Ошибка моя смывается кровью

Кей открывает глаза, но ничего не меняется. Последняя неделя её жизни не оказывается сном. Это по-настоящему всё: номер в гостинице, ночь, запах крови и свежий труп в ванной. Растерянный Клайд, стоящий в дверном проёме. И нож у неё в руках. — Уёбок, — она пытается попасть по шее ублюдку, перерезать глотку и слить кровь, чтобы потом расчленить. — Любая тварь такая. Они говорят, что у них нет инстинктов, — попасть не получается. Руки дрожат, так что артерию она вскрывает не сразу, только после того, как себе по пальцам прошлась. Нож хороший. Острый. — А потом жрут, сука, своих!.. Кровь у этой мрази тёмная-тёмная. У неё самой — красная, человеческая. Клайд осторожно забирает у неё из рук нож. Включает воду.  — Кеи, не надо, — говорит он устало. Как мёртвый. А потом добавляет неожиданно-твёрдо, и ей кажется, что на плечи легла бетонная плита. — Я сам. Кей, вообще-то, охотница. И знание о том, как тварь загнать, убить и спрятать — выжжено внутри. На каждой косточке. На сетчатке. На подкорке её мозга. Оно отпечаталось на коже и въелось в мышцы, проникло в кровь, заполнило лёгкие так же, как их заполняет при утоплении вода. — Я говорила, — Кей закрывает лицо руками, потом вспоминает про кровь. Пихает руки под струю воды. Выключает — звук раздражает. Клайд убирает нож, бросает труп в ванной и выводит её из комнаты.  — Я говорила, говорила тебе, блять! Я же столько раз!.. Номер одноместный. Кровать, прикроватный столик, кресло в углу, комод и телевизор над ним. Дверь в ванную. Кровь на полу и простыне. Много чёрной крови. Она забыла, сколько в этих тварях жидкости, блять.  Клайд обливает Кей чем-то пальцы, а потом достаёт салфетки. Не жалко, что на брюки кровь вперемешку с чем-то прозрачным льётся. На красной ткани всё равно тёмные пятна чужой, нечеловеческой. Кей качает головой. — Если бы… Ненавижу, — говорит она. Руки дрожат. И это тоже отвратительно. — Жрут тех, кто им доверится… Перевёртыш. Голодный, сука, перевёртыш. Они как комары, понимаешь? — Клайд не смотрит ей в глаза. Всего неделя погони — он осунулся, постарел лет на десять, под глазами залегли глубокие серые тени. Он кажется Кей человеком из камеры смертников. Сама она не сильно лучше выглядит, наверное. — Я говорила, я же знала, что он переворачивается, мы должны были его убить, просто, сука… одной пулей. Мы должны были его убить, я же знала, Клайд. — Знала? — ровно и очень страшно переспрашивает он. И Кей… теряется. Она охотилась больше двадцати лет. Когда ты столько держишься, то тварей едва ли не по запаху выхватываешь из толпы, но… — Я чувствовала, что не так, там что-то неправильное в квартире было, — она снова закрывает лицо ладонями. Видеть Клайда невыносимо, а ещё чувствовать запах крови в гостиничном номере, знать про труп в ванной и вообще быть. Это всё невыносимо. — Почему ты никогда меня не слушал?.. Мы могли бы проверить! Сразу его прикончить. Я говорила, я звонила и рассказывала, и!.. — Ты рыдала в трубку в три часа ночи, — ровно и устало говорит Клайд. Кей сжимает зубы так, что челюсть сводит. Вскакивает с постели. — Несла бред. У тебя стоит шизофрения. Что я должен был сделать? — Да хоть раз в жизни мне поверить, блять! Ей тяжело усидеть на месте. В теле энергии через край. Она злая, созданная адреналином и ненавистью, мыслью о трупе твари в ванной. И о смерти.  Ебучий перевёртыш загрыз её сына.  — Это не бред! — Откуда я должен был знать, что твари существуют? — Клайд хмурится. Хочет сказать что-то ещё, что-то спросить, наверное. Но молчит. Кей машет на него рукой.  — Ну и теперь мы!.. — она осекается. Не говорит о смерти, потому что если Кей скажет это вслух, оно как будто окончательно станет реальным. — Сука. Ебучий перевёртыш. Эти сволочи врут, они живут, чтобы врать! — в горле стоит ком, который Кей не может проглотить. Она достаёт сигареты. — Он нас всех обманул. Уёбок. Мразь ебаная, я ненавижу его, Клайд, ненавижу. — Я тоже. Кей щёлкает зажигалкой. Потом трясёт её, когда пламя не появляется. Щёлкает снова. На губах у неё — химозный привкус вишни, а в ушах — голос сына. Клеш всегда фыркал насмешливо на её тонкие женские сигареты, на яркий до тошноты ягодный вкус, оседающий на языке. Но стрелял тихонько, когда думал, что Кей не видит. Она не сразу понимает, что плачет. Когда Клайд встаёт напротив и тянется к её лицу салфеткой, Кей сначала решает, что у неё вытирают кровь. Потом понимает, что ещё и слёзы. И что глаза влажные и больные. И мир плывёт.  — Нам всё равно нужно его расчленить и спрятать, — она прижимается спиной к стене и сползает вниз. Кей сквозь муть в глазах смотрит за тем, как дрожит огонёк. Как дрожат руки. — Только я… только я не могу нож держать. — Я сделаю. — Нам нужно пилу найти. Кости. — Найду. Кровь ещё идёт. Кей комкает кусок бинта, который ей Клайд успел пихнуть, и иногда вытирает ладонь об штаны. Клайд, смотрящий на неё сверху вниз, вздыхает и куда-то уходит. Едва ли далеко. Номер маленький, а в общий коридор он не выйдет — одежда у него тоже в чужой крови. Это Клайд убил ебучего перевёртыша. Кей нервно курит до самого фильтра, а потом берёт ещё одну. Её всю колотит. Она имела дело с перевёртышами, шейпшифтерами… да как угодно эту погань назови! Плевать. Всегда всё остаётся одинаковым. Эти твари — сплошь социопатичные сволочи, которые созданы врать и притворяться. Красть чужие лица. Жрать тех, кто им доверился. Они притворяются жёнами и жрут мужей. Притворяются детьми и жрут родителей. И наоборот — притворяются родителями и жрут детей. Они носят чужие лица и чужие имена, и врут, пока их не прижмут к стенке. Они путают инстинкты и чувства — любые чувства. Они едят тех, кого ненавидят, тех, кого любят, тех, кого боятся, тех, с кем им хорошо и с кем плохо. Чудовища. Клайд заклеивает порезы пластырями. Его руки кажутся ледяными. Прикосновения обжигают. — Я знала, что он не человек, — бормочет Кей, схватив Клайда за запястье. — Он никогда не был человеком, он не умеет, он, сука… Да видно по этому ублюдку было! Я знала, что он тварь, я знала, Клайд!  И внутри нет ничего, кроме ужаса. Упустила. Она упустила тварь, расслабилась. Забыла про охоту, дала слабину. Зачем-то поверила, что кошмарам есть конец.  Кей не может замолчать. Она вся — вина сплошная, целиком и полностью, и в теле даже места нет для всей человеческой требухи. Только вина и боль.  — Я должна была его убить сразу. Лучше бы Клеш меня ненавидел, чем… чем… — Но ты нет, — Кей хохочет в голос.  — Охуеть, заметил! — Почему, Кеи? Если ты… была уверена. — А если я всё-таки сошла с ума? — спрашивает Кей в ответ. — Если бы оказалось, что он — нет?..  Она не говорит об этом вслух, но думает — вы все и всегда мне говорили, что я больная. Кей шизофреничка и верит в бред, едва ли не голоса слышит. Кей истеричка, которая не умеет себя контролировать. Кей для себя опасна — потому что не лечится. Кей из психиатрички выпускать-то не стоило. И Кей сама во всё это поверила. Они расчленяют тело. Кей приходится переодеться в вещи перевёртыша, чтобы пойти до ближайшего универмага и купить там ножовку получше и мусорные пакеты поплотнее, а ещё щёлочную бытовую химию и соду, чтобы тело потом засыпать. Она находит Клайду какую-то убогую футболку. Лопаты, увы, нет. Придётся достать в другом месте. Ещё Кей берёт одноразовую симку, но это не для трупа. Это потом.  Она смеётся в голос, потому что её корзина выглядит как стандартный набор серийного убийцы. Но ей совсем-совсем плевать, как она с этим всем выглядит на кассе. В три часа ночи плевать и кассиру. Он даже глаз на неё не поднимает, когда пробивает в комплект ко всему этому ещё и две пачки сигарет. Обычных.  Клайд не умеет расчленять трупы. Кей умеет, но не может из-за тремора и накатившей слабости, а ещё потому что у неё темнеет в глазах. Поэтому она в итоге сидит в дверном проёме и курит одну за другой сигареты, а в уши ввинчивается звук, с каким пилятся кости. Кей рассказала Клайду, как правильно это делать. Кости очень характерно пахнут, когда их пилят. И звук. Этот звук.  У перевёртыша знакомое-ненавистное лицо, испачканные в крови светлые кудри и рубашка, которую она видела на Клеше пару раз. Это, наверное, больно. Если Кей пацан никогда не нравился, то Клайду, который эту сволочь в доме привечал… блять. Кей старается не думать, каково ему. Вообще старается не думать о Клайде. Грузит пакеты в багажник и сама себе смеётся — если нас остановят, будет очень плохо. Клайд ведёт. Кей, ни секунды не сомневаясь, ворует лопату с места проведения дорожных работ — нечего инвентарь было бросать. Идиоты. — Нам нужнее, — поясняет она на недовольный взгляд Клайда. — Это у нас с тобой труп в багажнике, и поверь, нам нужно его закопать. — В курсе. Кей машет на него рукой. В машине теперь пахнет ещё и асфальтом. Клайд предлагает поехать к реке, и она молча на это кивает. Достаёт телефон, выковыривает свою симку застёжкой от сломавшейся брошки — надо будет избавиться от телефонов — и ставит одноразовую. Потому что после того, как они прикопают тварь, мир продолжит вращаться. А им обоим придётся найти своё место. И Кей не знает, что там у Клайда в голове, но для себя она всё решила. Номер Ксена она набирает по памяти, потому что он не поменялся за все те годы, что она была в деле, и вряд ли изменился с тех пор, как она ушла. Кей знает номер наизусть. Это вообще вещь из разряда «все охотники в курсе». Все охотники умеют искать тварей, убивать тварей и звонить Ксену, чтобы спросить про тварей. — Приветик, Морфи. — О, — голос на той стороне трубки монотонный. — Не смей меня так звать, Диамкей. Нервишки лечить закончила? Она крепко сжимает зубы. — Забыла, какой ты мудак иногда, — Ксен на это издаёт короткий придушенный смешок. — Бар ещё стоит? — А куда он денется. Ядерку на Джея не роняли, — на той стороне слышно, как кипит чайник. Ксен, как всегда, ночи проводит за мониторингом интернета и перебором архива.  — Мало ли, — Кей пожимает плечами и только потом понимает, что её не видят. — Вдруг его догнало налоговое управление.  С той стороны смеются и бубнят что-то про взятки, а потом голос резко становится серьёзным. — Ты что, возвращаешься? — Ну типа. — Добро пожаловать на дорогу в ад, — Ксен потом долго молчит. Кей не может решить, хочет она расплакаться или плюнуть засранцу в рожу. — Я говорил тебе.  — Да блять. Помолчи. — Что бы ни случилось — мне жаль.  — Иди нахуй, Ксен, — она сбрасывает звонок. Потом открывает окно и вышвыривает телефон. От этого избавилась, второй тоже нужно куда-то деть, а в идеале — направить потом копов по ложному следу. Клайд за рулём кашляет.  — Какой, нахрен, бар? — она откидывается на спинку сидения и прикрывает болящие глаза.  — Это уже моё дело, — говорит Кей в ответ. Выдыхает. Думает о твари в багажнике и о том, что всё по-старому. Как всегда в её жизни было. — Я не вернусь домой. Не теперь. Клайд ничего не говорит. Кей и сама не знает, что тут можно сказать.  Они хоронят перевёртыша у какого-то ручья, земля там с глиной и копается тяжело. Копает, впрочем, не она — она рыдает в машине, а потом выходит засыпать труп содой и поливать щёлочью. Клайд берёт сигареты. Бросил он года три назад. Но вот и всё. Кончилась нормальная жизнь. Совсем кончилась. Кей была обычной женщиной. Кей была душевнобольной. Кей лежала в психиатричке и боялась собственной тени. Кей похоронила сына. Кей умерла тоже. Диамкей берёт ружьё и снова возвращается в строй. Диамкей родилась, чтобы охотиться. В ней азарта и жажды больше, чем крови, а ещё теперь она собирается мстить — за Кей, которая похоронила сына. Клеш умер по её недосмотру. И Диамкей этого никогда не сможет исправить, не потянет вину с себя смыть. Но зато она может убить тварей побольше и спасти других. Хотя бы кому-то помочь, и… и кого она, блять, обманывает?  Ей просто нужно пустить кровь. Отомстить.  — Мы поедем к моим приятелям, — говорит Диамкей, разглядывая Клайда. Тот удивлённо вскидывает брови. — Узнаем, как обстановка, и возьмёмся за работу. — Мы? — А у тебя вариантов дохуя? — взрывается Диамкей. Чужое спокойствие — невыносимое. — Домой, сука, вернёшься? Может, в больничку ляжешь?! Твоя очередь, блять! — Кеи, прекрати орать. — Слушай сюда, — она хватает Клайда за ворот дурацкой футболки из универмага. — Ты сядешь в машину и поедешь, — почти рычит. — Потому что ты убил тварь, и ты теперь такой же, как и я, Клайд. Диамкей сжимает ткань в кулаке так, словно ей хочется её порвать.  — Ты охотник. А с охоты не возвращаются.  Диамкей теперь знает это наверняка. — Я вот пыталась. Сам видишь, чем кончилось. У Клайда чёрный, нечитаемый взгляд, серые тени под глазами. И руки тоже дрожат. Он не спрашивает про охоту — просто садится за руль.