K-12

      Новый день разгорается еще сильнее пекущим солнцем, лучи которого пробиваются сквозь тюлевые шторки в спальнях и греют беспокойно спящие лица. Небо абсолютно чистое, как лист бумаги в только что открытой пачке, и лишь стайки перелетных птиц изредка заполняют пустое полотно, простирающееся над крышами домов. Игривое щебетание воробьев старается перебить шум машин, то и дело проезжающих по раскаленному асфальту заполненных дорог. Легкую свежесть придавал едва ощутимый ветерок, колышущий редкие тициановые и светло-морковные листья на тонких ветках деревьев и кустов. Где-то вдалеке слышались детские крики и задорный смех, а следом ругань их взволнованных мам, следящих, чтобы на теплых маленьких курточках не остались перманентные следы грязи и неаккуратно торчащих заноз, образовывающих неприятные царапины на ткани.       От палящих в закрытые глаза лучей Феликс просыпается чуть раньше будильника.       Голова трещала по швам, будто бы ее десять раз разбили кувалдой. Руки и ноги не ощущались, казалось, что они и вовсе не принадлежали его телу. Спину, судя по ощущениям, сломали пополам, вправили обратно и сломали еще раз. Только лишь гул его собственного сердца танцевал в голове, которая наотрез отказывалась прекращать болеть. Он пролежал, кажется, еще минут десять, прежде чем испустить беззвучный вздох, который подразумевался как хрип о помощи, но пустыня, сухость которой наполняла его рот, никакого шанса не давала ни на малейший звук.       Шум в ушах постепенно начал стихать. Спустя несколько мгновений мысленных жалоб на боль во всем теле он уже мог поднять правую руку, которой едва ли похлопал себе по щекам и стер все следы сна с лица.       Феликсу было плохо, невероятно плохо. С шумным кряхтением он встал с кровати, чтобы заглушить сушняк несколькими бокалами воды и выпить обезболивающее. Хотелось не двигаться, не слышать ничего, не хотелось даже дышать, чтобы лишний раз не тыкать палкой в гнездо шершней в виде мигрени, с каждой минутой поглощающей все больше территории под пульсирующей кожей. Ноги все еще были онемевшими, но справлялись с задачей держать его тело в стоячем положении. Оставалось найти внутри силы и мужество на то, чтобы быстро умыться ледяной водой и почистить зубы.       Пока мятная паста была занята процессом освежения его дыхания, Ли прокручивал в голове события прошлой ночи.       Вот они заходят в громкий и яркий клуб, среди толпы людей находят свой стол и начинают пить. Вот он полулежа переписывается с Чанбином и параллельно объясняет ситуацию Хвабён и Чонхо, не зная, куда себя деть. Вот он в полудреме держит Чанбина за руку, пока тот смеется над чем-то с его друзьями. Вот он прерывисто спит в машине по пути домой, чувствуя заботливую ладонь на груди каждый раз, когда они наезжали на кочки или ямы. Вот Чанбин снимает с него обувь, спрашивая какое-то расположение, после чего сам Феликс тяжело поднимает руку в сторону спальни. А вот он чувствует на своих ключицах чужие губы и…       Вот же блять.       Ли хмурится, буквально вживую слыша звук сирены, под которую его руки тянутся к наполовину разряженному телефону в кармане вчерашних парадных брюк. Он был одет в то же самое, в чем выходил из дома вчера, из-за чего кусочки мысленного пазла в голове, сложенного из картинок обрывистых воспоминаний, не совпадали. Он точно должен был рассказать о произошедшем друзьям, но растерянно останавливается, заприметив незнакомый чат в приложении мессенджера. Через мгновение выясняется, что теперь у их компании неудачников есть общая беседа, куда он, как раз таки, и вывалил случившееся ночью в его спальне. Он этого не помнил.       После прочтения грустных сообщений, отправленных почти сразу же после ухода мужчины, и истеричных постов в твиттере, картина начала проясняться, что вызывало лишь позорно горящие щеки и кончики ушей. Он также видел сообщения Чанбина, отправленные не так давно. Надо было ответить, но стыд настолько громко визжал в груди, сбивал дыхание и сковывал руки, что даже не давал ему открыть чат. Что, в целом, было бессмысленно, ведь спустя мгновение он чувствует в теплой ладони вибрацию, а в верхней части экрана вспыхивает уведомление о входящем звонке от самого мужчины. Выхода не было, он видел, что Феликс заходил в сеть.       — Алло? — Чанбин звучит взволнованно, на фоне слышен звук открывающейся ключом аудитории и шелест листов, разложенных по столу.       — Да, — хрипло ответил Ли, смывая журчащей водой остатки зубной пасты с лица и возвращая щетку в ее родную подставку.       — Ты как себя чувствуешь? Голова поди болит, да? — на том конце линии неловкий смех, разбавленный порывами ветра в открытых форточках.       — Пизда, — он рычит, хлопает себя еще несколько раз по лицу и неспешно топает до шкафа с вещами. Есть не хотелось, потому что Ли знал, что любой грамм еды выйдет обратно через считанные минуты.       — Понял, — в словах ощущается улыбка, к счастью, совершенно не омраченная грубоватыми выражениями. — Мы же увидимся перед парами?       Феликс лишь мычит, обозначая согласие, и уведомляет собеседника, что ему осталось лишь одеться и дойти до Института, что в рамках времени выражалось отрезком не более двадцати минут с учетом бессильного натягивания на себя свежей одежды. Хоть что-то в нем должно быть свежим. Затем он бросает трубку и через боль открывает тягучую дверцу шкафа.       Аудитория резко наполнятся шумом завалившегося в нее парня, одетого в футболку и худи, что в край не подходило к погоде за окном. Феликс даже за несколько метров пах зубной пастой, пытающейся перекрыть запах похмелья, недосыпа и слабости, ломающей все тело. Чанбин укутывает его в крепкие объятия, нежно зарываясь пальцами в спутанные грязноватые локоны. Он прекрасно понимал, что в таком состоянии даже встать — подвиг, и нисколько не чувствовал отвращения к младшему, переживающему не лучшее свое утро. Уже по привычке защелкнув внутренний замок на двери, Со подталкивает Феликса к столу, разворачивая к себе лицом. Головная боль потихоньку проходила благодаря сильнодействующему обезболивающему. Лишь изредка тот жмурился, когда на кожу лица мимолетно попадали лучи палящего света, пробегаясь мерзкими мурашками по плечам и спине.       — Я больше никогда не буду пить, — Ли трет глаза и хрипит.       — Все вы так говорите, — старший усмехается и складывает руки в карман. — Ты же понимаешь, что я хочу обсудить?       Тянуть с этой темой не было смысла. Они оба все прекрасно понимали, а еще друзья вдобавок. Феликс молча кивает и жалобно смотрит в чужие хитрые глаза, где-то на дне сверкающие нежностью и добротой, и сам вторит чужой улыбке. Их щеки начинают розоветь.       — Честно, — начинает смущенно младший, смотря куда-то в пол, — я не знаю, как поступать. Хёнджин говорит, что из-за нашего… этого всего могут возникнуть проблемы. Чонин особо ничего не говорит, ему бы самому разобраться со своей личной жизнью. Шу и Чонхо говорят, что стоит рискнуть, — поднимает вновь глаза, ища в чужом взгляде намек на понимание. Чанбин кивает и смотрит куда-то ему за спину, на чистое небо и свободных от забот птиц.       — Мои тоже разного мнения. Минхо очень противоречиво к этому настроен. Он очень принципиальный и ему не доставляет удовольствие идея того, что я, по факту, становлюсь изменщиком. Джисон наоборот, считает, что я стал счастливее с момента, как встретил тебя.       В аудитории повисает тишина, пока каждый думает об одном и том же. Шанс. Шанс начать жизнь с начала, обрести личный кусочек счастья. Наконец-то освободиться от оков того, что грузило душу не подвластное счету количество времени.

Don't cut me, punch me, just let me go

Только не режьте меня, не бейте, просто отпустите меня

Into the nurse's office where I float away

В кабинет медсестры, где я смогу отключиться.

      Феликс чувствует, как ноги начинают трястись от того, насколько сильно им не хотелось держать его в вертикальном положении. Ладони сразу же впиваются в угол стола, но даже они не справляются с тем, чтобы предотвратить его осевшее мешком тело. В глазах мелькало то белым, то черным, и он терялся в догадках, от чего конкретно его покосило. Голод, похмелье, усталость, стресс от их с Чанбином разговора, что сейчас повис незаконченным решением в звенящей в ушах тишине. Его шатало из стороны в сторону и он начал терять понятие того, где сейчас находился.

I'm pale as the loose-leaf paper they grow

Я бледен, как вкладной листок бумаги, которая получается,

From howling out all my lungs in the snow

Когда я выкашливаю все лёгкие в снег.

      Чанбин дергается, чтобы смягчить его падение. Ловит вялое холодное тело. Ли потускнел в мгновение ока и это пугало. Да, мужчина видел, как от усталости падала в обмороки Наён в таком же возрасте, что и парнишка перед ним, но впервые он чувствует зудящее волнение в груди, когда подхватывает Ли и пересаживает на стоящий рядом преподавательский стул. Под чужим ухом стекает капля ледяного пота и старший, совершенно не задумываясь, стягивает чужое худи с тела, пока владелец молча хлопает глазами, пытаясь вернуться к привычному состоянию.       Слетевшее рывком худи цепляет мятую молочную футболку, открывая вид на бледный подтянутый пресс. Чанбин правда старается не обращать на это внимания, проверяя судорожно пульс на шее Феликса и едва-едва похлопывая по плечу, параллельно шепча вопросы о том, что случилось.       Простонав что-то невнятное, парень откидывает голову назад, опираясь затылком на холодную бетонную стену. Тяжело дышит, вбирая в себя каждую молекулу кислорода, витающую в этой блядской душной аудитории.

Take me home

Отведите меня домой,

Give me that pink slip of permission

Дайте мне справку об освобождении.

      Туман перед глазами начинает рассеиваться, когда Феликс замечает, насколько близко они находились в данный момент. Руки мужчины лежали на его щеках, мягко обводя большими пальцами тусклые веснушки. Между носами было не больше сантиметров пяти, и взволнованные, глубокие и широко раскрытые карие зрачки сейчас не видели ничего, кроме его белого, как холст, лица.       — Ты чего? — шепчет переживающим голосом Чанбин и перекладывает одну из рук на талию Ли, мизинцем касаясь торчащего из-под футболки кусочка холодной кожи.       — От красоты твоей упал, — Феликс усмехается, глаза его превратились в хитрые полумесяцы в обрамлении звезд из веснушек, от чего сам старший плавится и смеется следом, опуская голову и вновь цепляясь взглядом за чужой торс под тонкой тканью.       В помещении снова повисает тишина, но в этот раз она чем-то отличается.       В воздухе словно застыло время, когда два взгляда встретились в танце чувств. Глаза Чанбина, глубокие и проникновенные, словно пытались прочитать каждую тайну его души. Ли ответил ему лишь взглядом, в котором смешались робость и желание, нежность и страсть.       Их глаза говорят то, что не в силах выразить слова. Долгие мгновения они тонут в бездонных омутах друг друга, не в силах оторваться, боясь потерять эту невидимую связь. А потом приходят касания — лёгкие, почти невесомые, будто перышко скользит по коже. Пальцы старшего нежно касаются щеки Феликса, словно боясь нарушить хрупкое волшебство момента. Он вздрагивает от этого прикосновения, но не отстраняется, позволяя себе раствориться в этих ощущениях.       Касания Чанбина были подобны шелковому ветру, что едва затрагивает кожу, напоминают трепет крыльев бабочки, что легко и невесомо скользят по телу, даря ощущение легкости и воздушности. Словно невесомые нити, связывающие два сердца, передающие тепло и заботу через едва заметные движения.       Каждое легкое прикосновение словно тихий шепот, обещающий тепло и близость. Каждое движение рук — как признание, как обещание. Они скользят по плечам, спускаются к запястьям, поднимаются к лицу. В этих касаниях — вся нежность мира, вся трепетность первого чувства. Кожа горит от этих прикосновений, сердце бьётся чаще, а дыхание становится прерывистым.       В этот момент время словно остановилось, замерло в ожидании чего-то особенного. Воздух между ними наэлектризовался, наполнился предвкушением и трепетом. Со медленно наклонился, его дыхание стало глубже и горячее. Феликс затаил дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Взгляды встретились — в глазах напротив читалась нежность и решительность, робкая надежда и желание. Мужчина осторожно поднял руку, провёл пальцами по его щеке, и он почувствовал, как по телу пробежала лёгкая дрожь.       Старший поднимает взгляд на пухлые губы и ныряет. Ныряет в ощущение чужого тепла, спокойствия и умиротворения, в свое личное маленькое искушение и запретный плод. Ныряет в море теплых чувств и пульсирующего в висках адреналина.       Их губы соприкоснулись — сначала едва заметно, словно проверяя, пробуя на вкус этот момент. Младший закрыл глаза, растворяясь в ощущениях, позволяя себе полностью погрузиться в это мгновение. Его губы были тёплыми, мягкими и податливыми.       Поцелуй становился искреннее, наполняясь новыми оттенками чувств. Ли обвил руками чужую шею, прижимаясь ближе, отвечая на каждое движение губ. В этот момент весь мир перестал существовать — остались только они, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон.       Аромат волос смешивался с запахом кожи, создавая неповторимую симфонию чувств. Время потеряло значение, пространство сжалось до точки их соприкосновения. Каждая клеточка тела ожила, наполнилась новыми ощущениями, новыми красками.       Под равномерный ритм причмокиваний и вечно сменяющих друг друга губ пальцы мужчины поднимаются вверх по чужому боку, едва-едва поглаживая его подушечками и чувствуя под ними бегущие мурашки. Ли таял и плавился, неугомонное море плескалось внутри, будто он тонул или сейчас катился на американских горках. Эмоции переливались под легкими и еле вьющимися волосами преподавателя, сейчас путающимися под его пальцами, напоминая мягкое одеяло, дарящее ему безмятежность и облегчение, блокируя все плохие последствия вчерашнего вечера. Он наконец-то чувствовал себя дома.       Когда они наконец отстранились друг от друга, в воздухе повисла немая пауза. Их взгляды говорили больше, чем любые слова. В этот момент они поняли — всё изменилось, и уже никогда не будет как прежде.       Их губы вновь слились в долгом, страстном поцелуе, словно пытаясь наверстать все потерянные мгновения. Руки Чанбина крепко обвивали талию Феликса, притягивая ближе, не оставляя ни малейшего просвета между их телами.       Губы парня отвечали с такой же пылкостью, с такой же всепоглощающей страстью. Он запустил пальцы во вьющиеся черные волосы, слегка оттягивая их, усиливая накал чувств. Их дыхание смешалось, стало единым и горячим.       Поцелуй становился всё глубже, всё откровеннее. Со исследовал чужие губы своими, то нежно лаская, то страстно прижимаясь, словно пытаясь поглотить их целиком. Феликс отвечал на каждое движение, каждый его вздох, растворяясь в этом вихре чувств.       Их тела двигались в едином ритме, усиливая накал страсти. Он чувствовал, как трепещет каждая клеточка его существа, как отзывается на прикосновения мужчины. Он ощущал, как крепнет его объятие, как учащается его дыхание, как бьётся пульс у основания шеи.       В этом поцелуе было всё: и нежность, и страсть, и обещание будущего, счастливого и спокойного. Они вкладывали в него все свои чувства, все невысказанные слова, все мечты и желания. Их губы говорили то, что не могли выразить слова.       Когда они повторно оторвались друг от друга, Чанбин вернулся к реальности, на момент, где его ладони крепко обхватывают чужую шею и бедро, а между чужих ног покоилось его колено, упирающееся в возбуждение Феликса. Тот выглядел слегка потрясенным, с торчащими во все стороны волосами и смятым краем футболки, задернутой куда-то ближе к соскам.       В воздухе давно витала уже не тишина, а любовь. Как лёгкая дымка рассвета, окрашивая мир в розовые тона. Она пряталась в шелесте листьев, в пении птиц, в ласковом дуновении ветерка за открытым окном в аудитории. Казалось, сама природа замерла, любуясь этим волшебным явлением.       Каждый вдох приносил с собой частичку этого удивительного чувства. В этом пространстве, пропитанном любовью, время замедляло свой бег. Минуты растягивались в вечность, секунды превращались в часы.       Мужчина продолжает держать зрительный контакт, тяжело дыша в унисон с Феликсом, и легонько царапает ногтем участок кожи на чужой спине, сейчас выгнувшейся в слепом возбуждении под его чутким руководством. Хотелось застрять здесь, именно в этом моменте, с горящей грудью от пылающих внутри чувств, так ни разу и не озвученных вслух. Ли тяжело дышит, не до конца осознавая произошедшее.       За мгновение до следующего раунда поцелуев и петтинга раздается очень настойчивый стук в дверь, за которым следует такой же раздраженный возглас с вопросом, есть ли кто внутри. И, кажется, это был голос Джисона.       — Твою мать, — Чанбин одергивает рукав помятой рубашки и смотрит на наручные часы, подаренные на пятую годовщину брака мамой Наён. Его первая пара началась три минуты назад.       Старший резко опускается к чужому уху, промазывая поцелуем мимо щеки, и шепчет, чтобы тот притворился, что ему все еще плохо, затем подскакивая к двери и открывая ее, лишь чтобы чуть ли врезаться грудью в своего друга, за спиной которого стояла целая группа смутившихся и любопытных студентов. Кто-то сзади прошептал «это Феликс?», видимо, заметив несчастного парнишу на стуле. Бегающим от прыгающего в глотке адреналина взглядом он видит нахмуренные брови и немые вопросы, поэтому сглатывает нервозность и выпрямляет плечи.       — Прошу прощения, студенты. Я увидел, что Ёнбоку стало плохо, поэтому завел его в аудиторию, чтобы привести в порядок, ведь, как вы знаете, медсестра у нас не отличается должной пунктуальностью и ответственностью, — в моменте его лицо озаряется ехидной ухмылкой и Чанбин оборачивается, чтобы проверить Феликса.

'Cause they hate me, so I'm fakin'

Меня хэйтят, поэтому я придумал

All-ll this so they ta-ake me

Всё это, чтобы меня забрали отсюда.

      Младший действительно отдал весь свой оставшийся рассудок на то, чтобы прикинуться больным и немощным. Дырявил потолок пустым взглядом, тяжело дыша и истекая холодным нервным потом. И лишь последняя деталь была естественной. После произошедшего не нервничать было невозможно.       Когда перешептывания в толпе успокоились, мужчина повернулся к группе и попросил их подождать еще несколько мгновений за дверью, чтобы он смог вызвать такси для Ли. Оставив толпу и совершенно ничего не понимающего Джисона позади, Чанбин возвращается к тому, чтобы аккуратно пригладить выбившийся из общей кучки блондинистый локон и поцеловать чужой лоб.       — Отлично справился, маленький, — Феликс переводит на него уже более оживленный взгляд и улыбается, даже не скрывая розовеющих щек. — Вставай, я вызову тебе такси. Прикрою тебя перед куратором, отдохни сегодня.       Парень, едва не потеряв равновесие от остаточной слабости, встает на ноги и обнимает его за шею, утыкаясь ледяным носом в теплую крепкую шею, тут же чувствуя такие же руки на своей талии. Буркнув обещания написать, когда тот вернется домой, и плотно покушать, Феликс едва ощутимо чмокает Со в ключицу, оставляя его позади.       Когда белобрысая макушка пропадает за поворотом коридора, аудитория наполняется слегка шумной толпой молодежи и одним преподавателем английского языка, который сейчас с поднятой бровью и скрещенными на груди руками оглядывал Чанбина с ног до головы. Он знал — Хан Джисон требовал объяснений, и желательно незамедлительно. Не был зол или рассержен, лишь интересовался.       Поклонившись студентам в знак очередного извинения, Со толкает Джисона за дверь, тихонько закрывая ее с обратной стороны и облокачиваясь, на всякий случай, чтобы их никто не подслушал из аудитории.       — Бин, я не самый умный человек в мире, но я ебать как ясно вижу, что ему было очень хорошо в закрытой аудитории с тобой, — в интонации смешивались непонимание и язвительность, привитая Хану с рождения.       Чанбин мотает головой, тихо цокая, и понижая громкость разговора еще на пару тонов.       — Ты не понял, ему реально стало плохо. Я протупил, что позвал его разговаривать после того, как он нахерачился в соплю, но да, он чуть в обморок не упал, — мужчина замолкает, проверяя коридоры на наличие посторонних ушей, а затем ловит глаза Джисона — точно знающие, что это не конец истории. — Бля… Ну и пока я его приводил в чувства, мы в очень интересной позе отказались.       — По-собачьи?       — Завали ебало, — Со неожиданно громко шикает, быстро прикрывает рот ладонью, а затем продолжает. — Мы поцеловались и я был готов к нему в штаны рукой полезть, когда вы постучались, — коллега кривит лицо и смеется, когда получает легкий удар в плечо.       — Как я понял, вы так и не поговорили?       Чанбин вновь мотает головой и опускает ее, расстраиваясь больше из-за того, что Феликсу стало плохо, чем от того, что они ничего не решили. Он искренне переживал за мелкого.       Джисон молча хлопает его по плечу и ретируется с очень жалобным взглядом, выражая сочувствие.       Мужчина остается один в коридоре. Один со своими мыслями. О том, что делать дальше, как себя вести, что делать с браком, ребенком и работой. Что делать с кем и чем угодно, кроме Ёнбока. Ведь по поводу него все было решено уже давно, без варианта повернуть назад. Пусть они не поговорили, пусть их прервали. У Чанбина еще было время и шансы, чтобы сделать красиво.