Cambio Dolor*

      Натали

      – Я не верю ни единому его слову, – заявила Натали, передавая исписанный листок. – Будто он это на зло сделал. Кевину.       Шеф молчал, хмуро вчитываясь в прилежно-школьный почерк. Насупил переносицу, когда дошёл до смазанного пятна поверх чернил и отложил в сторону. Натали стояла, упираясь руками в стол, и ждала вердикта.       – Садись, – обозначил он, повторяя свою просьбу взглядом. – Расскажи, что думаешь. Посмотрим, насколько сходятся наши мысли.       Натали со вздохом повиновалась.       – Не похож он на случайного прохожего также, как и на убийцу, – ей не нужно было читать, чтобы понять, где какое слово. Всё это он пересказал ей в допросной – что говорил, о чём думал, что и как сделал. Даже сколько раз. С усталым безразличием. Всё это ей было до боли знакомым, оно и подпитывало уверенность. – Невозможно зарезать человека и едва ли испачкать только манжеты толстовки.       – Он мог взять с собой запасную кофту или быть в дождевике, как тот яппи в «Американском психопате».       Сравнение с Патриком Бейтманом – последнее, что она сейчас ожидала услышать. Особенно от шефа. Может, что-то от него в этом парне и было. Также как и в ней самой. Такое, засевшее глубоко внутри настолько, что походило на божество, не терпящее неповиновения, – вера во что-то, понятное лишь ему. Искренняя и преданная.       – Убийство в дождевике, труп конкурента и звонок с чистосердечным признанием, – ряд фактов до смешного сходился, хотя она не думала, что кто-то бы всерьёз пытался повторить столь саркастичную киносцену. – Не думала, что услышу такое сравнение от вас.       – Всё, что вы смотрели подростками, я видел в осознанном возрасте, – Он сосредоточил на ней двухсмысленно-внимательный взгляд. Хотел, чтобы она распознала запрятанный шифр. Натали же не чувствовала, что приблизилась к разгадке хотя бы на половину шага.       – Не знаю, – выдохнула она. – У меня нет доказательств, а у вас есть улики. Всё вот это, что вы сейчас прочитали. Скажите, вы верите хоть единому слову?       Натали посмотрела на дрожащие пальцы, пытающиеся сцепиться, чтобы оторвать лоскуток загрубевшей кожи от старого мазоля, и с силой заставила их распластаться по столешнице и замереть, прежде чем вернуться взглядом к шефу. «Не знаю» – последнее, что стоит говорить единственному человеку, который в тебя поверил. Самый верный путь упустить свой последний шанс.       – Ты сказала «у вас есть улики». И кто же эти «мы»? Все кто против тебя? Все кроме тебя? Почему ты опять настроилась на одиночную игру? Я хоть раз сказал, что не верю тебе?       – Нет, – согласилась она, дав запястью правой руки скользнуть вверх, чтобы заправить прядь мелированной чёлки за ухо. – Мы – команда. Я помню это. Но мне нечего сейчас вам дать.       Размытая формулировка. Никаких фактов. Так не должен говорить следователь, ответственный за дело. Прямее было бы сказать «вы зря на меня понадеялись», но это было бы открытым признанием собственной некомпетентности, которую подтвердил бы ряд совершенных действий за последние сутки. Задания данные Кевину, которое привело к самовольному задержанию свидетеля как подозреваемого. Тупиковая версия с монастырём. Сломленный почти ещё ребёнок в камере, готовый записать на себя все грехи мира в ложном чистосердечном. Слишком много упущенного времени, в котором она металась, стараясь не допустить этого.       От необъяснимой злости на себя слезились глаза и кулаки чесались ещё сильнее, чем утром при виде Кевина. Предать обещания, данные себе, – самое низкое, до чего можно опуститься. Предать команду, которая на тебя надеется, – десятикратно больнее.       – Я спросил, о чём ты думаешь. Хорошему следователю важнее всего уделять особое внимание каждому слову, жесту и интонации, – поучительный тон доброго наставника, с которым он заговорил, шеф использовал только в крайних ситуациях, не предвещающих ничего хорошего – так он старался включить взрослого, прежде всего для самого себя, чтобы все остальные смогли довериться его мнимой уверенности в том, что решение сложившейся ситуации просто обязано существовать. – Что-то в мальчишке убедило тебя занять его сторону. Что это было?       Потерев виски, Натали потупила взгляд на исписанный прилежным почерком листок, запятнанный кровью, – результат её первого настоящего допроса.       В голове кадрами калейдоскопа менялись застывшие случайные взгляды за последние двое суток. Тёмные кудри вместе с капюшоном бросающие тень на бледное лицо. Искривленные множеством переломов длинные пальцы, пытающиеся счистить с манжета пятнышки засохшей крови. Притихшая в углу камеры высокая фигура, скрутившаяся в клубок. Тлеющий взгляд, с которым он встретил вымученное упрямством давней обиды внимание Кевина.       Парень в камере – не убийца. Её уверенность в это сейчас не стоила ни копейки. Громкие слова, которые проще простого списать на поспешный вывод. Мальчишка тонул, покрывая страшную тайну, в которую верит больше жизни, а она топчется на берегу, стараясь понять, как к нему подобраться.       – То, как он смотрит на Кевина. На себе он уже поставил крест – просто соглашается со всем, что на него вешаешь, пока не подходишь к правде, которую он прячет, ближе, чем он готов позволить, – Натали мысленно открутила время на начало допроса. На повисшее напряжение в тесной комнате. На то как Кевин и Жан – бывшие друзья детства, ставшие конвоиром и без пяти минут заключённым, – усердно игнорируют друг друга, пока оба не доходят до точки кипения. – Он признался, когда Кевин обвинил его, будто всё это время только и ждал, что тот ему скажет. Как будто это и было его целью, прежде чем позволить себе умереть.       Последнее слово казалось страшным и холодным. Как будто она произнесла проклятие. Натали верила, что мысли становятсяматериальными, когда обретают смысл и вес. Как и взгляды. Сейчас синие глаза шефа пристально изучали её выражение лица также, как при их первой встречи не за долго до того, как он предложил ей прийти на собеседование.       – Узнаёшь в нём себя?       Натали кивнула. Это согласие было ложью, нотолько на половину, значит и правды в нём оставалось столько же. Безмолвного ответа к такой пропорции человечество ещё не придумало. Вечер их знакомства она помнила смазано. Такая же подворотня. До тошноты много крови. Полное эмоциональное опустошение опасно граничащее с апатией. И впрямь получилось до неправдоподобия кинематографично.       – Ты это сделала, – прежде чем оставить её со всем разбираться, улыбаясь в самые губы, сказал человек, голос которого она бы больше никогда не хотела услышать. – Копы не будут разбираться почему. Просто приедут и повяжут. Смирись, красотка, никто тебе уже не поверит.       Она смотрела, как он уходит, лёжа на асфальте с зажатым в руке лезвием. Чёртов предатель даже не обернулся. Только ненадолго запрокинул голову, любуясь звёздами, и плавным жестом отведя от лица волосы, свернул в ближайший переулок негромко напевая заевшую попсовую песенку, под которую ещё в начале вечера они танцевали в ночном клубе. На замену мелькающим светодиодам и орущей безвкусной музыки после перерыва на кровавую бойню пришли мигалки и заунывная сирена. Он был прав – копы отреагировали быстро.       Голова ужасно раскалывалась. Она пыталась склониться ближе к воде на спуске одной и городских мостовых – жалкой подворотне, полной мусора и окровавленных стёкол от разбитых бутылок. До этого её несколько раз туда же и вырвало.       Синие глаза завладели её вниманием не сразу. Она не замечала их обладателя, пока он не опустился на корточки рядом, преградив собой слепящие огни, освещающие распростёртые на асфальте тела после побоища. Её мысли метались между тем, чтобы добровольно сдаться или кинуться в воду.       – Теперь всё будет хорошо, – первое, что он сказал, прежде чем помочь ей подняться.       Натали помнила, какого усилия ей тогда стоило натянуть слабую вымученную улыбку, скрывая боль в онемевшем запястье, разрезанным лезвием, которое теперь надёжно упокоило её тайну на дне грязной городской реки, и обман, на зло судьбе смешавший в ту ночь карты судьбы. По локоть омыв руки в крови, она вышла из глубины Стикса чистой.       – Никто не поверит тебе, красотка, – растягивая ещё влажные от поцелуя губы, промырлыкало её прошлое.       – Теперь всё будет хорошо, – уверенно заверило будущее, оказывая её первую медицинскую помощь в ожидании приезда скорой помощи.       Тогда Ваймак всё решил за неё, толком не дав вставить слова, когда ей хотелось кричать и плакать от проявленной человечности, которую она не заслужила, а теперь поставил перед ответом, когда настал её черёд отплатить судьбе разменной монетой – стать таким же человеком для Жана. «Жан, – отметила она про себя. – У него есть имя».       – Кры-са, – уже вслух по слогам проговорила Натали. – Так он назвал Сета. Мы капаем под задержанного, но не нашли ответа на то, что там забыл пострадавший. Что если он в самом деле явился на встречу со своим палачом, ослеплённый блеском наживы в обмен на шкуру лучшего друга?       – Не понимаю, кого так сильно интересует жизнь Кевина, – громко выдохнул шеф, как и всякий родитель, не предполагая, что в его ребёнок за пределами его внимания успел заделаться личностью.       Натали пожала плечами.       – Пока что очевидно только одно – звонком Жан пытался его предостеречь.       Натали проследила, как рука шефа вернулась к отложенному чистосердечному и, покрутив его ещё немного, чтобы как следует запомнить каждое оставленное пятнышко, спрятала в неприкосновенный ящик стола, запирающийся на замок. Хмурая складка на лбу, подчёркивающая закалённую с годами непреклонность характера старой верной ищейки, говорила о том, что решение только что было принято.       – Я дам тебе ещё немного времени, – обозначил он. – Съездишь с ним завтра на место преступления и пусть парнишка попробует рассказать тебе своё сочинение наизусть без этой шпаргалки, а там уже решим – передавать признание в суд как улику или отправить его в измельчитель для бумаги