Chascai, palai

«Chascai, palai — auri, barra a nayn».

Старинное альтмерское гадание на гребне

Массер очерчивает его силуэт на стене. Выразительный профиль: нос с крупной горбинкой — то ли необычная наследственность, то ли последствие крепкого удара. Худощавый, статный, и эта выправка… Эльда невольно закусывает губу. Взгляд скользит по прямой спине, по-военному развёрнутым плечам, горделиво вздёрнутому подбородку. Он молчит и стоит на месте, не делая ничего, не пытаясь подойти, но одна лишь эта манера держаться обжигает её щёки апельсиновым румянцем. Его волосы длинные, прямые и в свете звёзд (Аури Эль, сколько же сегодня видно звёзд на небе!) кажутся жидкой платиной. Впрочем, день мог бы окрасить их и в золото. Почём знать? А на ощупь наверняка данмерский атлас. Эльда едва не хлопает в ладоши. Получилось! Наконец-то получилось! Дыхание предательски громкое, сердце тарабанит так, словно в груди кто-то колотит в гигантский гонг, но Эльда ничего не может с этим поделать. И не хочет. Вся её способность желать сейчас направлена на одно. На одного. Она отбрасывает одеяло в сторону и протягивает руку. Манит его. И видит в полумраке, как лукавая улыбка искривляет его губы. — Попроси словами. Голос хрипловатый, насмешливый. Глубокий и с раскатистой низкой ноткой. Словно северный саблезуб обратился эльфом, но хищный рычащий тон выдаёт в нём прежнюю натуру. Эльда чувствует, как по позвоночнику бегут мурашки: этого зверя гладить против шёрстки будет опасно. Да и по тоже. Только почему-то эта мысль не вызывает страха. — Подойди ко мне, Часкай, — просит она и подаётся вперёд. Он мешкает, и Эльда тут же понимает — намеренно. Он уже решил, что подойдёт, но каждая секунда промедления волнует, будоражит, сгущает воздух, как фруктовую патоку. «Хочет, чтобы я просила ещё. Ему, видно, нравится, когда его просят». Эльда улыбается. Она тоже может играть в эти игры. Тоже может притворяться «дикой кошкой», дразнить. Почему не показать? Она томно смотрит взглядом редгардской одалиски, встряхивает копной льняных локонов и поднимается. Теперь она стоит на постели на коленях — жест и покорный, и наступательный одновременно. Будто невзначай ворот тонкой батистовой ночной рубашки скользит с плеча, оголяя медную кожу. — Часкай, я ждала до тридцать седьмых именин, чтобы встретиться с тобой. Не заставляй ждать ещё. Хочу, — она сделала выразительную паузу после этого слова, заставляя ночного гостя волей-неволей включить воображение, сузить глаза, предвкушая продолжение фразы, — …коснуться. Он ухмыляется шире и устремляется вперёд. Ассоциации с саблезубом лишь усиливаются. Шаг у него уверенный и ровный, но сколько же в нём ленивой опасной грации! Когда ночной гость подходит ближе, она может, наконец, внимательней разглядеть его облачение. Чёрный мундир и золотые пряжки. Талморец? Аури Эль, помоги ей. — Ты смелая. — Не вопрос, утверждение. — Не поверю, чтобы ты хотел трусиху в суженые. Тихий смешок. Тонкие длинные пальцы дотрагиваются до лица, подбородка. Сильные, горячие, аккуратные. Он касается её властно, но и бережно одновременно. Сочетание, от которого внизу живота приятно скручивает, ноет. Когда его мизинец скользит к линии рта, Эльда невольно размыкает губы. Ночной гость ухмыляется шире, палец гладит нежную оранжево-розоватую кожу, невзначай касается передних зубов и медленно, словно проверяя границы дозволенного, погружается в её рот. Эльда не теряется — смыкает губы и обвивает языком, втягивает палец в себя. Крепко обхватывает, всасывая, и мягко отпускает. Повторяет. Снова. Невольный вздох Чаская заставляет её довольно прищуриться — он правильно понимает намёк, и ему явно нравится то, что ему обещают эти невинные… пока невинные ласки. Он нагибается к ней, и на смену ладони приходит лицо. Кончик носа касается щеки, и за секунду до того, как его рот впивается в её, Эльда полной грудью вдыхает запах Чаская. Запах чистоты, холода и магии. А затем становится не до смакования ароматов — дай боги успеть глотнуть кислорода. Губы, языки, сбивчивое дыхание: всё сплетается, срастается в единое целое — в пульсирующий, гулкий, искрящий механизм, горячий, словно сердце двемерского центуриона, которое Эльда видела в музее. «Он хорошо целуется. Нет, не хорошо. Он целуется бесподобно». Наверное, удивляться не стоило. Судя по тому, что она успела рассмотреть в сумраке, Часкай — уже вполне зрелый мужчина, лет шестидесяти от роду, не меньше. А, значит, время эльфийского пубертата уже позади. И опыта, соответственно, он успел набраться. А вот Эльду период разгульной альтмерской юности пока не отпустил. Вероятно, именно поэтому ни талморский мундир, ни хозяйские манеры гостя её не смущают — лишь распаляют сильней. Впрочем, возможно, дело тут вовсе не в пубертате. «Беззубых» изнеженных слюнтяев Имперского города, расхаживающих по Мартин-Плаза под узорными зонтиками — не дай бог кожа загорит и загрубеет, — ей хватило за глаза. А этот — другой. Дерзкий, уверенный, сильный. Такой сумеет и в бою преуспеть, и в постели… Мысль она додумать не успевает — Часкай распускает узелки, тянет завязки, и одним небрежно-точным движением сталкивает с плечей расползшуюся ткань. Ночная рубашка спадает вниз, на постель, оголяя Эльду. Та успевает лишь ахнуть, а потом его рот вонзается в её шею. Всасывает и ласкает — напористо, терпко, яро. В ход идут и укусы — он словно подслушал её мысли, и теперь стремится подтвердить, что, в отличие от всех, кто был до — вовсе не «беззубый». Эльду лихорадит, её бьёт крупная дрожь. Она не понимает, в какой момент мир накреняется, переворачивается, и лопатки ложатся на кажущуюся обжигающе-холодной постель, а контрастно горячее, пылкое тело Чаская ложится на неё саму. Эльда понимает лишь одно: она ненавидит всеми фибрами души того, кто придумал эти многочисленные металлические пуговицы на униформе Доминиона. Но упрямства Эльде не занимать — в конце концов, мерзкие пуговицы сдаются под её натиском. И обнажённая мужская грудь касается обнажённой женской. Руки скользят под его распахнутый ворот, и Эльда крупно вздрагивает, ощущая кожей неровности длинных шрамов, ожоги. Часкай действительно знает, каково это, побывать в бою — он повидал не одну битву. А теперь он здесь, с ней, живой и практически здоровый, лишь хранящий следы былых сражений на поджаром красивом теле. Так сохраняются воспоминания, написанные чернилами на страницах дневника. Судя по всему, он многое пережил. И столько может ей рассказать! Когда они, наконец, встретятся вживую, то… Он на секунду отстраняется — сбросить расстёгнутый мундир, и Эльде кажется, что ждать пришлось целую вечность. Когда его губы и руки возвращаются, она не может сдержать радостного смешка. — Не знал… — укус за мочку, — …что девушки, — поцелуй в ямку за ухом, — …ещё гадают на, — он льнёт к шее, втягивает пятачок кожи, клеймит засосом, — …Чаская. Эльда растекается в его руках, как подтаявшее мороженое. — Я звала тебя каждые именины с тех пор, как стукнуло тридцать три. Но ты не приходил четыре года. После третьей неудачи решила, что всё это — просто глупое поверье, но… Губы гостя скользят всё ниже и ниже, по шее, по плечам, по ключицам. — …Но ты продолжила. Потому что упрямая. — Он оторвался от неё, ухмыльнулся, заглянул в глаза. — Мне нравится эта черта. Сдаваться, опускать руки, отмахиваться от того, что хочешь — слабость. В моей профессии слабые не выживают. Слабые, если подумать, вообще редко преуспевают… Эльда выгибается струной, когда он резко втягивает ртом её сосок. Повторяет те же движения, что она сама прежде проделывала с его пальцем, и у неё перехватывает дыхание. Она сучит ногами, стонет и совсем не думает о том, что их могут услышать. Вполне возможно, в реальности она просто сладко спит и никаких звуков не издаёт. Но если даже да — кому какое дело? Она уже взрослая. Часкай играет с её грудью, дразня и распаляя, а Эльду распирают чувства и ощущения. Возбуждение пульсирует, покусывает её изнутри, волна тепла ласкает низ живота в такт тому, как язык Чаская ласкает её сосок. Рука невольно, в поисках опоры — того, во что можно вцепиться, — скользит под подушку, и Эльда чувствует пальцами гребень. Собственный гребень, что оставила там, как делала с недавних пор накануне каждого дня рожденья, гадая на свою судьбу. Почему, ну почему ты не приходил раньше? Эльда резко привстаёт на локтях, порываясь озвучить свой вопрос — и замирает. Картина, что развернулась перед глазами, возбуждает сама по себе, но вкупе с ощущениями… Внушительный профиль ночного гостя на фоне кажущегося в сравнении с ним совсем миниатюрным женского тела. Крупная ладонь, поглаживая трепещущий живот, медленно ползёт ниже и ниже, касается лобка. Указательный и средний пальцы раздвигают половые губы, большой палец находит клитор и трёт его размашистыми уверенными движениями. Мгновение — и кисть поворачивается вокруг оси: Часкай, не отрываясь от чувствительного бугорка, скользит двумя пальцами вглубь. К трению прибавляются поступательные движения. Пальцы, чуть согнувшись, стимулируют изнутри переднюю стенку — и Эльда невольно вспоминает фразу, которую часто встречала в бульварных романах: «Я покажу тебе звёзды». Она всегда смеялась над слащавыми выражениями, подобными этому, но ничто сейчас не может лучше описать то, что с ней происходит — перед глазами действительно взрываются вспышками сверхновые, полыхают далёкие просторы бескрайнего Мундуса. И это лишь оттого, что вытворяют с её влагалищем три его умелых пальца. Эльда вскрикивает и падает на подушку. Всё, что она может сейчас — подмахивать бёдрами в такт его ласкам. Никаких вопросов больше нет и в помине, она готова простить ему задержку в четыре года — удовольствие, которое дарят ей его касания, точно стоило долгого ожидания. Часкай снова словно бы читает её мысли. — Какая ты нетерпеливая, — комментирует он её раскованные виляния тазом, сопровождая каждое своё слово новой фрикцией, — … и такая влажная. Как же грубо с моей стороны было заставлять тебя ждать так долго… моя Часка. Эльда лишь громче стонет, разметав волосы по подушке. Он назвал её суженой, и лишь одно это вызывает конвульсии между ног. Но ведь он делает не только это! Его слова и его руки — два инструмента идеального любовника, доводят её до предоргазменного состояния с одинаковой хлёсткой точностью. Синхронно сжимают её тело и душу, как два зубца опасных металлических щипцов. — …У юстициара может быть много причин не спать по ночам. Дежурства, вылазки, долгие допросы. Женщины — реже, мало какая способна заставить мужчину бодрствовать до утра. Разве что круглоухая нордская шпионка, которая знает то, что жаждет узнать и твоё начальство. — Часкай улыбается: ему явно нравится тот эффект контрастного душа, что он производит, одновременно доставляя ей удовольствие и бросаясь такими признаниями. — Знал бы, что на меня гадает столь прелестное создание, — обязательно освободил бы нужные ночи для тебя. Пришёл бы раньше. Но не печалься, девочка, я умею извиняться. Она не успевает возмутиться тому, что он резко, с хлюпаньем, извлекает из неё свои пальцы. На смену руке приходит рот — и тогда Эльда забывает обо всём на свете. Чувствуя то, как длинный гибкий язык толкается вглубь самого её естества, она думает только об одном: этот мужчина и правда умеет извиняться.

***

Эльда гордится тем, что сумела-таки стать той редкой женщиной, которая заставила его не сомкнуть глаз до утра. И ей вовсе не нужно было обладать важными шпионскими данными для этого — хватило лишь её тела и их общего желания. Они познавали друг друга до рассвета — но сейчас Эльде кажется, что было мало. Приятная ноющая пульсация в клиторе не стихает и спустя час после его ухода. Хочется ещё, ещё… Когда они встретятся в реальности — пусть хранят боги ту постель, в которую они упадут. Неровен час, разнесут в щепы. Эльда облизывается, будто сластёна, думающая о сливочном рулете, и тут же смеётся от этой аналогии. Часкай был тем самым лакомством, добавку которого хочется получить, как бы ни была сыта. И всё же, кажется, за прелюдиями и сексом она упустила что-то очень важное. Например, так и не узнала его имени. Эльда досадливо морщится, но тут же вспоминает, что своё она ему всё же назвать успела. И про Имперский город сказала. Новорождённая морщинка на лбу разглаживается — Часкай сумеет найти её. Не составит талморскому юстициару труда сыскать альтмерку с её именем в столице. А значит, когда война в Скайриме закончится… Он что-то упомянул про отпуск. Или про перевод? Возможно, Эльда бы запомнила лучше, что говорит его рот, не будь внутри неё на тот момент его члена… Но то, что Часкай обещал к ней приехать, она услышала точно. Сладко потягиваясь, она встаёт с кровати. Улыбаясь своим мыслям, достаёт из-под подушки гребень и прижимает к губам. Благослови Аури Эль старую нянечку, которая научила её этому почти забытому гаданию! Надо бы обязательно проведать старушку и поблагодарить лично. А пока… В зеркале отражается высокая молодая альтмерка. Уже четыре года, как взрослая — по эльфийским меркам только вчера отметившая «истинное совершеннолетие». Светлые длинные волосы спутались после страстной ночи, и Эльда принимается расчёсывать локон за локоном, напевая про себя старый мотив, в действенность которого накануне уже почти не верила: Chascai, palai — auri, barra a nayn. Осталось лишь дождаться, пока её Часкай появится в её жизни на самом деле. Но теперь, зная, что это действительно случится, ждать Эльде будет гораздо проще.