Гудбай

      Все началось с того злополучного урока литературы, когда Ольга Петровна задала написать интервью с любимым писателем.       — Любимым? — возразила тогда я, когда услышала это.– У меня нет любимого писателя. Да читаю я редко…       — Тогда пусть будет любой, кому ты захочешь задать вопрос, — потряхивая бумаги, учительница исчезла с класса. Долго мне пришлось думать, какого литератора выбрать и что его спросить, но ответа не было. Ничего кроме ноющей боли. Высокие стены будто сжимались, а часы раздраженно тикали, будто напоминали, что задание надо сдать завтра. Вдруг звуки вокруг исчезли. Зато родилась интересная идея. Спохватившись помчалась в кабинет физики, что был в пару метров от меня. Хоть с физикой я не ладила, да собственно и не хотела, зато знала, какие секреты хранятся в коморке.       — Иван Иванович, мне срочно надо ваша машина времени! Старик от такого чуть не подавился чаем:       — Что? Я кратко изложила ему суть дела. Он нехотя на это согласился, но перед этим я помогла ему с компьютером.       — И запомни, Ира, нельзя говорить будущее людям из прошлого, исключение, если ему или ей осталось жить меньше суток. Но этого обычно не происходит.       — Да я уже запомнила, нельзя, ибо застряну в том времени, заводите машину, — приказала я. Последнее, что помню — это серые глаза физика, которые строго смотрели на меня. В глазах белело. Вокруг посыпались конфетти. Появились какие-то зеленые пятна, которые с каждой секундой увеличивались. На удивление я чувствовала себя спокойно. Спустя несколько минут смогла увидеть большой сад и дом в азиатском стиле. Где-то между деревьями ходила кругами женщина. Форма лица была знакомой, а остальное: глаза, нос, рот размазались. Попытавшись подойти поближе, я смахнула с себя какой-то белый, как нагретая лампа, пух. Неожиданно для себя остановилась. Хотя не совсем так. Шагая на месте, сердце замерло. На земле появились красные стрелочки, которые вели к дому.       «К кому же я иду? — в руках появился блокнот с именем Цусима Сюдзи. — Это кто? Никогда не слышала о таком. Завело меня в Китай».       — Ну так уж и быть, — медленными шагами отправилась к ступеням. Перед открытию дверей, небо потемнело. А облака иссякли в воздухе. Дверь поддалась тяжело.       — Это же надо такие двери поставить, — возмутилась я. — Да здесь вроде все миленько, только вот немножечко пусто. Азиатский минимализм. И вправду, кроме картины на стене и какого-то скучного вазона здесь ничего не было. Что там с картиной? Жаль, что глаза мои настолько плохи, что с далека разглядеть не могли. Сначала думала, что это рисунок, но подойдя поближе, оказалось фотография.       — Алкоголик? Я попала к этому алкоголику? Почему моим одноклассникам попались нормальные писатели, а мне этот, — протянула я. — Все-таки это Япония, а не Китай, — что-то в фотографии было жуткое. Светлое небо, длинная река, растения. И страшная улыбка. — Неужели этот канал?.. Можно мне обратно домой? А та женщина в саду, кажется его любовница, — проговаривая это, лоб покрылся холодным потом. — Зачем мне это знать в 12 лет? Надеюсь сегодня знаменитый пьяница сегодня тре… — пустым взглядом заметила пустую бутылку от сакэ, — звый, — последний слог сказала на полтона громче. Но ничего не остается, как дальше двигаться по красным стрелочкам. Это единственное, что мне нравилось. Ощущение, будто я в видеоигре. Подходя к следующим дверям, услышала тихий голос.       — Игрушки положил, записка есть, очерк на месте, вроде ничего не забыл. Спустя пару секунд раздался тяжелый кашель, будто человек умирал. На его руках появилась кровь. Больной человек как ни как.       — Добрый день, Цусима, меня послала учительница задать вам парочку вопросов для моего домашнего задания. Тот удивленно посмотрел на меня и выдавил без замешательства:       — Только один вопрос, не более. В тот момент я была в панике, что сказать не знала. Взгляд бегал с одной пустой стены на другую. И как-то остановился на невысоком столе, а если точнее, на тетради, где было написано «Гудбай». Да точно.       — Чем закончился рассказ «Гудбай»? — после моих слов возле Дазая появилась небольшая стопка бумаг. — Допишите для меня! Ошарашен Осаму, на пару секунд завис, но смог выбраться с ситуации:       — Я согласен. Как я понимаю последняя попытка, — с улыбкой на лице он сел за стол. — Ты знаешь, что такое невозможно? Не-во-змо-жно. Почувствуй это слово, — произнеся по слогам, каждая новая реплика была все веселей и веселей. — Я человек-позор. Мне нет места в этом мире, а еще боль, которая длится много лет, если не с рождения. Как же прекрасно узнать, что наконец-то мои мучения закончатся. Надоело болеть, надоело испытывать боль, надоело терпеть стыд. Я попятилась назад. Тело заледенело. Он точно говорил о суициде. Стоп. Какое сегодня число? Посмотрела на блокнот, который все это время держала в руках. 13 июня. Сегодня он утопится. Осознание все еще не приходило. Но страх все туже укутывал меня. Чтобы как-то отвлечься, посмотрела на игрушки. Но что они здесь делают? Снова глянула в блокнот. И там печатными буквами вырисовывается информация о том, что…       — Что? — вскрикнула я, позабыв обо всем. — У вас есть жена, дети, но еще и любовница. А еще дочка от какой-то левой женщины, которую вы сделали, состоя в браке? Оота?       — Оота, знакомая фамилия, знаю чья. Но тебя это вообще никак не касается, — продолжал писатель. Нужно перевести дыхание, куда это я попала, что за ад? Нужно еще осмотреться. Голая стена, голая стена, Дазай в синем кимоно, плюшевый мишка, стишок о воде, предсмертная записка. Как-то сухо описывала я. Возможно дело в стрессе, но никак не могла сосредоточиться. Ноги становились ватными и с грохотом упала на татами.       — Можно потише, я занят?! — шептал Дазай, выводя иероглифы. — А если уж и нарушаешь покой, то хотя бы расскажи о будущем. Ах, покой. Хочу его. Что обо мне думают в будущем, существует ли там мое имя? Меня выручил блокнот:       — Ну, ваше тело найдут на ваше 39-летие, — промычала я, — ээээ… — запинаясь, поправила зеленое платье. Я считаю вас (человеком низкой социальной ответственности, но этого не произнесла)… Вы великий писатель, в честь вас поставили памятник, дети в школе читают «Исповедь неполноценного человека», а еще общество думает, что вы алкоголик, наркоман… Лучше бы я этого не говорила. В меня чуть не прилетела банка с чернилами.       — Кто я? Наркоман? Ты так меня назвала. Все. Я дописывать ничего не буду, — после нескольких ругательств Дазай попытался выйти из комнаты, но перед ним образовалась невидимая стена. — Я все равно ничего делать не буду! Мир завис. Время в кабинете не шло. Часы, что стояли возле стола, остановились, еще когда я пересекла порог. Светло-коричневые стены смотрели на меня. Желтый пол из восьми татами будто сузился. Здесь нет выхода. Нет времени. Потертый стол выглядел ужасно. Ножки изогнулись, будто мебель пыталась отсюда сбежать. С далека это казалось немного больше. Но на деле она низкая и крошечная. Горячий воздух обжигал легкие. Надо что-то делать.       — Если вы не допишете, то отсюда никогда не выйдете. Кажется эти слова Осаму не слышал. Он уперся об локоть и наблюдал за стоящими часами. Стрелка никуда не шла.       — Как же хочется это ничего. Чтобы ничего не болело. Невозможно терпеть жизнь. Хочу с собой покончить. Самоубийство с девушкой — это лучший вариант. Кому я нужен? Семье? У меня сын неполноценен. Не слышит, да вообще какой-то глупый. Зачем мучится? Были у меня мысли вместе утопится с ним. Жизнь — это ошибка, а я хочу лишь эту ошибку исправить. С каждой секундой я все больше и больше цепенела. Я не могла ничего сказать. Язык заплетался и в результате получались какие-то непонятные звуки. Ситуацию спасла записная книжка. Я ее нечаянно уронила.       — Сатоко, это моя дочь, — протянул Дазай и отвернулся от меня. Схватив бумагу в клеточку, увидела рисунок маленькой девочки. Она совсем крошечная, ей около годика. Но что-то стало резко меняться.       — Вы должны, должны это увидеть, — протянув блокнот вперед, улыбнулась. Вот мой шанс.       — Нет, мне совсем не интересно, что случится с Сатоко после моей смерти, — лениво ответил Осаму, поправив длинную челку. — Она станет писательницей, очень популярной в Японии, и по всему миру. Жаль, что на украинский до сих пор перевода нет, а так много людей хвалят. — Что? — литератор улыбнулся. — Она пойдет по моим стопам? — Он зажал пальцами тонкий лист. В этот же момент портрет ребенка превратился в фотографию старой женщины в очках. — Мы и правда похожи, особенно нос, — заметив этот факт, Дазай принялся за роботу. Юко Цусима исчезла с блокнота, а комната наполнилась вдохновением. Я вздохнула. «Как же хорошо, что он не перевернул страницу, где Сатоко говорит, чтоб ее никогда не спрашивали об ее отце. Ему этого точно не надо знать, — опершись об стену, размышляла я». — Цветная фотография, вот это удивительно, — шептал Дазай, пиша рассказ. — О, это вы еще интернет не видели, — протянула я. — Инте… Что? — Всемирная паутина. Это место, где есть очень много информацию. Вот ваша страничка на Википедии, вот ваши фотографии, вот книги, а еще музей есть, где сохранилось это кимоно, — тыкнула пальцем на Осаму. — Как это прекрасно, мое имя не забыто, — улыбаясь, писатель отложил перо в сторону. — Покажи, мне, пожалуйста, еще это. Интернет, — посмеявшись над видео с котиками, поплакав над адаптацией своих книг, Цусима Сюдзи все-таки решился завершить «Гудбай» последним предложением. Стены уже не казались такими пустыми, кабинет будто увеличился, а воздух стал теплым, будто ранней весной. Мне было очень весело. Так хорошо и спокойно на душе. Ощущение, что здесь распустились лепестки сакуры. Стол казался таким уютным. Вот-вот появится кот и сядет возле игрушек. Он замурчит так громко, что услышит весь мир. Но вместо этого красиво пели цикады. — Вот держи, я закончил «Гудбай», мне пора идти, — Дазай медленно вышел из кабинета, а потом снова закашлялся кровью. Счастлива я, сжимала дописанную часть новеллы. Только я, только я и больше никто в мире не узнает, чем закончилась эта история. Зрачки сузились. Я забыла, как надо дышать. Ничего не понимая, выбежала из дома. Где-то там на горизонте стояли двое влюбленных: Цусима Сюдзи и Яманака Томиэ. Они шли в сторону Тамагавы. — Они пошли топиться, — еле сказала я. Небо стало еще более темным. Мрак прокрался в каждую клетку моего тела. Ноги не двигались, хотя хотела отсюда исчезнуть. Но воспоминания никуда не уйдут. Мир становился черно-белым, холодный ветер бил в лицо. А я все сильнее и сильнее сжимала новеллу. Взгляду моему было суждено увидеть свет, который жег глаза и повернул мне головные боли. Я сидела в Ивана Ивановича в кабинете. Он что-то спросил. Но я ничего не ответила. Посмотрела на текст, который могла прочитать лишь я. И вышла в коридор. Я уже не думала, что мне писать в домашнем задании. Пусть ставят два. Так оно и случилось. Но это не важно. Книгу я дочитала. Мне понравилось. Возможно когда-то ее забуду. Но никогда не забуду чудовище, которое три раза предлагало женщинам утопиться. Улыбку с которой самоубийца протягивал мне страницы. Наибольший страх — это самоубийство. Закрыть глаза и сказать миру Гудбай… -