Cambio Dolor*

Натали

      Допрос назначили на завтра. Вопросы не переставали витать в голове, как бы она не старалась уснуть. Вторая бессонная ночь – уже слишком. Особенно, если нужно поскорее расследовать убийство, от которого зависит судьба как минимум двух людей, которых она знает. И один из них ночует на скамейке обезьянника.       Ожить утром помогло кофе на голодный желудок и контрастный душ – не хватало силовой нагрузки. Работа в полиции требовала соответствующей физической формы, готовности действовать в ситуации, вышедшей из под контроля. Боксёрскую грушу ей замещал лучший друг, который сам же и предложил стать её партнёром по спаррингу. Последнюю тренировку пришлось пропустить, и обстоятельства показывали, что и на этой неделе время для встречи вряд ли найдётся. А кулаки ужасно ныли выбить все эмоции, накопившиеся за последние полутора суток.       Сейчас самая главная задача – сконцентрироваться на допросе. Настоящем, а не той камерной беседе, которую она вчера устроила. Нужно подумать, о чём лучше спросить парня в начале и не дать ему замкнуться.       Жан боком ютился на скамейке, крепко обняв себя руками. Уже не спал, но не предпринял попытки подняться, когда она прошла по коридору. Если позапрошлой ночью он ей показался бледным, то сейчас казалось, будто он разом ужасно похудел и стал ещё младше.       С ним будет сложно. Он знает гораздо больше, чем говорит, но не хочет сознаваться в этом даже под угрозой смерти.       Натали знала мало человеческих тайн, обладающих такой высокой ценой.       Кевин поспешил подняться с места, стоило ей заглянуть в офис. Потерянный и дёрганный, он заставил её мысленно отметить, что нужно назначить тренировку сразу же, как первый кризис дела минует. Желательно в ближайшие несколько дней.       – Допросная готова? Кевин кивнул раньше, чем смог подобрать слова.       – Дай мне минут пятнадцать, – она вышла, не дожидаясь ответа.       Шеф ждал её в кабинете. Судя по тому, как покорно вёл себя Кевин – ему наставления уже выдали ещё утром по пути в участок. Натали прошлась к столу переговоров и остановилась у спинки свободного стула.       – О чём мне сначала его спросить? Шеф стоял у окна, поглядывая сквозь жалюзи на припаркованную машину. Натали тоже хотелось домой, или в зал, или в любое другое место. Только вот они оба понимали, что все пути отступления отрезаны, какими бы близкими они не казались.       – Не дави на него, – отметил Ваймак. – Можешь спросить о том, куда он шёл той ночью. Что-то вроде «Наверное, твоя подружка тогда волновалась». Они прокалываются на мелочах.       – Он выглядит больным.       – Стоило бы волноваться, если бы он таким сейчас не выглядел.       Его слова заставили Натали задержаться на его лице взглядом в ожидании ответного. Уловив её жест, он отмахнулся.       – Не бери в голову. Ты справишься. Просто иди по той дорожке, которую уже наметила.       Натали кивнула, стараясь забыть о том, что ей уже приходилось сбиваться с пути.       Когда она подошла, Жан уже сидел в допросной. Кевин конвоем стоял у двери. Открыл и закрыл, впустив её в царившую неуютную тишину. На этот раз Жан не пытался прожечь его взглядом, но Кевин всё равно как мог старался игнорировать его присутствие. Натали пришлось заговорить, чтобы поскорее разрушить зависшее в воздухе напряжение.       – Кевин, оставь нас, – кивнула она, глянув на коллегу через плечо.       Его верхняя губа дёрнулась от возмущения. Натали задержала на нём вопросительный взгляд.       – Я хочу послушать, – насупив брови, заявил он.       Натали поискала глазами третьего человека в этой комнате. Без вчерашнего худи он выглядел худым и длинным. Ссутулившись на стуле, парнишка пытался занимать как можно меньше пространства. Ещё немного и свернётся в клубок, как ёжик или котёнок. Кудрявые волосы немытыми прядями падали на лицо. Он кусал губы, опустив взгляд на сцепленные между собой до побеленияруки, скованные наручниками. Натали почти на все сто процентов была уверена, что без Кевина, любившего перебивать и вставлять замечания, подозреваемый мог бы стать хоть на каплю красноречивее. Хотя бы на вчерашнем уровне.       – Знаешь, – Она слегка поджала губы, обернувшись к Кевину через плечо. Не хотелось отказывать так грубо, но он был из тех людей, которых стоит ставить перед фактом, если они переходят границы. – Боюсь, что твоё присутствие сейчас только усложнит процесс. Отчасти ты тоже очевидец и имеешь личные мотивы, а я ещё не знаю, куда заведёт наш разговор.       – Вот именно, – фыркнул Кевин. – Если он позвонил мне, значит хотел, чтобы я был в курсе дела. Не так ли? Натали пришлось прикусить язык, чтобы не сказать при Жане то, чего ему сейчас слышать точно не стоило. Кевин не скрывал подозрений в его сторону. Эта упрямость в собственной ни на чём не основанной правоте рушила всю стратегию – вечно бежит, думая, что на шаг впереди, пока не придётся тормозить на краю обрыва. Роль плохого копа в его лице сейчас выглядела смешно и неуместно. Жан не был бугаём-серийником или конченным психом, чтобы понять, что традиционные мирные меры можно опустить. Следователь в начале должен предпринять попытки найти общий язык с подозреваемым – «сдружиться», чтобы тот смог ему раскрыться. И только если не сработало, переходить к другим методам. Кевин же давил на состояние бедного мальчишки и её нервы уже своим присутствием.       – Шеф дал мне указания вести допрос так, как я посчитаю нужным, – она обозначила четко и холодно, вернув всё внимание к тому, кто сидел напротив неё, – включилась в работу. – И я прошу тебя подождать за дверью.       – Я имею право знать!       Кевин цыкнул, шагнув ближе. Одна из зачёсанных назад прядей чёлки, в обычной манере скатилась на бок, подчёркивая лёгкую асимметрию образовавшейся между бровями гневной морщинки. Впервые со вчерашнего дня он в открытую посмотрел на Жана. Полоснул вспышкой презрения и ненависти. Тот дрогнул всем телом, будто его ударили, и поднял на него потухшие глаза, вокруг которых то ли от слёз, то ли отнедосыпа проявились синяки. Всего на мгновение их взгляды столкнулись – холодный огонь и тлеющие угли.       – Кевин прав – я его убил, – Жан, ретировавшись, мотнул головой в сторону и выставил напоказ расцарапанную до шрамов шею.       Рука Кевина взметнулась вверх. Он стоял слишком далеко, чтобы ударить его, но Натали всё равно собрала всё оставшееся самообладание, чтобы обернуться и в последний раз попросить его выйти.       – Кевин…       Его рука так и застыла в районе шеи. Короткие ногти расчёсывали кожу под воротником. Скользнув по ней затуманенным взглядом, он развернулся, чтобы выйти. Натали обернулась к Жану, отметив, что и он попытался сделать то же самое, но ему было в разы неудобнее из-за сковывающих руки металлических браслетов. За спиной лязгнула дверь – Натали вздрогнула. Ей показалось, что под окровавленными пальцами парня вырисовываются три зарубцованныхкривоватых черты.       – Не стоит писать кровью, мы дадим тебе ручку. Опусти руки.       Потупив взгляд на листы принтерной бумаги перед собой, он с усилием заставил себя повиноваться. Вот и хорошо, подумала Натали. Они и вдвоём отлично справятся.       – У вас с Кевином похоже общая привычка, это так?       Жан кивнул, стиснув в пальцах ручку.       – Может быть ты помнишь, откуда она?       – Что я должен писать? – Серые глаза поднялись на неё с испытующим тяжёлым взглядом – взглядом человека, который хочет, чтобы всё побыстрее закончилось.       – Пиши «Я – Жан Моро, даю признательные показания по факту совершения преступления…», – Натали наблюдала, как, повинуясь её словам, словно на ниточках, пляшут по бумаге длинные кривоватые пальцы.       Красивые руки, изуродованные мелкими шрамами по фалангам. Так, как будто их уже не раз ломали, и им приходилось срастаться на самотёк. По бланку размазалось несколько пятнышек крови. Прямо поверх по-детски округлых старательно выведенных начисто букв. Жан громко всхлипнул носом, подняв на неё глаза. Спрашивал, что дальше, прекрасно зная, что подписывает свой смертный приговор.       – Расскажи мне, как ты это сделал. Почему? Как проходила та ночь. Всё, что сможешь вспомнить. О чём ты думал? Что делал? Так тебе будет легче понять, о чём писать.       Он перебирал в пальцах ручку, глядя на испачканный чернилами и кровью листок бумаги.       – Ты выбрал Сета, потому что знал, что он связан с Кевином?       – Да, – чёткое и усталое.       – Ты искал Кевина?       – Да, – также, без колебаний.       – Зачем?       – Чтобы сделать с ним тоже самое. – Он было попытался снова поднять руки к шее, но уловив строгий взгляд Натали в свою сторону, опустил их обратно на стол.       – Смертью Сета ты хотел сделать ему больно? Так же больно, как тебе было одному в том приюте?       Жан не ответил. Он смотрел в сторону, уязвлённый тем, что она копается там, куда лезть не следует.       – Расскажи сам, – предложила Натали. – Так, как было.       – Он сдал Кевина. Сам дал мне всю инфор-рмацию, котор-рую я запр-росил, – в полголоса, совсем тихо, как будто слово-другое и у игрушки, провалявшейся под дождём, окончательно отсыреют батарейки. – Кр-рыса.       Он снова всхлипнул и оторвал руки от стола, чтобы потереть переносицу и тут же виновато опустить запястья на место. Ему не хватало воздуха. Он не плакал, просто нос не работал, как следует, также, как могли не слушаться пальцы. Если смотреть на его лицо так, как он сидит сейчас. Прямиком к ней и совсем немного в сторону, в профиле считывалась едва заметная неровность, подчёркнутая белой чертой шрама, пересекающей переносицу. Ответы напрашивались в голову сами собой, но Натали совсем не хотела верить в то, что эти следы на его теле оставило воспитание монастрыского приюта.       «Крыса», – повторила про себя Натали.       – Ты лишил Сета жизни за то, что он предал Кевина?       Снова отсутствующий взгляд в пространство. Он делал так всякий раз, стоило ей больше положенного подойти к правде.       – Тогда ты соврал насчёт Кевина. Вряд ли станешь убивать того, ради кого пошёл на преступление, чтобы восстановить справедливость.       Жан возмущённо выдохнул и мотнул головой в сторону, стараясь откинуть облепившие лицо кудри.       – Тот коп был приманкой. Только и всего, – выпалил он, ближе подвинув к себе листок и перехватив ручку. – Я хотел посмотр-реть на его лицо, когда он поймёт, что я сделал. Когда он поймёт, кто я.