Noyé dans tes yeux

Мальчишка шагнул во мрак коридора. Ручка нащупала выключатель. С гудёжкой, будто это не люстра, а дряхлый холодильник, лампочку пронзил свет. Лампочка заискрилась, забрызгала светом и застонала почти как человек. Холодный больничный свет озарил коридор. Ремус внезапно осознал, как тут было холодно. Карий взор упал на собственные босые ноги, хотелось поругаться на собственную беспечность, мол, почему тапки то не обул? А в прочем, в чём толк, если одна из тапок его стол подпирает? А есть толк то от одного одеяния? Эдак, каким дураком бы его посчитали, увидев в одной тапке? Люпин продолжил путь. В коридоре тихо, что не является диковинкой; на часах седьмой час вечера. Только из комнатушки, что по нескромному общественному мнению, числилась девичьей, доносились вопли — кто-то не поделил очередную куклу. Ремусу бы их проблемы, а то пока гадаешь как бы не помереть от недоедания, другие скандалят из-за игрушек. Понятия не имел, куда идёт. Вероятно, жаждет добраться до кухни и как чуланная мышь погрызть объедки, авось есть чем зуб поточить. Да сейчас бы и горбушка хлеба жизнь его скрасила. Но из настолько ничтожных, как и жизненная ситуация его, мыслей, Ремуса вырвал приторно-сладкий голос управляющей. — Не боитися, не боитися, уважаемая, ваши дитятки в целости и сохранности останутся, почитаемыми здесь гостями будут. Лучшие условия для детей, как говорится! — управляющая лебезила перед высокой и бледной, как скелет, женщиной. При том женщина эта явно бедной не была, напротив, одеяния её были роскошны, строго по моде викторианской эпохи. Ремус вытаращил глазки — отродясь такого не видал. Незнакомка толкнула своих детей вперёд, а сама за мгновение ока скрылась. Два мальчика, один лет десяти, а второй не больше восьмилетки. Что постарше был повыше и покрупнее. Чернявые волосья его лежали на плечах, а глаза с интересом разглядывали новое место жительства. Одежда на нем точно дорогая: чёрная жилетка, белая рубашка, да брюки приталенные. А руку его сжимало дитятко милейшее. Мальчишка старался держать себя достойно, но глазки в испуге бегали по приюту, со страхом впиваясь в дряхлые стены. В маленькой головёшке не укладывалось подобное положение. Пальчики сильнее сжали руку старшенького. — Ну и рухляяядь, — протянул тот, что постарше и губы его изогнулись в ухмылке, — Эт на что деньги-то уходят. Экономика просто улёт. — А ты не мал, про экономику мелеть? Молоко на губах не обсохло, — беспристрастно ответила тётка, качнув бедром. Ключи в её руках зазвенели. — Нет, ну, позвольте так напомнить, я – Блэк. Имею право. — Но ты в моём приюте, потому заткни рот свой, если кусать локти оставшийся месяц не хочешь. — Ну, ет временно. Должен признать, что у матушки получше жилось. Ремус выглядывал из-за проёма, моргая в полном шоке. Блэки... Неужто, дети самих преспешников Вальпургиевых рыцарей! Глазам поверить невозможно. Это голодные бредни? Может, Марла и вправду бешеная была, да заразила его чумкой экой? Про Блэков Люпин знал настолько мало, что даже имён мальчишек пред собою не знал. Но он точно помнил, что Блэки происходили из древнего английского рода. Тогда почему они здесь? — А ты чё уши греешь?! Метлу в зубы и работать! — прогремел голос управляющей, и чудом Люпин успел увернутся от тумака по спине. Теперь его, как цирковую зверюшку, разглядывали первенцы чистокровных. Мальчик, что малышнёй был ещё, застыл с испуганным лицом. Шрамы напугали, или нечеловеческое отношение тётки? Да Бог только знает, если есть таковой вообще. — У, так тут ещё и всандалить могут ни за что. Надо б запомнить, а то будем в синяках ходить. Хотя нам не привыкать, так ли, Рег? Мальчик кивнул словам старшего брата. Рег... Это имя такое, или сокращение? Вольно быть второе, не может имя коротким быть. — У вас койки свободные имеются? — спросила тётка, бросив взгляд на Ремуса. Тот, умолчав о попытке откусить ему руку, кивнул. — У нас только четыре к— но слушать Ремуса никто и не стал. — Значится, ты будешь с ним жить. — Какое невежество, у меня именко имеется! – Старший возмущённо взмахнул рукой. — Тут на имя твоё плевать всем. Пока мамаша твоя дело не выиграет — ты нам тут как пыль под ногтями. Мамаша? Дело? Ничего Ремус не понимал, хотя скорее не хотел. — АЙ, да и чёрт с вами. Показывай комнату-то, — ответил мальчик, улизнув из хватки младшего брата. Рег теперь стоял ещё более потерянным и испуганным. Глазки впились в Ремуса в непонимании что делать. Внутри Люпина почему-то всё сжалось... — Пошли, пошли говорю! Тебя я к младшеньким отведу, — заговорила тётка, схватив руку Регулуса. И пока уводили мальчика, Ремус не мог расстаться с его взглядом ни на миг. Серенькие глазки умоляюще глядели на Ремуса: малёхонькие такие, но настолько испуганные. На секунду почудились не чёрные волосы, а каштановые, не голубые глаза, а карие, не чистые щеки, а изрезанные шрамами. Не Рег, а Реми. Брови встретились у переносицы. Только было хотел Ремус пойти к ребёночку, как запястье его обвили костлявые пальцы. Старший Блэк потянул его на себя, лишая контакта с младшим. Рег грустно хмыкнул и последовал за воспитательницей — тётей, что для него была чужой и незнакомой. Люпин хотел крикнуть на мальчика за хамство, однако ярким пылом не обладал. Из ноздрей вышел воздух, гнев медленно покинул тело. — Ну-с, давай мне экскурсию проводи! Я тут буду местной звездой, окрашу ваши тусклые будни, – как в подтверждение своим словам, старший из братьев провел пальцем по приютовской стене; лицо его исказилось в гримасе отвращения. Мамочки родные, это что, извините, за напыщенный петух сюда приехал? Ладно, авось пройдет. Ремус молчит, только глядит на собеседника своего, молча упрекая за невежество. Ни стыда, ни совети, ни дома. О боже, надо прекращать книжки читать, а то чёрный юмор уже как смысл жизни. Смысл жизни в чёрном юморе…. Точно пора перестать читать. И думать. — Ладноо, - тянет черноволосый, – Понял, сбавляю обороты. Не обязательно глядеть на меня как на прокажённого. У вас не приют, а бомжатник. — А ты в выражениях очень нескромен, - детские губы тянутся в улыбочке, первая за последние несколько недель. Мальчик кажется странным, но не неприятным. Притягивает к себе, ишь какой! Такого в жизни еще никогда не было. — Пф, а то ж. Яяяя Блэк, имею полное право быть напыщенным идиотом, пока по голове кочергой не настучат. Ремус смеётся; детский, невинный и такой высокий смех. Это выглядит почти нелепо, но так мило. — Я Ж НЕ ПРЕДСТАВИЛСЯ. МЕРЛИН. Я ПРОСТО INSENSÉ! - от звука французской речи зрачки Ремуса расширяются. Будто под гипнозом, тот глядит на мальчика, широченно разинув рот. Была бы тут Дороти, непременно бы сунула в рот его палец с тошнотворно писклявым смехом: «Закройся, не то мушка залетит!» — Сириус. — Необычно... Ты, получается, в прямом смысле будешь звездой нашего приюта. — А я о чем? Какой-то ты тугодум, каштанчик. — Каштанчик? — Ну. Ах, ты реально тугой! У тебя волосы как орешек. А тебе что? Неужто не нравится? Щеки Ремуса едва заметно потеплели. Губы надулись в ничтожной попытке скрыть смущение. — Я Ремус. Приятно познакомиться, - мальчик умело увильнул от темы, ступая маленькой своей ноженькой по холодному полу. Проклятая половица, что сжечь мало, снова скрипнула. Противно так, губы скривились. Лампочка на потолке параноидально мигала, действуя на нервы. Сириус раздраженно крикнул и подпрыгнул, желая вырвать и лампочку, и потолок. Ремус вздрогнул и тут же нахмурился. Какой-то придурок этот новенький, Ремус аристократов себе иначе представлял: богатый слог, дорогая одежда, а не прыгающий малолетка. Обезьяна, ему бы джунгли и восвояси. Эта мысль натолкнула Ремуса на вопрос. — Сколько тебе лет? — Первый десяток идё-ё-ёт. — Как я и думал, мы в одном звене. — Так этож логично, раз тётка та сказала, что с тобой жить буду. — Логика - дело спорное у нас. Тут себе не всегда верить можно. — Опа, это что ж за детективы такие? Мне нравится. Ремус кивает. Между ними повисла тишина, прерываемая стуком туфлей Блэка об пол. На нём была роскошная, по тогдашниим меркам, обувь. Ремус поглядел вниз: его ножки обнажены, стыдно даже как-то. — А что за звенья-то? — Детей при приюте много, а комнат не особенно. Держать десятилетку и младенца в одной не рационально- — Рацио-что? — Ну не логично. — Ты ж сказал, тут логики нема. Люпин закатил глаза, раздражённый тупыми фразами мальчика. Игнорируя, тот продолжил. — Не рационально. Поэтому разделили по группам по возрасту, а прозвали звеньями. В младшем совсем крошки. Одному например, только шестой месяц, бедненький... Малой совсем, а уже в дурдоме этом. Когда исполняется девять лет, ты переходишь в среднее звено. Там дети от 9 до 14 лет кочуют. А остальные старшаки. — А ты в каком? — В среднем. Мы одногодки. — СЕРЬЕЗНО? Я ДУМАЛ ТЕБЕ ЛЕТ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ. БАЛАБОЛИШЬ КАК ТЁТКА ТА, ЕЙ-БОГУ. — Я слишком низкий для четырнадцати лет, не льсти мне. — Ну, а может у тебя не в рост силы ушли. В мозг, например! Ремус вновь почувствовал волну смущения. Это комплимент? Хочется надеяться.