела соскучиться за неделю отдыха. Мне нестерпимо хотелось вернуться в студию. Мама отдала меня на танцы в шесть лет. Позже была художественная гимнастика, которую я оставила через десять лет, осознав, что это не моё. Но танец стал спасительным якорем моей жизни. Мне не терпелось войти в зал, включить музыку и раствориться в забвении. Бернардо приоткрыл рот, когда я поднесла вилку к его лицу, и усмехнулся. — Нацепила это платье, чтобы скрыть от меня свою крошечную грудь? На мгновение я прикрыла веки и сжала челюсти, выдыхая. По спине прошлась противная дрожь. Задеть тело — это лишь верхушка айсберга. Задеть человеческое достоинство — вот где зарождается ненависть и обида, которые никогда не исчезнут. Даже со временем. Однако за два года я превратила игнорирование его слов в защитный рефлекс. Моя грудь была среднего размера, но с первой брачной ночи Бернардо гнусно повторял, что ему нравится женская грудь, размер которой превышает его голову. Его слова и желания были развратными и пошлыми, как и он сам. Есть люди, которыми движет исключительно похоть. Такое бывает, когда не дано ни разума, ни души. Его дыхание стало тяжёлым. Он оглядел меня снизу вверх. — Разденься. Быстро. Вилка со звоном упала на пол. Перешагивая через себя, я поспешно потянулась к лямке платья. Чем быстрее, тем лучше. Чуть позже я медленно сползла со стола и окинула взглядом разбросанную еду и осколки тарелок из моего приданого. Тело пылало от боли, но внутренности жгло еще сильнее. Багровые засосы на шее горели, укусы на коже слегка кровоточили. На пару ударов сердца я застыла, запечатлевая в сознании этот миг. Отчего-то он не сломил меня, а влил в меня новую, жгучую силу. Эта сила, сокрушительная и злая, копилась во мне очень долгое время, пока спустя месяцы не овладела всем моим сознанием. В детстве, когда я делала или говорила что-то, присущее всем детям моего возраста, мама тоскливо вздыхала, сокрушаясь, что в нашем мире мне придется тяжело. Она молилась, чтобы судьба послала мне мягкого и доброго мужа-защитника. Позже я осознала: единственный, кто может защитить меня, — это я сама. Нас должны были воспитывать независимыми и самодостаточными. Мне должны были с детства вдалбливать в голову: ты должна быть крепкой, как закаленная сталь. Быть может, тогда я нашла бы в себе силы бежать прочь, без оглядки. И больше никогда не возвращаться. Прочь из Италии. Прочь из этой проклятой мафии. Стать простым, свободным человеком. Я должна сбежать. Я обязана это сделать. Глухо застонав в последний раз, Бернардо скатился с моего тела и сел на край кровати, доставая сигарету из пачки. Горький табачный дым заполнил комнату. На подушку упала горячая слеза. Прикрываясь одеялом, я медленно, с трудом поднялась и прошагала к окну. Луна была полной и отливала белым золотом. Мои движения были замедленными, но я предельно ясно осознавала каждое свое действие и чувство. Бесконечный рой мыслей затопил сознание. Не осталось больше ни терпения, ни стойкости выносить то, что я из последних сил терпела все эти два года. Я была чертовски измотана. — Вернись в постель. Иди сюда. Я резко обернулась, сжимая одеяло в кулаке. Казалось, Казалось, тьма в спальне сгустилась до полумрака. Лампочка замигала. Кончики моих пальцев покалывало, а дух будто восстал из пепла. Так себя чувствует умирающий, который осознаёт, что это ещё не конец. Тело налилось жгучим жаром. — Проклинаю тебя! — прохрипела я с ненавистью. Царапины и синяки на коже загудели, и я внезапно поняла: это те слова, которые отчаянно рвались из меня с самой первой брачной ночи, когда он меня сломал. Слова, которые жгли душу. Слова, которые всегда рвались наружу. Сначала — из страха, что он вышвырнет меня на улицу. Отец бы отверг меня. Я стала бы позором. А позже я боялась того, что мой муж просто убьёт меня и закопает где-нибудь как собаку. Что моя жизнь прервётся так быстро и недостойно. Выражение лица Бернардо изменилось. Он замер с сигаретой во рту, глядя на меня с легким, переходящим в шок изумлением. В глазах застыли злые слёзы, а горло сжималось от спазма, но я заставила себя продолжить, превозмогая вездесущую боль и страх: — Проклинаю весь твой род и твою гнилую душу. Проклинаю тебя и молю о твоей мучительной смерти. Чтобы даже после позорной гибели твоя душа не нашла покоя и вечно горела в адском огне! — Ты чёртова… — он резко вскочил с кровати, но я перебила его, не дав сказать и слова: — Проклинаю и молю, чтобы ту руку, которую ты поднимал на меня, забили гвоздями и сломали во всех местах! Проклинаю! И больше не прошу для себя спасения, а заслуженного наказания для тебя за все твои деяния! Чтобы ты умер самой унизительной и нечестивой смертью, пошлый подонок! Пусть даже земля не примет твой труп и ты станешь кормом для стаи голодных псов. Ненавижу… ненавижу тебя… — последние слова обратились тихим, надрывным шёпотом. И самой громкой молитвой. В ту ночь я ещё не осознавала, что моё проклятие сбудется. Я чувствовала, что Бернардо ждёт жалкая смерть, которую он заслужил, но не знала, что его палачом окажется именно Марко Дей Катанези, который убьёт его самым жестоким способом и приволочет труп моего мужа к моим ногам.МАРКО
— Дьявол, как же я хорош. Этторе фыркнул, а Амато закатил глаза в ответ на фразу, брошенную мной, когда я оглядел себя в настенном зеркале. — Татуировка за татуировкой. Ты заигрался, — Амато оторвал взгляд от экрана макбука и неодобрительно оглядел меня. — Можешь идти, если не желаешь помогать. Я расстегнул две верхние пуговицы рубашки и опустился в кресло. — Помогать в этих бесконечных схемах и графиках падения и взлёта стрелок? И цифры, цифры, цифры… Если это не количество ударов и нумерация раунда, то мне эта информация абсолютно бесполезна. Для чего тебе Этторе, твой Консильери? Он твоя правая рука, да и мозги при тебе, многоуважаемый Капо. — А на что мне тогда Младший Босс в лице моего младшего брата? Я ухмыльнулся, демонстративно раскидывая руки. — Как на что? Я твой кулак и твой нож. Твоя кастета и твой пистолет. Моими руками ты прольёшь кровь. Я убью любую женщину, которую вы с Этторе постыдитесь тронуть. Я размозжу череп того, кого вам будет жаль. Я очень ценный человек в Семье, братец. Потому что я не имею сердца. Этторе нахмурился и спокойно продекламировал: — В тебе преобладает злоба и жестокость, Марко. Осторожней. Как бы ты окончательно не потерял в себе человека. Я терпеть не мог этот бездушный ровный голос. Бесит. Амато медленно качнул головой и изрёк: — Власть в руках жестокого человека — это всегда опасно. Но власть в руках безрассудного человека — это катастрофично. — Именно поэтому ты не доверил мне нарколабораторию на севере, — со скукой в голосе бросил я. — Разве я спорил с тобой? Был согласен на всё, лишь бы мне оставили мою арену в баре. Я буду драться. Для этого я был рождён. Капо задумчиво, тяжело посмотрел на меня. — Хотел бы я найти способ, как эту силу обуздать в тебе. Меня всегда настораживали твоя безудержность и безумие. Не забывай, что ты носишь фамилию Катанези. Не смей осквернять своё имя. — Обуздать? У нашей матери это не получилось, а ты надеешься, что сумеешь обуздать меня? Этторе резко отодвинул назад своё кресло и поднялся с места. На его лице заплясали желваки. — Гребаный ублюдок, не можешь ни дня без упоминания этой суки! Я громко засмеялся и издевательски потёр руки. Наша мать действовала на него, как красная ткань на быка. Меня это всегда забавляло. — Что, старые шрамы на спине зачесались? Амато бросил на меня ледяной, предостерегающий взгляд. — Выйди. — Ну не будь трусом, — засмеялся я. — Признайся, что у тебя поджилки трясутся, чтобы взять и убить эту тварь, которая сейчас живёт, ест, развлекается и трахается вовсю. Раз такое дело, то позвольте мне её убить. Я сделаю это с величайшим удовольствием. Заметьте, при это испытаю сильнейший оргазм. — Выйди, сукин сын, или я вырву тебе печень! — рявкнул Этторе, потеряв контроль. Этого я и добивался. Его лицо покраснело, вены на лбу вздулись. Расхохотавшись, я неспешно, вальяжно покинул кабинет. Порой, это доставляло мне невыносимое удовольствие.***
Я жаждал многих женщин. Высоких, низких, стройных, полных, светлых и тёмных. Каждая из них была уникальна, отдельный, неизведанный мир. Многие говорят, что женщинами можно пресытиться, что они, мол, одинаковы до скуки. Но нет, нет, бред, это не так. В каждой — своя перчинка, в каждой вспыхивает неведомый, дикий огонь. Женская шея, грудь, изгибы бёдер, ноги... Неземные создания. Как, чёрт возьми, вместо них можно предпочитать мужчин? Распробовать бы всех их… Познать каждую, войти в каждую. Но замужних… я ещё не хотел. Отчасти, потому что солдаты старательно укрывали своих жён от моего взгляда. Их женщины не появлялись в поле моего зрения, а желать то, чего не видишь, трудно даже моему извращённому нутру. Это священное кредо клана: не трогать занятую женщину. Вопрос чести, вопрос крови. Эту договоренность свято несли через годы, ни разу не нарушив — настолько она была незыблема. Амато никогда не оспаривал ее. В нём жило то же первобытное собственничество, согласно которому ни один член клана не поделился бы тем, что ему принадлежит. Он и свою Вишенку всегда прятал от чужих глаз. Позже я с удивлением обнаружил, что это собственничество заложено и в моей крови. Меня всегда принимали за безумца, и я никогда не разочаровывал их, когда действовал и живя так, как мне хотелось. А хотелось мне всякого. Но несмотря на это, я уважал традиции Семьи и не трогал замужних женщин клана. Пока не увидел её и не захотел. Темноволосая, высокая. Глаза — светлые, как лёд, глубокие, пронизывающие. Прямые, чёрные, как смоль, волосы доходили до стройных бёдер. Кожа — фарфоровая, неземная. Она была безумно красива. Бледная, похожая на апрельскую луну. Грациозная, как магнолия. Нежная, сладкая, вожделенная. На мгновение я понял каждого проклятого поэта, что сочинял стихи, вдохновившись подобной красотой. Мария была совершенством. Я жаждал её. Но это проклятое обручальное кольцо на её безымянном пальце. Безделушка. Значительная безделушка. Замужем за Бернардо. Бернардо! Мне хотелось смеяться. Это было невыносимо — подобный цветок вручить ублюдку, который растопчет нежные лепестки в первую же брачную ночь. Да он не стоит и её мизинца, не то чтобы совать свой язык в её рот. — Она замужем, — напомнил мне Этторе в сотый раз. Я небрежно отмахнулся, но присвистнул, когда он дополнил: — Уже как два года, насколько мне известно. — Два года и он до сих пор её не сломал? — Она выглядела равнодушной. — Равнодушная, а не разбитая, заметь, — я затянулся сигаретой, чувствуя, как в штанах становится тесно. — Видел её фигуру? А осанку? Она похожа на одну из тех нимф из твоих греческих книжек. Всё при ней. Невероятная. Брат скептически усмехнулся. — Эта увлечённость добром не кончится. Найди похожую девушку и переключись на неё, пока Мария не стала навязчивой идеей. — Найти бы похожую… — задумчиво отозвался я, вспоминая её пронзительный взгляд и звучание голоса. Тело содрогнулось. Она, и правда, стала одной из смертельно желанных женщин — а таких в моей жизни было немного. Оказалось, она взяла меня не только безупречной внешностью. И от этого моя вожделенная стала еще более недостижимой, еще более запретной.МАРИЯ
Я только выходила из салона красоты, когда заметила его машину, нагло припаркованную прямо перед входом. Нельзя было не догадаться, чья эта была машина. Глянцево-чёрный "Мерседес". Полированный и сияющий, будто только что сошел с конвейера. Я всмотрелась в свое отражение на зеркальном бампере. Номера машины. «М.Д.К». Прошел уже месяц с того дня, как Марко Дей Катанези положил на меня глаз. Он волшебным образом всегда оказывался там, где я. Каждая его попытка заговорить со мной оборачивалась оглушительным провалом. Я надеялась, что мое безмолвие рано или поздно остудит его пыл, но, похоже, это лишь разжигало его хищный, неутолимый интерес. Марко вышел из машины, громко хлопнув дверцей, и развязной, вальяжной походкой обошёл капот. Уже сильно похолодало, но на нем было только черное пальто с кожаными вставками на воротнике и локтях. В отличие от братьев, он никогда не носил шляпу и перчатки. Костяшки его пальцев были вечно разбиты, в запекшейся крови, которая никогда не успевала зажить. До меня доходили слухи: младший Катанези чуть ли не ежедневно участвует в боях на арене их семейного бара. Он не был джентльменом. И даже не пытался им притворяться. Я мгновенно опустила взгляд и резко развернулась к машине, но Марко тотчас же преградил мне путь, самодовольно ухмыляясь. До сих пор он не предпринял попытку прикоснуться ко мне, ограничиваясь лишь взглядом. Это было странно. Неужели он действительно чтил правила Семьи? Был ли он вообще способен на уважение? Однако глазами он всегда спешил меня раздеть. От этого на душе скребли кошки. — Куда спешишь, моя луна? Я мысленно закатила глаза, недовольно поджав губы. — Да, я тоже чертовски рад видеть тебя сегодня, — продолжил он, словно насмехаясь над моим молчанием. Это было даже смешно. Каждый раз Марко задавал мне вопросы, сам на них отвечал, сам с собой беседовал, а затем ухмылялся и уходил. — Новая причёска? Тебе идёт. Я выбрала стрижку каскад. У меня были густые волосы, поэтому после смены причёски мне значительно полегчало, да и лицо освежилось. — Хотя, тебе всё идёт, — он широко ухмыльнулся и, раскрыв руки, игриво поманил меня к себе. Запахло сандалом. Ужасный, навязчивый аромат. Я инстинктивно прикрыла нос. Иногда, поздней ночью, когда я бывала одна, то ощущала его присутствие в своей постели. Этот запах преследовал меня. Почему же? — Смотри, что я нашёл для тебя. Марко извлёк подвеску из кармана. Перед моим лицом закачался полумесяц, усыпанный россыпью камней. — Красивая побрякушка? Твоя. Я отвела взгляд. — О нет, не серебро, покрытое дешёвыми стекляшками, не подумай. Белое золото, а вокруг — бриллианты. Нравится? Я продолжала хранить упрямое молчание. — Уверен, что не хочешь показывать это своему ублюд… — Он не мой, — зло, резко отрезала я. Под тканью платья на предплечье расцветал синяк всеми цветами радуги, а неделю назад Бернардо чуть не выбил мне зуб, когда сильно ударил по челюсти. Рот Марко удивлённо приоткрылся. А затем края его губ расползлись в лукавой улыбке. — Так ты говоришь. И голос у тебя такой же неземной, как и ты сама. — Он не мой ублюдок, — я поймала его горящий, жадный взгляд. Марко поедал меня глазами. — Прекрати бегать за мной. Я не променяю одного монстра на другого. Младший Катанези насмешливо приподнял брови. Он был харизматичен, очень хорош собой. Но я безошибочно видела, что таится за этим фасадом. Мужчине не нужно быть красивым. Ему нужно лишь быть защитником. Заботливым. Добрым. Надёжным.***
Это была годовщина нашей свадьбы. Ровно два года ада. Я уснула на диване в гостиной, так и не дождавшись мужа. Когда я проснулась, то моя голова раскалывалась от чудовищной боли, а на щеке отпечатались полосы от покрывала дивана. С трудом подняв тело, я вгляделась в настенные часы. Уже три часа ночи? Бернардо обычно возвращался до полуночи. Неужели я проспала его приход? Он не мог просто прийти и уснуть, не потащив меня в постель. Это было бы слишком милосердно по отношению ко мне. Я прижала забинтованную руку к груди. Там, где он распорол мне кожу ближе к запястью, остался глубокий, ноющий след, который уже постепенно заживал, но по-прежнему болел и тянул. Обезболивающие давали лишь кратковременную передышку. Встав с дивана, я направилась в кухню за глотком воды. Горло было сухим, заложенным. Ну и ну. Мне всего двадцать три, а я уже чувствовала себя развалиной. Включив свет, я вскрикнула от ужаса и отшатнулась к стене. Бернардо сидел на стуле у окна, покачивая в руке пустой бокал. Он резко обернулся ко мне и прищурился. В его глазах лопнули капилляры. Они покраснели так, словно он вновь подсел на наркотики. Я отлично изучила все его движения, мимику и жесты. И знала: этот хищный прищур — плохой знак. Он мной недоволен. Когда я успела ему не угодить? Я быстро оглядела себя, поправляя помятый подол длинной юбки. Бернардо не любил, когда я оголяла ноги, покрытые синяками. Он требовал безупречной кожи. — Почему… почему ты сидел в темноте? Я совсем не слышала, как ты вернулся домой. — Сядь, — скомандовал он. Я быстро оценила обстановку. Нож был в тумбочке слева. Он сидел справа. Пока он встанет, чтобы достать его, я успею сбежать. Но в его руке был стеклянный бокал. Озноб прошёл по телу. Порез на руке запульсировал, как и висок, откуда он вырвал клок волос на прошлой неделе. Прекрасно зная, к чему приведёт моя задержка, я бесшумно подошла и опустилась на стул напротив. Бернардо выдержал паузу. Мой лоб покрылся лёгкой испариной, пока я лихорадочно прокручивала в голове все свои возможные проступки. Он был непредсказуем и мелочен до тошноты. В прошлый раз его разозлила перестановка в ванной комнате. До этого — то, что я сменила духи без его одобрения. А вчера — то, что я часто кашляла ночью из-за больного горла. — Ты говорила с Марко Катанези? — вдруг подал он голос, и я очнулась от оцепенения. Бернардо внимательно вгляделся в моё лицо, пытаясь уличить меня во лжи. — Нет, с чего бы… — Он заинтересовался тобой. Интересно, почему? — его голос стал угрожающе низким и сиплым. Я покачала головой. Рассказывать ему о том, что Марко меня преследовал — равнялось самоубийством. Бернардо непременно решил бы, что это я спровоцировала Катанези, что я сама флиртовала с ним. — В последний раз я видела его во время помолвки Капо с Аллегрой. — И больше никогда? — он медленно подался вперёд, и его кожаная куртка заскрипела так резко, что у меня зашевелились волосы на затылке. — Никогда, — вновь качнула я головой. — Никогда! — Ты ведь понимаешь, что ты только моя? — Конечно. Я только твоя. — И что только я могу тебя трахать? — Да, конечно. Он со стуком поставил бокал на стол. — Иди сюда. Без возражений, я молча встала и приблизилась к нему. Он вцепился в мою забинтованную руку с такой силой, что я застонала от острой боли и согнулась пополам. — Мне больно! — Почему Марко тобой заинтересовался? — Не имею ни малейшего понятия. Я… Он сдавил мою руку сильнее. Я ахнула и умоляюще вгляделась в его лицо, искаженное злой гримасой. — Пожалуйста, Бернардо. Я никогда не разговаривала с ним. Он потянулся к ширинке, продолжая давить пальцами на мою руку. Нервирующая, пронзительная боль прошила всю мышцу. — Опустись на колени и докажи мне свою верность. Поработай ротиком. Он устал, но встанет, если хорошенько постараешься. — Нет! — я собрала всю силу, какая оставалась, и рванулась из его хватки. Зелёные глаза Бернардо расширились еще больше обычного. — Нет? Нет?! — Мне больно, хватит! Я не хочу! — Мне удалось добиться того, чтобы он отпустил меня. Я умоляюще посмотрела на него. — Пойми, я не хочу. Умоляю, хватит меня мучить. У меня болит горло. Он медленно встал со стула. Угрожающе наклонился ко мне. — Болит горло? От чего же? Ты изменяешь мне? Трахаешься с Марко? — Я видела его всего раз в жизни! Разумеется, я бы не стала… Бернардо резко схватил меня за волосы и намотал на кулак, заставив их сильно натянуться у корней. Я вскрикнула от острой боли. — Лгунья. Маленькая похотливая сучка! Зачем ты мне лжёшь? Думаешь, я не знаю тебя?! — Не знаешь! Ты ничего обо мне не знаешь! — прошипела я. — Хватит судить всех по себе. Это ты можешь развлекаться с проститутками. Но я… храню верность, хотя и ненавижу тебя. Не смей обвинять меня в измене. Я ненавижу секс. Он дёрнул меня за волосы. Я сморщилась от боли, но закусила губу, чтобы сдержать крик. С вызовом взглянула в его глаза. Сколько бы отвращения и ненависти у меня к нему не было, меня задело то, что он обвинил меня в измене. — Тебе не нравится, что я хожу к проституткам? Да?! Это ты хотела сказать? А ты не подумала, почему я туда хожу? Потому что ты не удовлетворяешь меня. Твои крошечные сиськи и… Он говорил это не в первый раз. Я настолько устала от этой систематической травли несколько раз в неделю, что моя душа заметалась в ярости. Какой же он был жалкий, ничтожный. — Хватит! Его лицо исказилось от гнева. — Не перебивай меня, когда я говорю, сучка! — Бернардо плюнул мне на лицо. Он часто так делал и во время секса, и это унижение было несравнимо ни с чем. Я резко подняла колено, целясь в уязвимое место, но промахнулась. Не хватило совсем чуть-чуть. Надеясь причинить боль, я лишь задела внутреннюю сторону его бедра. Но это помогло мне вырваться из его хватки. Я отпрыгнула назад, ударившись спиной о холодильник. Судорожно нащупала фруктовый нож в плетеной корзине среди яблок и выставила его перед собой. Этот нож был тупой и едва мог оставить порез, но ощущение вооружённости вселило в меня крупицу смелости. Меня трясло как в лихорадке. На лице еще чувствовался его зловонный плевок. — Остановись! Или я убью тебя! Он издевательски поднял брови. — Ты? Меня?! — Один шаг, и я не отвечаю за свои действия! Бернардо резко взмахнул рукой, метнув в меня пустой бокал. Я едва успела пригнуться. Стеклянный бокал влетел в холодильник и рассыпался на мелкие, сверкающие осколки. Я замерла, глядя на пол, усыпанный острыми кристалликами. Он молниеносно сократил расстояние между нами, вырвал из моих рук нож. Схватив за шею и сдавив горло, потащил меня за собой в гостиную. Я едва успела осознать, что он уже навис надо мной, лихорадочно срывая одежду. Но сил больше не осталось. Ни бороться, ни жить. Бернардо зажал ладонью мне рот. Криков не последовало. Ночь была долгой. Бесконечно долгой.
