Об усталости и привязанности

Моральная усталость… Она подобна известняку, что веками точит скалу моего духа. Он видел слишком много, слышал слишком много, чувствовал слишком много – и все это в темных, сырых подвалах сотни человеческих душ. А рукотворная маска, скрывающая его изуродованное лицо, лишь жалкая попытка скрыть и изуродованную годами душу. Уже с самого рождения его возненавидели. Причём сделала это его собственная мать. Её глаза, запавшие и полные невысказанной злобы, никогда не излучали тепла. Лишь холодный, обжигающий взгляд, словно приговор, вынесенный ещё до рождения. Мальчик помнил редкие моменты, когда она касалась его, но это всегда было сделано с отвращением, как будто он был грязным пятном, которое нужно немедленно удалить, что бы в конечном итоге полностью не очернить свою и так уже гнилую душу. И когда у других детей было счастливое детство, с любящими их до беспамятства родителями, он страдал. Страдал от того, что его никогда не обнимали, мягко прижимая к себе, не гладили по голове с редкими, чёрными как смоль волосами и никогда не говорили три заветных слова: "Я тебя люблю" Никогда.

***

И в очередной день, сидя в углу своего старого дома и дожидаясь мать и её вечно недовольный и в какой-то мере мерзкий голос, от которого слезы текли из глаз, он решил бежать. Собрав все свои вещи, коих было не так уж и много, мальчик, нацепив на лицо белую маску, тихо выскользнул из дома, словно тень, пытающаяся скрыться от всего мира. После этого, несколько дней он шёл по людным улицам, ищя хоть каплю еды для своего вечно голодного желудка, стирая ноги в страшное кровавое мессиво, он набрёл на старый, цыганский бродячий цирк, шатры которого были вытветщими и имели на себе с десяток заплаток. Мальчик думал, надеялся что ему помогут хотя бы здесь, что его примут за человека и не будут относиться как к ничтожеству. Но он ошибался. Цирк… О, цирк! Зеркало людской жестокости, прикрытое блеском мишуры.Этот вертеп, где уродство становится развлечением, где людская жестокость облекается в блестки и мишуру. Сначала они приняли мальчишку с маской, за диковинку. Его голос, еще не сломленный, но уже окрашенный горьким опытом, пленил их. Он пел о любви, о надежде, о свете, которого сам никогда не видел. Зрители плакали, а циркачи потирали руки, подсчитывая прибыль. Но рано или поздно любая маска спадает. И его – не только с лица. Любопытство победило страх и отвращение. За кулисами, в грязной гримерке, маленького ребенка окружили. Сорвали то, чем он хоть как-то мог уберечь себя от злого и не справедливого мира. И их лица, искаженные гримасами ужаса, отпечатались в его памяти навеки. Они, цыгане, увидели тогда не человека, а диковиное чудище, чье существование можно было в будущем обратить в монету. И его маска, призванная скрыть позор, стала ключом к их кошельку. "Чудовище! Чудо-ребенок с лицом смерти!" - кричали зазывалы, и толпа валом валила посмотреть на его боль. Песни больше не трогали сердца. Теперь люди приходили поглазеть на урода. Мальчик пел, чтобы выжить, а они смеялись и тыкали в него пальцами. Так он познал истинную цену красоты.

***

Затем была Персия — эта колыбель боли и мастерства. Султан, алчный и жестокий, разглядел в ребенке не только чудовищное уродство, но и неповторимый гений. Он заставлял его мастерить орудия пыток, совершенные машины смерти, созданные для утех и извращенного ума. А его подданные, трусливые шакалы, прятали глаза, когда мальчик проходил мимо, бормотали проклятия и молитвы на не всегда понятном ярыке, чтобы их не коснулось его "проклятие". Но среди этой кучи отчаяния и мерзости был и один нормальный человек - Хатим, невысокий, худощавый, с непроницаемым выражением лица мужчина со смуглой кожей и небольшой бородой, примерно сорока или пятидесяти лет. Он был начальником полиции, неразговорчивым и серьезным, но единственным, кто смотрел на мальчика без отвращения, а с жалостью. И именно он подарил ему имя — Эрик, отчего мальчик на какое-то время вспомнил о том, что он всё ещё человек. Хатим приносил Эрику еду исподтишка, делился крохами тепла и немногословного участия. Хатим научил его терпению, искусству выживания в аду, и показал, что даже в самой черной тьме можно найти искру человечности. Но даже он не смог уберечь своего подопечного от безумия. Звуки стонов, крики боли, звон стали – все это навсегда врезалось в память бедного Эрика, сплетаясь в какофонию ужаса, которую ни один человек в своей жизни не сможет выдержать. В один из дней, когда солнце запекло персидскую землю до треска, султан приказал создать устройство, способное вытягивать жизнь из человека каплями, как сок из созревшего граната. Рука Эрика, дрожа от отвращения и страха, все же выполнила его волю. А Хатим, увидев завершенный механизм, заплакал. И так горько, как наверное плачут лишь тогда, когда теряют родного человека. Его слезы обожгли парня сильнее раскаленного железа, оставляя в груди не приятное, гнилое чувство. И тогда, Эрик впервые понял что он творил. И что он творит. Потому, решил второй раз за свою жизнь устроить побег. И Хатим, несмотря на все те ужасы, которые были совершены благодаря убийственным механизмам парня помог ему в этом. Он подкупил стражу, добыл коня и указал путь к границе. Побег был авантюрой, вновь обреченной на провал, но он цеплялся за нее, как утопающий за соломинку. Эрик бежал, преследуемый кошмарами, в конце концов, добрался до Европы, израненный, сломленный, но живой. Он вновь скитался по улицам, скрывался, и зарабатывал на жизнь случайными заработками. Но именно здесь, в Париже стенах Оперы, он наконец однажды нашёл прибежище, понадобившись в качестве архитектора для проектировки величественного здания. В лабиринтах под грамосткой сценой, он нашел свой новый дом. Тенистые коридоры стали продолжением его собственной души – запутанными, темными и полными секретов. Эрик был невидимкой, гением, творящим из-под земли, создающим чудеса, которые публика видела, а точнее слышала лишь на сцене. Но даже здесь, в этом мире музыки и красоты, его прошлое не отпускало. Звуки оркестра, аплодисменты, голоса певцов – все это отчасти напоминало ему о какофонии персидских пыток и об издевательствах в цирке. Лица зрителей, сияющие восторгом, казались ему масками, скрывающими ту же жестокость, что он видел в глазах султана и цыганей. Он знал, что никогда не сможет полностью освободиться от своего прошлого, что оно навсегда останется клеймом на его душе. И все же, Эрик надеялся. Надежда, как слабый луч света, пробивалась сквозь тьму его сердца. Надежда на то, что однажды он сможет найти искупление, что сможет создать что-то прекрасное, что-то, что сможет перекрыть ужас его прошлого. Надежда на то, что однажды он сможет полюбить и быть любимым. Мужчина тщательно скрывал свою боль, превращая ее в музыку. Каждая нота, каждая гармония была отражением его страданий, но он умело облекал их в форму, доступную пониманию и вызывающую восторг. Он был алхимиком, превращавшим свинец в золото, горечь – в сладость. Он создавал иллюзию счастья для других, хотя сам оставался узником своих воспоминаний. И однажды в его мир теней ворвался свет. Голос, чистый и звонкий, как горный ручей, заставил его сердце замереть. Молодая певица, исполненная невинности и таланта, пробудила в нем чувства, которые он считал давно умершими. Он видел в ней отражение своей надежды, возможность освобождения от прошлого. Эрик начал помогать ей, тайно направляя ее талант, обучая ее секретам мастерства. Он вкладывал в нее все свои знания и умения, надеясь, что она станет той самой красотой, которая искупит его грехи. Мужчина наблюдал за ней из своего укрытия, испытывая одновременно страх и восторг. Страх, что его прошлое раскроется, и восторг от того, что он снова может чувствовать. А точнее, что он в принципе имеет на это хоть какое-то право.