Noyé dans tes yeux

Когда тебе десять лет, твой мир должен быть сконцентрирован на блестках, пони и материнской любви. Так было у всех, всех кроме Ремуса. Потому что человеком он не был. Каждому оборотню, брошенному родителями, суждено сгнить в приюте. Отчаяние грызет детскую голову, испепеляя надежду. Но тут на горизонте начинает маячить звезда. ._._._._._._._._._._._._._._._._._._._._._._._._._._. За окном дичайший ливень. Капли барабанят по стеклу, пытаясь пробить насквозь. Ветер стоит такой, что обои в комнате едва ли не покрываются слоем инея. Ходило уже всё среднее звено к завхозу: «Поменяйте вы уже эти окна! Хотя бы сетку поставьте, холодно!» Ай, да проку никакого. Говорят, что средств на это власти не выделили. Ну конечно, новенькая метла, да мантия из последней коллекции у управляющей откуда-то взялись, а дети в морозильных камерах живут. И эта дыра престижным приютом еще кличется. Да вам кто хочешь в лицо заржет от услышанного. Ладно среднее звено то, им уже по девять как минимум, а что малышне делать прикажете? Там малютки бегают в одних шортиках, а при малейшем дуновении ветра, дрожат как осиновые листья. В приюте жили все и каждый, кто когда-то лишился родительских фигур. Никогда не было всяких делений. В одну комнату могли кинуть и мальчиков, и девочек, и слепых, и видящих, и здоровых, и умственно отсталых. Так и жили все, ежели вообще жили, а не выживали. Две девчонки, что умом походили больше на младенцев, бедняжки, лишились матушки на первом году жизни, а оставшуюся проводили с отцом, вышедшим из мест не столь отдаленных. Убого то, что девочки эти на одной койке спали, та что левая под потолком самым. Одну Дороти звали, только называли ее все просто Дора. А вторая не говорила ничерта, дескать, слишком вы все страшные, чтобы давать вам милость имечко мое знать. Были ли они волшебницами? Да плевали на это все, живы и на том спасибо. Под этими самыми девочками, что сестрицами друг другу приходились, спал мальчик. Самый старший из всех. Такой, правда, масенький, все тогдашние ребята путали его с выходцем младшего звена. Тихий всегда, никогда и не слыхали, чтобы язык юный его хоть слово молвил. Зато от завхозовой бабки прилетало ему частенько. Придёт она, увидит подсвечник разбитый, метёлку подбросит, да как треснет. А он все молчит, не плачет, не стонет от боли, пронизывающей девственную головку. А бабка то орёт все: «Ты, оборванец малолетний, исполнился тебе десяток, решил что крушить, да ломать все можешь?! Уж что удумал!» А подсвечник то не он разбил. По имени мальчугана никто не знал. Кличали молчуном, да и только. Напротив койки молчуна того спал тоже мальчишка. Долговязый, в пыли весь постоянно. Побездельничать некогда ему было, постоянно его посылали на кухню, метлу вручат, мол: «Мети». От постоянных работ грязь будто въелась в кожу, скрывая от людских глаз шрамы. За соседями своими Ремус наблюдал, а в диалоги вступал редко. Боялся до безумия между делом нечеловеческое происхождение свое раскрыть. Матушка с отцом родные и то в приют сдали, лишь бы сыночка репутацию не попортил. Ах, ну да, отче сам словечки разбрасывал, а ответственность младенец несть должен. Больно Люпину однако было не столь от ликантропии своей, а сколько от понимания всего с ним происходящего. Завидовал он между делом соседкам своим, не понимающим где они и что делают, детство проживающим, хоть и плохое. А сам на всё глядел глазами взрослого человека, а не ребёнка. От того низ живота и скручивало. Над Ремусом ещё кроватка была. Спала на ней девчонка, до жути странная. В совершенно случайный момент могла свесить голову с койки и напугать детей поблизости хищной как у зверя улыбкой. А по ночам девочка вырывала себе белокурые волосы, приговаривая одно словечко: «папа». По девичьим щекам катались слезы, а через мгновение губы растягивались в улыбке и из горла начинал доноситься смех. Тронулась умом малютка, бедная, бедная... Ремус пугался её до жути, да ещё и по иронии судьбы жил прямо под её кроватью. Остерегался, как бы не убила его, пока тот спит и наслаждается царством Морфеевым. Звать её никто не знал как. Сама она каждый день новые прозвища себе выдумывала. Плюнули все, и Марлой стали звать.

Так и мирились вместе все. Четыре кровати, жухлый стол у окна, чью ножку подпирали тапкой, и бесы, живущие в ребяческих головах, что ужиться никак не могут.

Фигура на нижней койке задвигалась. Из под одеяла вынырнула голова. Каштановые волосы торчали отовсюду, где можно было, благо, одеяло сдерживало. Лицо было искаженно в недовольной гримасе. Ремус дулся как маленький ребёнок, хотя таковым и являлся. Карие глазки мерцали от свечи, стоявшей на столе. Воск с неё капал на дерево, прожигая поверхность. Влетит потом от бабки той, что всегда при малейшем непослушании метёлками по спине бьёт. Нужно бы свинтить отсюда поскорее, покуда его виновником не сделали. Подул ветер. И Ремус вспомнил почему был укутан в одеяло. — Мерлинова борода! Почему, вот объясните мне: почему чуть ли не в главном приюте Годриковой впадины холодно как на Севере! — Вскрикнула та из близняшек, что имя свое говорить отказывалась. Схватила она свою косу чёрную, что длиной до пояса была, и замотала шею ею, будто шарфом. Лицо её было до жути недовольное, даже пухлые щёчки картину милее не делали. Откуда жиру лишнему взяться, если их через раз то кормят! Просто все было до ничтожности детского: сестрица её, Дороти, еду свою ей отдавала, чтобы малёханькая девочка не захворала. А сама зато, костлява, как скелет, дай Боже её с тварью какой не перепутать. — Потому что убить они нас хотят. Не ясно? Мы лишние рты, которые кормить надо. Так ежели подохнем, лучше всем будет, — вздохнул Ремус. Глаголит так будто не ребёнок там сидит, а минимум семнадцатилетний юноша. — Это не меняет сути. Мы только недавно свинкой переболели! Всё отделение слегло! — продолжала девчушка. В её юной головушке не укладывалось, что их действительно растили как свиней на убой. — Свинка. Свинка, Свинка, Свинка!— Залилась смехом девочка над Ремусом. Она колошматила руками матрас своей кровати с такой силой, что Люпин под ней молитвы читать начал, лишь бы винты с поручней не слетели и килограммовая кровать не расплющила его. Марла, хоть бы ты подохла скорее, одни убытки. От тапки, что стол подпирает, и то проку больше. Визги её невменяемые перебила сестрица Дороти, запульнувшая в белокурую головку книгу. Толстую такую, прямо-таки живот министра. Раз в несколько лет мальчишки и девчонки видали его, и то, лишь через стекло окна. Да все только дивились: «Откуда пузо такое! Не объелся ли?». Чуждо детям было видеть лишний жир, когда сами ели через раз. Книга влетела прямо в голову Марлы, оставив на костлявом лице красную полосу. Рот Ремуса раскрылся от шока и немедля тот вымолвил: — Что ты делаешь?! — Она сама виновата. — Книгу пожалей, — подхватила Дороти. — Вы двое недалёкие что ли? — Свинка, Свинка, Свинка, хахаха!— заливалась Марла, судя по всему совершенно не смущённая ударом. Ремус плюнул на всех сидящих рядом с ним. Выносить эту бредовую какафонию сил больше не было. Люпин вскочил на ноги, между тем поправляя одеяло. Половица под ним скрипнула, как бы не провалилась. Под ними то, детское звено. Упадёт мальчик прямиком на люльку какую - сам ноги переломает, да ещё и ребёнка убьёт. Люпин схватил одной рукой металлический поручень лесенки, ведущей к койке Марлы. Босая нога ступила на ступенечку, и все тело пронзила такая дрожь, что холод из окна и рядом не стоял. Холодная, почти ледяная ступень, мало того, что была скользкой, так ещё и была в чем-то очень липком. — Ты в порядке? Позволь, я проверю твоё лицо. Сильно прилетело? — Ремус вытянул вторую руку, которой не держался за поручень, вперёд и коснулся щеки девочки. Там от щеки то одно название, в прямом смысле кожа, натянутая на скелет. Подушечка большого пальца нащупала без всякого труда кость. Бедный ребёнок.. — К фельдшеру отведу тебя. Ты погляди-ка, какая царапина. Лишь бы не сотрясение. — А чего толку к нему ходити? Её давненько по голове треснуть надобно было. Авось мозги вправятся. — Вправятся, вправятся! – Дороти особенно любила поддерживать свою сестру, даже если она была откровенно не права. — Вольно вам. Успокоиться пора, а вы всё сидите как голуби на жёрдочке. Ей же больно. Однако вместо благодарности за оказанную любезность, Марла вонзила зубы свои в ладонь Ремуса. Мальчик отпрянул назад, закачался на ступеньке, да равновесие потерял. С грохотом он свалился на пол, приземлившись на копчик. — Я говорила что она больная! Куда управляющая только смотрит! Кабы не бешенство, — завопила Дороти, сразу прижав сестрицу к себе, боясь, что этот приступ соседки и до неё дойдёт. Марла хохотала, схватившись за живот. Смешно ей было, паскуде. Ремус со всей добротой к ней, сиротка всё же, ещё и бездрузейная, грех не помочь, а она кусает! — Книгу отдай, чокнутая. Она библиотечная! – Сестра Доры не думала умолкать. Только трусливо вжималась в костлявую Дороти, прячась как за матерью. — Как бы не сожрала ты её? — А я тебя тогда сожру! Хихихи. — Дура! Ремус, к тому моменту поднявшийся с пола, громко хлопнул дверью. Хоть бы дверь с петель не слетела, а то потом этой же дверью его и раскулачат. Признаться честно, Ремус без угрызения совести и всяких соммнений выбрал бы второе. Он не выносил жить в этом дурдоме. Каждый день давался ребёнку непосильным трудом. Все вокруг слишком дети. Коль и был он чрезмерно развитым, сознание его все ещё оставалось в ребячьем тельце десятилетнего мальчонки. А что в башке то его творится, никому не интересно. Не сдох, и то спасибо, хотя, вероятнее всего, все хотели обратного. Дела до бытия детского не было ни бабке завхозовой, ни сумасшедшей Марле. Мир крутился вокруг собственной выгоды, обходя стороной неряшливое детище....