Рыжая

Бен.

1964 год. Детройт, Мичиган.

Оливковый «Форд Фалькон» перекочевал ко мне сразу же, как только я стал достаточно взрослым, чтобы сесть за руль, и отец взял себе другой автомобиль. Он, конечно, заглядывался в сторону нашумевшего «Форда Мустанг», но рассудил, что такая вызывающая тачка годится для молодежи, а ему, человеку семейному, солидному, больше подходит «Кадиллак Девиль». Несмотря на футуристические «крылья» и плавные линии, он приземистый и массивный, он словно тянет отца к земле, подчеркивая, как крепко он стоит на ногах в любых обстоятельствах. Здесь все, так или иначе, помешаны на машинах, и нет ничего удивительного в том, что отец, как и другие мужчины его возраста и статуса, меняет их довольно часто. Мне это только на руку. Наличие тачки сразу добавляет тысячу очков в глазах девчонок. Не «мустанг», конечно, но и «фалькон» вполне устраивает мою одноклассницу Кристи. Ее семья тоже работает на автомобильную промышленность, но мелкими клерками, и они не так богаты, чтобы позволить дочери обзавестись собственным транспортом. Кристи не прочь, если кто-то ее покатает, отвезет на природу, в закусочную пропустить коктейль, в драйв-ин кинотеатр или трахнет на заднем сидении по пути или в любом из этих мест. Так что мне повезло. Она одергивает юбку и подтягивает сползшие гетры, пока я курю и кручу колесико радиоприемника, выискивая волну, где будут играть музыку, а не транслировать последние новости. Я не хочу слушать про войну, уличные протесты или подобную несусветную чушь. И я не собираюсь обсуждать все это с Кристи, особенно после быстрого, но хорошего секса. К несчастью, нам особенно не о чем говорить. Все темы, касающиеся школы, обсуждены уже по сотне раз, а увлечений у Кристи не так уж и много. Наконец сквозь трескотню помех пробивается знакомый мотив «I Want to Hold Your Hand», и хотя в последнее время я слышу ее так часто, что она уже начинает порядочно раздражать, это все же лучше, чем политика или погода. Кристи улыбается, подхватывает строчку одними губами, но тут же замолкает, смутившись. Она поправляет прическу. Она не планирует идти в колледж и куда больше заинтересована в том, чтобы найти подходящего мужа. Слишком скользкая тема. Я могу предложить ей только интрижку в этой машине, но не себя в более долгосрочное пользование. Я рассчитываю убраться отсюда подальше сразу после выпускного и вкладываю достаточно сил в учебу и занятия спортом, чтобы это стало возможным. Консультант по вопросам дальнейшего образования говорит, что у меня есть все шансы получить стипендию в каком-нибудь приличном колледже на восточном побережье. Или на западном, если захочу сбежать подальше от дома. А сейчас я хочу убраться подальше от Кристи, пока она не завела речь о будущем, которого у нас нет. И у меня есть отличный предлог. — Пора ехать, — напоминаю я. — У брата скоро закончатся занятия, и мне нужно отвезти его домой. — А сам он не доберется? — принимается канючить Кристи. — Он уже не маленький. Она требовательно смотрит на меня, намекая, чтобы я и ее угостил сигаретой. Она хочет сигарету. Она хочет на танцы и еще куда-нибудь прокатиться. Она хочет меня. Кристи не понимает, почему я так ношусь с братом, почему не позволю ему добираться домой на автобусе или велосипеде, как все остальные мальчишки, его ровесники. Кайл все прошлое лето болтался на нем по округе, возвращаясь грязным и со сбитыми коленками, но после ноябрьских событий мы с отцом решили ограничить свободу его передвижений. В мире творится черт-те что. И это — еще мягко сказано. Детройт переживает свои не самые лучшие времена — его наводнили толпы сомнительных личностей, когда-то ринувшихся сюда в поисках лучшей жизни. Сейчас, когда многие предприятия закрываются или вывозят свои производства в другие места, прежде дешевая рабочая сила обратилась в чуму. Наш некогда благополучный район пустеет на глазах — люди уезжают, а роскошные дома мрачно смотрят на округу темными окнами. Кайл этого не замечает. За нашими запретами последовала очередная порция воплей и категоричных высказываний в духе «я вас ненавижу» и etc. Мы с отцом ужасные, бездушные, злые деспоты. Кира, принявшая нашу сторону, тоже конченая тварь, Кайл ее и без того на дух не переносит. Хорошая только… Нет, не хочу даже думать о ней. Не хорошая. Святая, черт возьми. — Это же Кайл, — авторитетно заявляю я, но Кристи мой аргумент совсем не впечатляет. Она курит и смотрит на меня сквозь дым, изогнув тонкую бровь. — Ему тринадцать, а не пять, — напоминает она. — Готова поспорить, что он только прикидывается милым мальчиком, а сам дергает свой стручок ночи напролет… — Мой сердитый взгляд не заставляет ее заткнуться, а наоборот вдохновляет молоть языком и дальше. Она облизывает кончик сигареты и чуть прикрывает глаза, будто мечтательно. — И я даже знаю, о ком он думает, — говорит Кристи. — Да ну? Есть много вариантов. За один из них я точно выкинул бы ее из машины, наплевав на то, что стараюсь быть воспитанным человеком и не проявлять агрессию даже к тем людям, которые меня неимоверно бесят. Иногда это сложно, как сейчас. Но главное испытание на прочность, конечно, ждет меня впереди. Давай, — мысленно подначиваю я ее. Кристи ведь уже заводила об этом речь. Но она чувствует мое раздражение и сдает позиции. — О какой-нибудь телке из комиксов с большими буферами, — увиливает она. Нет, она собиралась сказать не это. Но не сказала. Спасибо ей. Мы еще какое-то время позависаем вместе. Не могу назвать нас друзьями или парнем и девушкой. Просто проводим вместе время со всеми вытекающими. Кристи, вероятно, так не думает. У девчонок в ее возрасте голова забита романтической чепухой, да и им в целом нужно навешивать на все ярлыки. Мне это не нужно. Я толком и не знаю, что мне нужно. Но она красивая, чуть ли не самая красивая девчонка в школе. И хорошо трахается. Вот и ответ. Кристи сдувается. Хмуро молчит всю дорогу. Она решается заговорить, лишь когда мы паркуемся возле школы, а напряженное молчание становится невыносимым. Она замечает Кайла. И с ним, конечно, его бессловесная тень — наша чертова приемная сестра. Я не знаю, что раздражает меня больше, — что они учатся с ней в одной школе, или что он везде таскает ее за собой по пятам, словно используя ее, как живой щит, чтобы отгородиться от меня. Девчонка уже год стоит между нами. Не будь она такой жалкой, а вдобавок еще и немой, я бы давно поставил ее на место, но не хочется марать руки. Она бесит меня куда больше, чем все глупые намеки Кристи. — Ну, — резюмирует она, наблюдая за ними, — это мило, что ты заботишься о своих младших брате и сестре. — Я забочусь о своем брате, — спорю я, — а она мне не сестра. Так… Я не нахожу подходящего выражения, не слишком резкого, но достаточно емкого, чтобы передать то, что я думаю об этой мелкой рыжей твари. Кристи смотрит на меня с осуждением. Или я как-то неправильно понимаю значение ее взгляда из-под нахмуренных бровей и странную, легкую улыбку на губах. Кажется, она все-таки скажет то, что разрушит любые отношения между нами. — Ты бы… ну… постарался, что ли, — назидательно говорит она, — ради Кайла. — Я стараюсь. — Он ее любит, — продолжает Кристи, и, господи боже, я даже думать не хочу, какой смысл она вкладывает в это слово. И все же представляю. И ни один из вероятных ответов мне не нравится. Все они ужасны. Кристи ужасна, что выдает такое. Зачем я вообще с ней вожусь? Не с какой-нибудь другой нормальной девчонкой, что раскрывала бы пасть пореже. Наверное, с этим пора заканчивать. — Прекрати, — прошу я. Я говорю это и себе: прекрати вестись на ее провокации. Ей же просто нравится вытягивать тебе нервы. Она почуяла слабину и вцепилась, как бойцовая собака. Есть такие люди, которых хлебом не корми, дай ужалить в больное место. — Ладно, — с подозрительной легкостью сдается она. Моя пытка закончена. Она целует меня на прощание и уходит, довольная достигнутым результатом. Быть может, она понимает, что наши отношения для меня — временный этап, и по-своему мстит. Кристи, надо думать, обидно. Ей прекрасно известно, кто мой отец и какая безбедная жизнь ждала бы ее, стань она частью нашей семьи. Только ее никто в этой семье не ждет. Мне хватает паразитов и без нее. Кайл услужливо придерживает перед сестрой дверцу машины и дожидается, пока она забьется в угол заднего сидения — там, где я не смогу видеть ее в зеркале заднего вида. Она в курсе, что ей лучше не мозолить мне глаза. И хоть я никогда не поднимал на нее руку, не повышал голос и не позволял себе лишнего, она предпочитает не нарываться на неприятности. Только однажды мне не удалось совладать с собой и, застукав ее за роялем, я так резко захлопнул крышку, что мелкая дрянь чуть не осталась без пальцев. Ей хватило урока, чтобы впредь держаться от маминого инструмента подальше. А вот Кайл, в отличие от меня, обращается с ней очень ласково. Если я зову ее не иначе, как рыжей тварью, мерзкой девчонкой или просто «эй, ты», для него она просто Рей. Его названая сестра и единственный друг. Он даже стал изучать язык жестов, чтобы избавить ее от необходимости писать все, что она хочет сказать, в своем дурацком блокноте. Они общаются между собой на жестовом языке — и никто не знает, о чем они говорят друг другу. У них свои тайны. У нас с Кайлом больше нет своих тайн. Она отняла у меня собственного брата. — Ты опять возил свою противную подружку к заливу? — уличает меня Кайл. Ему, в свою очередь, не нравится Кристи, но из него клещами не вытянешь почему. — А когда ты отвезешь туда нас? — Когда рак на горе свистнет, — бросаю я и, чтобы хоть немного унять гнев, вставляю в рот еще одну сигарету. Кайл морщится от дыма, ползущего по салону, и демонстративно опускает стекло в окне рядом с собой. Рыжая не следует его примеру, остерегаясь давать мне хоть крошечный повод вызвериться. Она делает вид, что ее тут нет. В лучшие моменты я воспринимаю ее скорее, как предмет мебели или глупое домашнее животное, неспособное поддержать диалог в силу своей немоты. Но сейчас одно только ее присутствие давит мне на мозги. Я отвез бы Кайла к заливу, да и куда угодно, но только без прилипшего к нему куска веснушчатого дерьма. Впрочем, мы могли бы взять ее с собой, но только с одной целью — скинуть в воды озера Сен-Клер, чтобы она утонула и больше никогда не смела садиться на заднее сидение моей машины. — Я скажу отцу, что ты куришь, — заявляет Кайл. Я без понятия, зачем он это говорит, зачем меня подначивает. — Да ему насрать, — откликаюсь я. Я сдвигаю зеркало в сторону, чтобы взглянуть на рыжую, и вдруг ловлю ее осторожный взгляд. По ее темным глазам невозможно хоть что-то понять. Это длится мгновение. Она тут же отворачивается, и копна огненных волос скрывает ее лицо. Она делает вид, что ее куда больше интересует что-то снаружи автомобиля. — Испортишь здоровье, придется попрощаться со спортивной стипендией, — не унимается Кайл. А то я без него не знаю! Нормативы по бегу и правда стали даваться мне сложнее, с тех пор, как я приобрел дурную привычку. Но мне нужно хоть что-то, чтобы не быть слишком уж правильным среди неправильного мира. — Чего ты пристал? — прямо спрашиваю я. — Отвези нас к заливу, — требует Кайл, — и я не скажу отцу. Я закидываю руку на спинку сидения, и обивка скрипит — кожа передает привет — и таращусь на него. Кайл в своем репертуаре, в своем амплуа капризного принца. Это мама сделала его таким — он не привык слышать «нет». Он до сих пор страшно зол на нас с отцом из-за велосипеда и по-своему отыгрывается за этот запрет. Он и слышать ничего не желает о том, что в городе настали темные времена, и мы урезали его свободу не просто так, не потому, что мы такие авторитарные диктаторы, как ему кажется, не монстры. Кроме того, что Кайл весь такой нежный и чувствительный, он еще и упрямый, как маленький осёл. Ему очень важно стоять на своем. Я прикидываю в уме все «за» и «против». Сегодня редкий день, когда у меня нет тренировки или каких-нибудь дополнительных занятий. В конце-концов совместная поездка могла бы стать крошечным шагом к сближению. Весь минувший год я искал способ подобраться к брату, а он строил стены до небес. Он сам дал мне крошечную лазейку. Плевать, что с нами будет это рыжее чучело. — Окей, — сдаюсь я.

***

Мы едем к озеру втроем, по пути берем какой-то еды: молочных коктейлей и свежие номера комиксов в газетном киоске. У Кайла их уже внушительная коллекция, но ему все мало. Теперь ему нужно еще больше, чтобы обеспечивать и себя, и сестру, хотя ей это, кажется, не очень интересно. Я не имею представления, что ей интересно. Но она не выглядит сильно вдохновленной, пока Кайл сбивчиво пересказывает ей, что там в последнем выпуске приключилось с Суперменом, или чем закончился очередной эпизод «Сумеречной зоны» по телику. Вероятно, ей нравится его слушать, просто эмоциональный диапазон у нее, как у табуретки, и она не способна выдать хоть какую-то внятную реакцию в ответ. Ну… типа есть всякие дети с задержками развития, быть может, она одна из них. Она немая. Бесполезная. Тихая. И никому неизвестно, что творится в ее голове. Не исключаю, по правде, что она ненавидит нас. Нас с Кайлом, хотя бы только за то, что мы никогда ни в чем не нуждались, а она выросла в атмосфере, близкой к нищете. До того, как Кира вышла за отца, жили они более, чем скромно. Никаких комиксов, радиоприемника и телевизора у них не было. Никто не возил их к Сент-Клер, погулять в центр, в Чикаго или куда-то еще. Кайл лезет купаться — он обожает это дело, а мы с сестрицей остаемся на берегу. Я украдкой поглядываю на нее, сидящую на безопасном расстоянии, и мысленно подвожу итог: прошел почти год. Год, как они с Кирой появились в нашей жизни, и многое изменилось. Кира почти сразу же загремела в больницу, и я, признаться, грешным делом подумал, что у нее, как и у мамы, определенные проблемы с головой. Типа отец во многих смыслах нашел маме замену — они и внешне чем-то похожи, и имеют схожий душевный склад. Схожие патологии. Это повторялось несколько раз. Наша экономка, Маз, говорит, что причина в том, что Кира с отцом хотят завести еще ребенка, на этот раз общего, но что-то не складывается. Я ей не верю. Кира не похожа на человека, намеренного обзавестись потомством. Она похожа на человека, с которым что-то не ладно. Она сильно похудела, хотя с самого начала была тонкой и прозрачной, как тень. У нее мешки под глазами и синюшная кожа. Она принимает пригоршни пилюль. И пока она пропадет у врачей, ее девчонка с нами. С Кайлом. Куда чаще, чем мне хотелось бы. Я не решаюсь спрашивать отца напрямую, да и это не моего ума дело. Факт остается фактом — теперь Кайл везде таскает это рыжее чудовище за собой. Если я считаю своим долгом заботиться о Кайле, он сам с чего-то решил, что заботиться о ней — его работа. Непостижимо, что он принял ее, хотя терпеть не может саму Киру. Временами он ведет себя с ней возмутительно грубо — хамит, не отвечает на прямые вопросы, выходит из комнаты, стоит ей появиться в дверях. Я просил его быть мягче, но в ответ он заявил, что я, в свою очередь, мог бы быть «мягче» с сестрой. Но я-то, в отличие от него, держу себя в рамках приличий. Я не проявляю открыто свою неприязнь, но никто не заставит меня сюсюкаться с ней, как он. Или хотя бы разговаривать. Пусть и молчать, сидя вместе на берегу, как-то глупо. Я проверю Кайла. Солнце золотит волосы у него на макушке, и я вижу его голову среди бликов на воде. Он очень любит воду и чувствует себя в ней спокойно. Он то плавает брасом, то болтается у поверхности, откинувшись на спине. Я достаю сигареты, наблюдая за ним, но курить не хочется, — здесь приятно пахнет молодой листвой, почками и прибрежным песком, незачем вплетать в умиротворяющую обстановку табачную вонь. Я поворачиваю голову и замечаю, что девчонка не просто сидит, а что-то рисует в блокноте, который всегда таскает с собой. У нее серьезный и сосредоточенный вид — губа закушена, рыжие брови сошлись на переносице. Она щурится от весеннего солнца. Из-за яркого света ее грива полыхает пламенем, как тот куст из Библии. Я все еще храню мамину Библию у себя, но заглядываю в нее совсем редко. Ниточка, связывающая меня с мамой, все тоньше. Она теперь принадлежит другому миру — холодному, далекому миру духов и видений. Для нее время остановилось, а для нас — продолжает идти. Уже вторая весна без нее. Без открытых окон в зале и тихого звука рояля, доносящегося словно из самого сердца нашего дома. — Эй, — окликаю я рыжую, и она вздрагивает. Она поднимает взгляд, удивленная, что я обращаюсь к ней напрямую, ведь обычно не делаю этого без особой нужды. — Что ты там рисуешь? Ее пальцы рефлекторно дергаются, но она вовремя вспоминает, что я не разбираюсь в их жестовой тарабарщине. Она перелистывает страницу и пишет. Показывает мне крупные буквы: «НИЧЕГО». Я все-таки вставляю сигарету в рот. Я испытываю злое удовольствие от того, что оторвал девчонку от ее занятия, но мне действительно интересно, что она там черкала. Она тот еще тихий омут. — Так уж ничего, — издевательски тяну я. Встаю и делаю шаг к ней, протягивая руку. — Ну-ка. Покажи. Она мотает головой из стороны в сторону: «нет». Я пытаюсь вырвать у нее блокнот, но она отводит его в сторону, комкает страницу с рисунком и вдруг запихивает себе в рот. Я не могу разобраться, веселит ли меня или все-таки раздражает картина того, как она давится бумагой. Ее жест вполне себе демонстративный, но глаза при этом молят о пощаде. Я могу простить упрямство и проявления характера Кайлу, но не ей. Продолжит в том же духе — и я заставлю ее сожрать весь чертов блокнот. — И как это понимать? — строго говорю я. — Что еще за представление? Она быстро строчит на чистом листе: «Никакого представления». — Ну конечно, — фыркаю я. — Что ты там такое нарисовала, что никому нельзя видеть? Я некстати вспоминаю дурацкий разговор с Кристи и ее намеки. Я и сам об этом думал, у меня хватает поводов для подозрений и всяких нехороших доводов. Слишком уж они сблизились с Кайлом, все это не к добру. Мальчишки его возраста не дружат с девчонками, а то, что они сводные родственники, ничего не меняет. Остальная компания Кайла — сплошь мальчики. И тут она. Да и у нее, надо думать, есть какой-то интерес. Готов поспорить, что малевала она там именно Кайла, и я обязан пресечь это дерьмо в зачатке, пока все не зашло слишком далеко. Это сейчас они еще дети, для которых самое смелое — подержаться за ручки, что я видел своими глазами, но дальше что будет? Я хорошо знаю Кайла. Если он увлечется, его уже не остановить. И я хорошо знаю отца — он не допустит подобного под крышей нашего дома. У всех нас будут огромные неприятности. Кристи — дура, но она права. Девчонки как-то больше смыслят в таких вещах, большее подмечают. И Кристи, наверное, на моем месте не терялась бы. Она знала бы, что делать и что говорить. Я же чувствую себя предельно глупо, возвышаясь над этой пигалицей, мертвой хваткой вцепившейся в свой ненаглядный блокнот. — Покажи, — требую я. Она снова трясет головой. Рыжие патлы пружинят и прыгают туда-сюда. Темные глаза блестят, будто она вот-вот разревется. Но меня не разжалобить. Я хочу знать правду, хочу получить или подтверждение, или опровержение догадок Кристи и своих собственных. Я нагибаюсь, хватаю блокнот и тяну на себя. Девчонка издает сдавленный скулеж, словно собака, которую жестокий хозяин пнул в бок носком ботинка. Отступает с позиций. Я листаю блокнот, но большая часть страниц исписана крупным почерком, там лишь обрывочные фразы, предназначенные разным людям, не сведущим в языке жестов, да редкие завитушки и узоры, начерканные ручкой на полях. Я не успеваю добраться до чего-то по-настоящему интересного, как появляется Кайл, от него не укрылась наша стычка с сестрой, вот он и ринулся встать на ее защиту. Он толкает меня мокрыми ладонями в грудь, но на большее не осмеливается. Преимущество в росте и массе не на его стороне, все же между нами четыре года разницы и мои изнурительные тренировки. Он-то к спорту, кроме плавания, равнодушен, да и к последнему не проявляет особого рвения, если дело не касается праздного купания в водоеме. — Хватит! — кричит он. — Прекрати! Кайл забирает у меня блокнот и возвращает его рыжей — бережно, словно какое-то сокровище. Девчонка тут же прижимает блокнот к груди и баюкает, как дитя. Я оттаскиваю Кайла в сторону — она немая, а не глухая, и я не собираюсь выяснять отношения рядом с ней. У нас уже бывали конфликты на эту тему, не хочу повторения. — Да как ты можешь так себя вести? — разъяренно набрасывается Кайл. По его шее сбегают капли с волос, а футболка, наспех натянутая после купания, вся промокла. — Как так? — невозмутимо спрашиваю я и закуриваю. Руки дрожат, я прячу их в карманы, чтобы Кайл не заметил мою нервозность. Он отмахивается от сигаретного дыма ладонью. — Прекрати обращаться с Рей, будто она какой-то мусор, — понизив голос, продолжает он. — Что она тебе сделала? Мне хочется сказать, что она и есть мусор. Лишь какой-то фантик, прилипший к Кире и прибившийся к нашему дому вместе с ней. Но Киру лучше не упоминать, иначе Кайл окончательно выйдет из себя. Нет, я не могу. Не могу больше держать себя в руках. Я думаю о Кире, о том, что Кайл ненавидит ее, но не девчонку, что кажется мне немыслимым, неправильным и несправедливым. Мачеху он не принял, а вот ее дочь почему-то встретил с распростертыми объятиями. Абсурд! — А ты сам не понимаешь? — вырывается у меня. Я ненавижу себя за обиду, что сквозит в этих словах. Мне плевать на Киру, потому что ей нет дела до Кайла, нет особого дела до меня. Они с отцом живут в каком-то своем мире. Но ее мерзкая дочурка вторглась в наш мир, мой и Кайла, и этого я простить не могу. С самого первого дня, год назад, когда села с ним рядом за мамин рояль. Захватчица. Как тот пришелец из любимого шоу Кайла. Холодное, чужеродное существо, что лишь прикидывается человеком. — Хм… — многозначительно тянет он, — дай угадаю: потому что Рей честна со мной и не обращается, как с несмышленым младенцем? Она бы сказала мне правду, что мама покончила с собой. — Мы хотели тебя уберечь… — начинаю я, но запинаюсь. От его слов все внутри меня рушится. Он знает. Как давно он знает? Я проговариваю это вслух. Кайл дергает подбородком. — Да я всегда это понимал, Бен, — заявляет он. — Мне не три года. К тому же все об этом шептались, все в школе. Кто-то… кто-то растрепал, что она была в дурке… и… Он шмыгает носом — то ли замерз, то ли сдерживает слезы. Я больше не могу злиться на него и злюсь на себя, что пропустил это, проглядел столь важную деталь. Конечно, дети в школе только и делают, что делятся всем, что им удалось разнюхать, о каждой слабости, о каждой семейной трагедии. Глупо с моей стороны было думать, что правда не просочится сквозь кокон нашей с отцом заботы, не доберется до Кайла окольным путем. У меня резко пропадает всякое рвение выговаривать ему за девчонку. — Малыш, — беспомощно говорю я. Он не обижается. Его гнев тоже иссяк. Он крепко обнимает меня и его слегка потряхивает, от холода и нервного напряжения. Мы не так чтобы часто обнимались за всю нашу жизнь, ведь оба презирали все эти телячьи нежности, но в такой момент это кажется правильным. Я думаю, что теперь все будет хорошо, что главный призрак исчез и больше не встанет между нами. Но призрак мамы был слишком эфемерным: чем дольше мы живем без нее, тем меньше его власть над нами. Осталось кое-что еще. Кое-что хуже лжи и недомолвок. — Пожалуйста, — шепчет Кайл, — не обижай ее. Ради меня. Она. Проклятая девчонка, что молча наблюдает за драматичной сценой, развернувшейся на берегу.