Cambio Dolor*

Жан

      Нил пришёл к нему позже. Следователь привела его в ту же комнату, в которой проходил допрос. Кевин конвоиром оставался сторожить двери – молча и беспристрастно, точно гвардеец на службе королевы Великобритании, как после одного из побегов обозвал его Нил, пересказывая фильм, на сеанс которого ему удалось пробраться.       «Будет сохранять невозмутимый вид, даже если помочиться ему на ноги*», – мысленно процитировал Жан, ожидая появления лучшего друга.       Он сидел лицом к двери и безошибочно считал написанное на лице Нила раздражение, стоило тому только переступить порог, – его ужасно бесило, что Кевин натужно делал вид, что не знаком с ними. В характере этого рыжего прохвоста, наоборот, было заложено не оставлять в покое любую досадную мелочь, за которую зацепится внимание. Кевина назвать мелочью язык не повернётся. Хотя бы по этой причине не нужно быть пророком, чтобы предсказать очевидное – Нил заставит его объясниться.       Первый удар Жан принял на себя.       – Только не говори мне, что ты не додумался пригласить адвоката! – выпалил Нил до того, как успел усесться. Риторический вопрос – не имело никакого смысла объяснять то, что ему уже растрепали в коридоре по пути сюда. – Ни капли не изменился. Что мне нужно сделать, чтобы наконец вбить в твою голову, что твоё грёбанное самопожертвование никому не упёрлось?       Жан молчал, не сводя взгляда с его рассерженного лица. Веснушки, разбросанные по щекам, теперь скопились яростным строем у нахмуренной переносицы. Голубые глаза в неопределённости бегали взглядом по его лицу, стараясь найти ответ, почему он посчитал лучшим решением откусить себе хвост.       – Тебя там не было. Ты ничего не знаешь, – отрезал Жан, стараясь сосредоточить внимание среди серых стен на любом другом акценте, кроме этого рыжего пятна, которое ни за что не позволит ему увильнуть. Нил умело раскапывал самые болезненные вопросы, те, на которые не существует ответа. – Без р-разницы, как я поступил, – ты знаешь, что это бы ничего не изменило в любом случае.       – Чёртов мазохист, нашёл из-за кого себя закапывать, – цыкнул Нил. Его плечи едва уловимо дёрнулись – под столом он сжал кулаки. Жан, вздрогнул, проследив за тем, как цепкий взгляд метающего молнии друга осуждающе резанул его, прежде тем, как повернуться к Кевину, устроив руки поверх спинки неудобного стула.       – Я только одного не понимаю, Жан. Тебе что ли в кайф стелиться перед теми, от кого точно не получишь благодарности, и этим же обесценивать тех, кто старается тебе помочь?       Жан молча проглотил дерзкий выпад, наблюдая за тем, как тот крутанувшись в обратное положение, встал и направился к выходу, небрежно махнув рукой. К горлу подступил ком от предательского осознания, что у него нет слов, чтобы остановить лучшего друга.       Нил показательно замедлил шаг, поравнявшись с Кевином. Тот лишь невозмутимо открыл для него дверь.       – Знаешь, – протянул он, заламывая пальцы одной из рук за спиной. – Иногда стоит смотреть дальше своего носа. Хотя бы когда стараются спасти твою же шкуру.       Жан готов был поклясться, что Нилу хотелоськак следует вмазать по этому надменному лицу – просто чтобы убедиться, что оно действительно принадлежит человеку. Видимо, это же уловил и Кевин. Его плотно сжатые пухлые губы дёрнулись в ответном возмущении.       – Я об этом не просил.       – А ты всегда замалчивал. И неважно кому доставалось – тебе или кому-то другому, – Нил шагнул вперёд, вильнув плечом в опасной близости от его руки. – В этом-то и проблема – ты никогда не станешь тем, кого из себя строишь, потому что первым поджимаешь хвост.       – Сейчас я выполняю свою работу.       – Ты ей прикрываешься, – Нил шагнул за порог и замер, напоследок обернувшись. – Ты действительно веришь в то, что это Жан?       Нил стоял, слегка вскинул подбородок, так чтобы у Кевина не осталась варианта на него не посмотреть. Лица первого он не видел, но было достаточно видеть лицо второго, чтобы понять, что голубые глаза с ледяным напором выбивают ответ из потемневших из-за неприятного разговора зелёных.       Кевин сдался, ретировавшись взглядом к Жану. Маска королевского гвардейца слетела, уступив место детской обиде. Он смотрел одновременно хмуро и яростно. Как в тот раз, когда рассказал Отцу Настоятелю, где они прячутся, и не понимал, за что они больше не дают ему залезать на дерево. Сейчас, как и тогда, его стоическое терпение тоже было на исходе.       Нил зашагал по коридору, оставив их один на один разбираться с развернувшейся драмой. Кевин мотнул головой в сторону открытой двери и, прикусив губы, подошёл, чтобы сопроводить его обратно в камеру.       – Поднимайся, – выдохнул он, уместив в одном слове переполняющее его недовольство.       Жан медленно сглотнул, стараясь унять пылающую внутри тревогу. Напряжение приклеило его к стулу. Ноги не желали слушаться. Запястья разом отяжелели, почувствовав обременяющие их металлические браслеты. Кевин ждал повиновения. Набрав полные лёгкие воздуха, Жан собрал все оставшиеся силы, чтобы заставить тело встать.       Пять средних последовательных шагов. Друг за другом. Нога в ногу. Он впереди. Кевин за его спиной. Слишком близко для того, чтобы игнорировать друг друга. Повисшее в воздухе напряжение ужасно давило каждый раз, когда они проделывали очередной путь по этому коридору – туда и обратно.       – Стой, – предупреждение кольнуло Жана пробивающейся хрипотцой.       Голос может звучать так от чрезмерного усилия – когда долго кричишь или, наоборот, сильно напрягаешь гортань, стараясь сдержаться, чтобы не выдать наболевшее. Кевин в полной тишине прочистил горло.       «Почему именно ему чаще всего поручают вести меня?» – Наедине с собой Жан уже не раз размышлял над этим вопросом, но каждый раз отгонял эту назойливую муху в сторону, списывая всё на банальное совпадение и собственное свойство придавать значение пустым мелочам. – «Он думает, что я хочу его убить».       В первый раз Кевин приехал, потому что он сам ему позвонил. На задержание – из-за этого же. На допросе он хотел узнать причину. А что теперь? Поручение в качестве наказания или сознательный выбор?       Звякнули ключи. Запястье Кевина описало четверть круга, замыкая дверь.       – Кевин.., – слетело с губ сжато и тихо, так что Жан едва ли сам узнал свой голос.       – Отвяжись уже.       Жан прокусил губу, останавливая скопившиеся слова, и пошёл дальше. С самого конца коридора к самому началу – решётке перед кабинкой дежурного.       Так было всегда. Нил перелазил через забор, а Жан слушал Кевина и оставался терпеть. Кевин, стиснув зубы, слушал, что говорят старшие, и не испытывал мук совести, когда его брали в команду мучителей. Они вдвоём всегда были по разные стороны баррикад, пускай пару-тройку лет и оставались по одну сторону забора.       Вокруг было сразу темно и тихо. Сплошные закрытые двери. Коридор казался бескрайним ночным кошмаром. Бесконечно идти бок о бокс прошлым – сплошная моральная пытка и одновременно последний шанс попытаться быть услышанным.       Расстояние сокращалось рывками. Восемь дверей. Четыре. Две. Сейчас звякнут ключи, со скрипом запуская его за решётку, и замкнут, как до этого допросную, – запястье провернётся четвертью полукруга.       На этом вопрос закрыт.       Глупая надежда разбилась о напряжение и недосказанность вдребезги.       Жан остановился за пару шагов от прутьев, мало чем отличавшихся от монастырского забора. Грубый ботинок Кевина отозвался мгновение спустя глухим эхом. Металлическое бряканье заставило зашевелиться тени. Жан, вздрогнув, наблюдал за тем, как с лавочки поднимается безликая тень, лениво потягиваясь и супяткомтолкая валяющуюся на полу бесформенную вторую. Тяжёлая рука Кевина приливом липкого жара легла на спину, с нажимом направляя в камеру. К этим отверженным. К полузабытому прошлому, о котором не любят вспоминать.       Грязный холод, отзывающейся привкусом железа во рту, пронзил пальцы от кончиков фаланг до самых запястий. Хрупкая тяжесть наручников разорвала оковы – единственную нитку, которая их связывала. Решётка грякнула, напоминая ему знать своё место. Кевин шагнул прочь. Растворился в свободе, в будущем, в личной жизни. Не оборачиваясь. Быстро и стремительно. Две двери. Четыре. Восемь.       Жан так и остался стоять, сжимая прутья решётки. Ярое и бесполезное желание цепляться за воспоминания перекрывало доступ к воздуху.       – Ничего, – забравшись посреди ночи к нему на кровать, приговаривал Нил в тот день, когда за Кевином пришёл отец. Его тёплая рука без спешки бережно гладила по спине. – Обойдёмся без него. Не так уж и сильно он был нужен. У тебя есть я, так ведь?       Жан всхлипнул и зажал рот руками, мотая головой. Глаза застилали слёзы. Как Нил мог так спокойно такое говорить? У него любая проблема была пустяком, с которым можно справиться. Он не признавал никаких правил и авторитетов. Кроме дружбы. Эта истина была единственной принятой им верой.       – Продолжая Свои слова о человеке, гневаюещемся на брата своего, Иисус Христос провозгласил: «а кто скажет: «безумный» подлежит геенне огненной», – Отец Настоятель отчитывал Нила строками из главы 5.22 из Евангелия от Матфея, а тот в якобы виноватом жесте слегка понурил голову, чтобы скрыть застывший в глазах смех.       Стоило чёрному подолу савана священника скрыться за поворотом, рыжего бесёнка тут же разбирал хохот. Жан, хоть убей, не понимал, что весёлого получить дополнительное дежурство в трапезной.       – Ты чего?       – Он сказал, что я стану огненной гиеной, – сомкнув руки на манер собаки из теневого театра, он изобразил зубастую пасть. – Лучше бы сказал это своему племяннику. Кому-кому, а Рико стоило бы опасаться проснуться с горящими штанами, если он ещё раз натравит на тебя старших. Жан невольно улыбнулся, боднув его плечом.       Глаза застилала пелена влаги. Побелевшие пальцы плотнее сжали прутья решётки. Один из его теневых соседей присвистнул, привлекая внимание.       «Вот она твоя огненная гиена», – отметил Жан, думая о том, как Нил небрежно махнул рукой на прощание, покидая допросную. – «Тот самый ад на земле, к которому нас так старательно готовили всю жизнь. Даже к лучшему, что из нас троих сюда попал именно я».       – Эй, ты глухо или обдолбанный? – не отставал всё тот же голос, который свистел, – до противного высокий, когда скатывается в вопросительную интонацию.       Второй, поддакивая, дёргано рассмеялся.       Жан плотно зажал ладонями уши и возвёл глаза к давящему темнотой потолку.