Шов
22 февраля 2025 г., 19:48
***
Элайджа не единственный, кто остался невозмутимым. Столетия опыта в отделении скорой помощи явственно прозвучали в его тихом, властном голосе. — Лютер, Кэра, выведите Колина наружу. На этот раз не улыбаясь, Лютер кивнул. — Пошли, Колин. Колин боролся с нерушимой хваткой Лютера, изворачиваясь, приближаясь к брату, оскалив зубы. Он всё ещё не пришёл в себя. Лицо Ричарда было белее кости, пока он кружился, пригибаясь надо мной, занимая оборонительную позицию. Низкое предостерегающее рычание выскальзывало из его сжатых зубов. Я знал, что он не дышал. Кэра, её божественное лицо странно самодовольное, находилась на безопасном расстоянии от зубов Колина. Она помогала Лютеру продвигаться с Колином через стеклянную дверь, которую Эсми держала открытой, прижимая другую руку к губам и носу. Лицо Эсми, в форме сердечка, выражало стыд. — Я так сожалею, Коннор, — она плакала, когда последовала за остальными во двор. — Позволь мне, Ричард, — пробормотал Элайджа. Прошла секунда, и затем Ричард медленно кивнул, расслабляясь. Элайджа встал на колени около меня, близко наклоняясь, чтобы осмотреть мою руку. Я чувствовал выражение шока, застывшего на моём лице, и я постарался его подавить. — Держи, Элайджа, — сказала Хлоя, протягивая ему полотенце. Он покачал головой. — Слишком много стекла в ране. — Он потянулся и оторвал длинный кусок белой скатерти. Он обмотал его вокруг моей руки выше локтя, наподобие жгута. Запах крови вызывал головокружение. В ушах звенело. — Коннор, — сказал мягко Элайджа, — Хочешь, чтобы я отвёз тебя в больницу, или лучше позаботиться об этом здесь? — Здесь, пожалуйста, — прошептал я. Если он отвезёт меня в больницу, то это никак не скроешь от Хэнка. — Я принесу твою сумку, — сказала Хлоя. — Давай отведём его к кухонному столу, — сказал Элайджа Ричарду. Ричард без усилий меня поднял, пока Элайджа осторожно поддерживал давление на моей руке. — Как ты себя чувствуешь, Коннор? — спросил Элайджа. — Я в порядке, — мой голос был довольно твёрдым, что порадовало меня. Лицо Ричарда было как камень. Хлоя была здесь. Чёрная сумка Элайджи уже лежала на столе, небольшой, но сверкающий лучик света отражался от стола на стену. Ричард бережно меня усадил на стул, Элайджа выдвинул другой. Он сразу погрузился в работу. Ричард стоял надо мной, всё ещё защищая, всё ещё не дыша. — Можешь отойти, Ричард, — я вздохнул. — Я смогу это вынести, — настаивал он. Но его челюсть была неподвижна; его глаза горели, с такой жаждой он боролся, до такой степени ему было сложнее, чем остальным. — Тебе не надо быть героем, — сказал я. — Элайджа может всё сделать и без твоей помощи. Подыши свежим воздухом. Я вздрогнул, когда Элайджа уколол мою руку. — Я остаюсь, — сказал он. — Почему ты такой мазохист? — пробормотал я. Элайджа решил вступиться. — Ричард, с таким же успехом ты можешь пойти и найти Колина, пока он не ушёл далеко. Я уверен, он расстроен из-за произошедшего, и я сомневаюсь, что он послушает сейчас кого-нибудь кроме тебя. — Да, — я горячо согласился. — Иди и найди Колина. — Ты лучше сделай что-нибудь полезное, — добавила Хлоя. Глаза Ричарда сузились, когда мы на него набросились, но, в конце концов, он кивнул и беспрекословно удалился через кухонную дверь. Я был уверен, что он не сделал ни одного вздоха с того момента, как я порезал палец. Онемение, смертельное чувство растеклось по моей руке. Хотя оно и притупило боль от укола, оно напомнило мне о глубокой ране, и я тщательно смотрел на лицо Элайджи, стараясь отвлечься от того, что делали его руки. Его волосы мерцали в ярком свете, когда он склонялся над моей рукой. Я чувствовал слабые позывы обморока, но я решил не позволять моей обычной слабости взять верх. Сейчас не было боли, только нежное тянущее ощущение, которое я пытался игнорировать. Не было причин вести себя как ребёнок. Если бы она не была в поле моего зрения, я бы не заметил, как Хлоя сдалась и начала прокрадываться к выходу из комнаты. С крошечной извиняющейся улыбкой на губах она исчезла сквозь дверной проём кухни. — Что ж, теперь всё, — я вздохнул. — Я могу отчистить комнату, по крайней мере. — Это не твоя вина, — Элайджа утешил меня, посмеиваясь. — Это могло произойти с каждым. — Могло, — повторил я. — Но обычно происходит только со мной. Он снова засмеялся. Его невозмутимое спокойствие удивительно контрастировало с реакцией остальных. Я не мог найти ни одного следа беспокойства на его лице. Он работал быстрыми уверенными движениями. Кроме звука нашего дыхания слышен был мягкий звон, звон, когда крохотные кусочки стекла падали один за другим на стол. — Как ты можешь это выносить? — я потребовал объяснения. — Даже Хлоя и Эсми... Я умолк, качая головой от удивления. Хотя остальные и приняли традиционную диету вампиров, так же как и Элайджа, он единственный, кто мог вынести запах моей крови, не мучаясь сильным искушением. — Годы и годы практики, — сказал он мне. — Я всего лишь замечаю аромат, ничего более. — Как ты думаешь, тебе было бы сложнее, если бы ты уехал в отпуск на длительное время? И вокруг не было бы крови? — Может быть, — он пожал плечами, но руки оставались неподвижными. — Я никогда не чувствовал необходимость в длительном отпуске, — он сверкнул ослепительной улыбкой в мою сторону. — Я слишком наслаждаюсь своей работой. Дзинь, дзинь, дзинь. Я удивился, сколько стекла оказалось в моей руке. Мне захотелось посмотреть на растущую кучку, чтобы проверить количество, но я знал, что эта идея не очень полезна моей стратегии — без рвоты. — Чем именно ты наслаждаешься? — удивился я. Для меня это не имело смысла. Годы борьбы и самоконтроля, которые он, должно быть, потратил для достижения того момента, когда он смог это так легко переносить. Кроме того, я хотел поддержать разговор с ним; беседа отвлекала от ощущений в желудке. Его тёмные глаза были спокойными и вдумчивыми, когда он ответил. — Хм. Больше всего я наслаждаюсь, когда мои... возросшие способности позволяют мне спасать кого-то, кто иначе был бы потерян. Приятно знать, что благодаря им я могу сделать жизни некоторых людей лучше. Время от времени даже обоняние — полезный диагностический инструмент. — он улыбнулся одним уголком рта. Я размышлял над услышанным, пока он осматривал, удостоверяясь, что все осколки извлечены. Затем он порылся в своей сумке в поиске новых инструментов, и я постарался не представлять себе иглу и нитку. — Ты слишком стараешься возместить то, в чём нет твоей вины, — предположил я, когда новое тянущее ощущение возникло на краях порезов. — Я имею в виду, ты не просил об этом. Ты не выбирал такой вид жизни, и ты не должен так тяжело работать, чтобы быть хорошим. — Я не думаю, что восполняю что-то, — не согласился он. — Как и всё в жизни, я только должен был решить, что сделать, с тем, что мне дали. — Это кажется слишком лёгким. Он снова осмотрел мою руку. — Вот так, — сказал он, отрезая нитку. — Теперь всё. Он достал большую ватную палочку, с неё капала цветная сиропообразная жидкость, и протёр весь участок операции. Запах был странный, от него голова закружилась. Жидкость окрасила мою кожу. — В начале, — я сжался, когда он начал туго обматывать мою руку длинным бинтом. — Почему ты даже не подумал попробовать другой путь, вместо очевидного? Он улыбнулся. — Разве Ричард не рассказал тебе эту историю? — Да. Но я пытаюсь понять, о чём ты думал... Его лицо внезапно снова стало серьёзным, и я задался вопросом, подумал ли он о том же, о чём я. Интересно, о чём бы я думал — я отверг эту мысль — если бы это произошло со мной. — Ты знаешь, что мой отец был священником, — он погрузился в размышления, пока тщательно убирал со стола, вытирая всё влажной марлей. Запах спирта ударил мне в нос. — У него было довольно резкое суждение о мире, которое я уже начинал ставить под вопрос ещё до того, как я изменился. Элайджа убрал грязную марлю и осколки в пустую прозрачную чашу. Я не понимал, что он делает, даже когда он зажёг спичку. Затем он бросил спичку на пропитанные спиртом волокна, и внезапно вспыхнувшее пламя заставило меня подскочить. — Извини, — сказал он. — Так надо... Таким образом, я не согласился со специфической верой моего отца. Но никогда, почти за все эти четыреста лет с момента моего рождения, я не сомневался в существовании Бога в какой-либо форме. Даже видя отражение в зеркале. Я притворился, что осматриваю повязку на руке, чтобы скрыть удивление от того, в какое русло потекла наша беседа. Из всех моих мыслей, мысль о религии была последней, о которой я подумал. Моя собственная жизнь была довольно далека от веры. Хэнк считал себя лютеранином, так как это была вера его родителей, но воскресенья он проводил у реки с удочкой в руках. У Рене время от времени были периоды, когда она посещала церковь, но также недолго, как и её занятия теннисом, глиняной посудой, йогой и французским, и так далее, пока я не узнавал о её новом увлечении. — Я уверен, что всё это странно слышать, тем более от вампира. — он усмехнулся, зная, что обыденное использование этого слова не шокирует меня. — Но я надеюсь, что в этой жизни всё ещё есть место даже для нас. Признаю, это смелое предположение, — он небрежно продолжил, — По общему мнению, мы прокляты, невзирая ни на что. Но я надеюсь, возможно, это глупо, что у нас есть ещё небольшой шанс, чтобы попытаться. — Я не думаю, что это глупо, — пробормотал я. Я не мог вообразить, что кто-то остался равнодушен к Элайдже, ведь в нём было что-то божественное. Кроме того, единственный вид небес, которые я смог бы оценить, включали в себя Ричарда. — И я не думаю, что кто-то со мной не согласился бы. — В действительности, ты первый, кто со мной согласился. — Остальные не разделяют твою точку зрения? — спросил я, удивлённый, в частности, думая только об одном человеке. Элайджа снова изменил ход моих мыслей. — Ричард согласен со мной, до определённого момента. Бог и небеса существуют... также как и ад. Но он не верит, что для нашего вида существует загробная жизнь. Голос Элайджи был очень нежным; он задумчиво смотрел в темноту большого окна. — Понимаешь, он думает, что мы потеряли наши души. Я сразу же вспомнил слова Ричарда, сказанные им днём: — Пока тебе не угрожает гибель — в противном случае мы сделаем это. Над моей головой мигнула лампочка. — В этом вся проблема, не так ли? — предположил я. — Именно поэтому ему так трудно сделать это со мной. Элайджа медленно заговорил. — Я смотрю на моего... сына. Его сила, его доброта, его сияющее великолепие — всё это питает надежду и веру больше, чем когда-либо. Как может не быть большего для такого, как Ричард? Я пылко кивнул, соглашаясь. — Но если бы я верил в то же, что и он... — Элайджа посмотрел вниз на меня бездонными глазами. — Если бы ты верил также, как и он... смог бы ты забрать его душу? Я не мог ответить на этот вопрос. Если бы он спросил меня, смог бы я рискнуть своей душой ради Ричарда, ответ был бы очевидным. Но рискнул бы я душой Ричарда? Я с сожалением сжал губы. Это был несправедливый обмен. — Ты понимаешь. Я качнул головой, зная о своём упрямом подбородке. Элайджа вздохнул. — Это мой выбор, — настаивал я. — И его тоже, — он поднял руку, увидев, что я готов поспорить. — Так или иначе, но он будет ответственен за сделанное с тобой. — Он не единственный, кто может это сделать, — я осторожно глянул на Элайджу. Он засмеялся, внезапно его настроение улучшилось. — О, нет! Ты должен сначала решить этот вопрос с ним, — но потом он вздохнул. — Это — первая часть, где я никогда не буду уверен, что я сделал всё от меня зависящее, с тем, с чем мне пришлось столкнуться. Но действительно ли это было правильно — обрекать остальных на такую жизнь? Я не мог решить. Я не ответил. Я представил, на что была бы похожа моя жизнь, если бы Элайджа не поддался искушению изменить свое одинокое существование... и задрожал. — Именно мать Ричарда изменила мое мнение, — голос Элайджи снизился до шепота. Он не отрываясь смотрел в окно, не замечая темноты. — Его мать? Всякий раз, когда я спрашивал Ричарда о родителях, он просто говорил, что они давно умерли, и он их смутно помнит. Я понял, что Карлайл очень хорошо их помнит, несмотря на краткость их знакомства. — Да. Ее звали Элизабет. Элизабет Мэйсон. Его отец, Ричард старший, не приходил в сознание в больнице. Он умер в первой волне гриппа. Но Элизабет была в сознании почти до самого конца. Ричард очень на нее похож — у нее был тот же странный темный оттенок волос, и ее глаза были точно такого же голубого цвета. Да... — глаза Карлайла цвета светлого зеленого моря унеслись в прошлое на сто лет назад. — Элизабет одержимо волновалась о сыне. Она теряла собственные шансы на выздоровление, пытаясь ухаживать за ним со своей больничной койки. Я ожидал, что он уйдет первым, ему было гораздо хуже, чем ей. Когда пришло время, она умерла очень быстро. Это случилось сразу после заката, я только что пришел сменить других докторов, работавших целый день. В то время трудно было притворяться, было много работы, и мне не нужен был отдых. Я ненавидел возвращаться домой, скрываться в темноте, притворяться спящим, пока столько людей умирало. Сначала я пошел проверить Элизабет и ее сына. Я всегда относился к этому осторожно, принимая во внимание хрупкую человеческую природу. Я видел, что ее состояние ухудшается. Лихорадка усилилась, ее состояние трудно было контролировать, ее тело было слишком слабым, чтобы бороться дальше. Она не выглядела слабой, когда пристально смотрела на меня со своей больничной койки. — Спаси его! — скомандовала она мне хриплым голосом, на который было способно ее горло. — Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал я, беря ее за руку. Жар был настолько сильным, что она даже не заметила, насколько неестественно холодна была моя кожа. По сравнению с ее кожей все было холодным. — Ты должен, — настаивала она, хватаясь за мою руку с такой силой, что я удивился, переживет ли она кризис. Ее глаза были тверды, как камни, как сапфиры. — Ты должен сделать все, что в твоей власти. Что не смогут сделать другие, ты должен сделать для моего Ричарда. Это испугало меня. Она пристально смотрела на меня этим глубоко проникающим взглядом, и на одно мгновение я уверился, что она знает мою тайну. Потом ею овладела лихорадка, и она так и не пришла в себя. Через час после этого разговора она умерла. Я потратил десятилетия, рассматривая идею создания для себя компаньона. Только такое же существо могло действительно понять меня, не надо было больше притворяться. Но я так и не смог оправдать то, что сделали со мной. Там лежал умирающий Ричард. Было ясно, что у него в запасе мало времени. По сравнению с ним лицо его матери не было мирным, даже после смерти. Элайджа видел все это снова, его память не была затуманена прошедшим столетием. Я также мог видеть это ясно, пока он говорил — отчаяние больницы, подавляющая атмосфера смерти, Ричард, горящий в лихорадке, его жизнь, уходящая с каждым часом... я снова задрожал и с трудом представил картину в голове. — Слова Элизабет эхом отражались в моей голове. Как она догадалась, что я могу? Неужели кто-нибудь действительно пожелал бы такое своему сыну? Я посмотрел на Ричарда. Даже больным, он все еще был красив. В его лице было что-то чистое и хорошее. Я бы хотел, чтобы такое лицо было у моего сына. После всех тех лет нерешительности я просто действовал по прихоти. Сначала я отвез его мать в морг и затем возвратился за ним. Никто не заметил, что он все еще дышал. Было недостаточно рук, недостаточно глаз, чтобы уследить за всеми нуждающимися пациентами. В морге было пусто — не было живых, по крайней мере. Я тайно вынес его через черный выход и нес по крышам до своего дома. Я не был уверен, что нужно делать. Я постепенно восстанавливался от ран, полученных мной столетиями ранее в Лондоне. Позже я сожалел об этом. Это было слишком болезненно и длилось медленнее, чем было необходимо. Я все же не сожалею. Я никогда не сожалел, что спас Ричарда, — он тряхнул головой, возвращаясь в настоящее. Он улыбнулся мне. — Думаю, теперь я должен отвести тебя домой. — Я отвезу, — сказал Ричард. Он вошел через темную столовую, двигаясь слишком медленно. Его лицо было спокойно, по нему ничего нельзя было прочесть, но было что-то не так с его глазами — кое-что, что ему было сложно скрыть. Я почувствовал спазм тревоги в животе. — Элайджа может меня отвезти, — сказал я. Я посмотрел на свою футболку; светло-голубой хлопок пропитался кровью. Мое правое плечо было покрыто толстой розовой коркой. — Я в порядке, — голос Ричарда был бесстрастен. — Тебе все же нужно переодеться. У Хэнка будет сердечный приступ от твоего вида. Я дам тебе что-нибудь свое. Он снова вышел в кухонную дверь. Я смотрел на Элайджу с тревогой. — Он очень расстроен. — Да, — Элайджа согласился. — Сегодня вечером произошло то, чего он больше всего боялся. Ты подвергаешься опасности из-за нашей сущности. — Это не его вина. — Также как и не твоя. Я отвел взгляд от его мудрых, красивых глаз. Я не мог согласиться с этим. Элайджа предложил мне руку и помог встать из-за стола. Я последовал за ним в гостиную. Вернулась Эсми; она вытирала пол там, где я упал. Чувствовался отчетливый запах отбеливателя. — Эсми, позволь мне убрать, — я почувствовал, как мое лицо снова покраснело. — Я уже все сделала, — она улыбнулась мне. — Как ты себя чувствуешь? — Все хорошо, — уверил я ее. — Элайджа зашивает быстрее, чем любой другой доктор, у которого я был. Они оба засмеялись. Хлоя и Ричард вошли через черный ход. Ричард поспешил в мою сторону, выражение его лица было трудно разобрать. — Пошли, — сказал он мне. — Я дам тебе что-нибудь менее мрачное. Он нашел мне футболку похожего цвета. Я был уверен, Хэнк не заметит. Ричард отдал мне ее, а сам пошел, чтобы не мешать мне. Длинный белый бандаж, не забрызганный кровью, на моей руке смотрелся не так уж серьезно. Хэнк никогда не удивится, увидев меня перевязанным. В дверном проеме появилась Хлоя. — Хлоя, — прошептал я, как только я ее увидел. — Да? — она тоже понизила голос и посмотрела на меня с любопытством, качнув головой в сторону. — Насколько все плохо? — я не мог убедиться, было ли впустую говорить шепотом. Даже при том, что мы были наверху, с закрытой дверью, возможно, он мог слышать меня. Ее лицо напряглось. — Я еще не уверена. — Как Колин? Она вздохнула. — Он очень расстроен. Это вызов для него, и он ненавидит чувство слабости. — Это не его вина. Скажи ему, что я не сержусь на него, совсем. Скажешь? — Конечно. Ричард ждал меня у парадной двери. Как только я добрался до конца лестницы, он без слов открыл дверь. — Возьмите свои вещи! — крикнула Хлоя, пока я осторожно шел к Ричарду. Она достала два свертка, один из которых был полуоткрыт, и мой фотоаппарат из-под фортепиано, вложив их в мою здоровую руку. — Ты сможешь меня поблагодарить позже, когда их откроешь. Эсми и Элайджа оба сказали тихое — спокойной ночи. Я видел, как они украдкой глянули на своего безразличного сына, также как и я. Я испытал облегчение, оказавшись снаружи. Я поспешил мимо фонарей и цветов, теперь навевавших неприятные воспоминания. Ричард тихо шел в ногу со мной. Он открыл пассажирскую дверь для меня, и я взобрался без жалоб. На приборной панели была большая красная лента, украшавшая новое стерео. Я сорвал ее, бросая на пол. Когда Ричард скользнул с другой стороны, я запинал ленту под свое сидение. Он не смотрел ни на меня, ни на стерео. Ни один из нас не включил его, и тишина усугубилась внезапным грохотом двигателя. Он вел слишком быстро вниз по темной извилистой дороге переулка. Тишина сводила меня с ума. — Скажи что-нибудь, — попросил я наконец, когда он свернул на автостраду. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — спросил он невозмутимым голосом. Я съежился от его отдаленности. — Скажи, что ты меня прощаешь. Это вызвало вспышку жизни на его лице — вспышку гнева. — Простить тебя? За что? — Если бы я был более осторожным, ничего этого бы не случилось. — Коннор, ты просто порезался бумагой — едва ли это заслуживает смертной казни. — Все равно это моя вина. Мои слова прорвали плотину. — Твоя вина? Если бы ты порезался в доме Саймона, с Джессикой, Джошем, Трейси и Анжелой или другими своими нормальными друзьями, самое худшее, возможно, было бы, что? Возможно, они не смогли бы найти бинты? Если ты опрокинул и свалил бы груду тарелок на себя — даже без помощи толкающего — то даже тогда, что могло бы произойти серьезнее? Ты испачкал бы кровью сиденье машины, пока они бы везли тебя в больницу? Джессика, возможно, держала бы тебя за руку, пока тебя зашивали — и она бы не испытывала позывы убить тебя за все время, что она была там. Не принимай ничего из этого на свой счет, Коннор. Все это только заставит меня чувствовать еще большее отвращение к самому себе. — Как, черт возьми, Джесс попала в этот разговор? — возмутился я. — Джессика попала в этот разговор, потому что Джессика, черт возьми, будет гораздо лучшей парой для тебя, — зарычал он. — Я лучше умру, чем буду с Джесс, — запротестовал я. — Я лучше умру, чем буду с кем-то кроме тебя. — Не драматизируй, пожалуйста. — Тогда ты не будь смешным. Он не ответил. Он пристально смотрел в ветровое стекло, его лицо было мрачным. Я отчаянно пытался найти способ спасения сегодняшнего вечера. Когда мы остановились перед моим домом, я все еще ничего не придумал. Он заглушил двигатель, но его руки продолжали сжимать руль. — Ты останешься сегодня? — спросил я. — Мне необходимо идти домой. Меньше всего я хотел, чтобы он ушел в раскаяньях. — Ради моего дня рождения, — надавил я. — Ты не можешь иметь все сразу — или ты хочешь, чтобы люди игнорировали твой день рождения, или нет. Его голос был строг, но не так серьезен, как прежде. Я тихо вздохнул с облегчением. — Хорошо. Я решил, что не хочу, чтобы ты игнорировал мой день рождения. Увидимся наверху. Я повернулся назад, забирая подарки. Он нахмурился. — Ты не должен брать эти. — Я хочу их, — я ответил автоматически, и затем задался вопросом, использовал ли он обратную психологию. — Нет, не хочешь. Элайджа и Эсми потратили деньги на тебя. — Я переживу. Я неловко взял подарки здоровой рукой, хлопнув дверцей позади себя. Меньше чем через секунду он уже вылез из грузовика и был рядом со мной. — По крайней мере, дай мне их понести, — сказал он, забирая их. — Я буду в твоей комнате. Я улыбнулся. — Спасибо. — С днем рождения, — вздохнул он и склонился, чтобы прикоснуться своими губами к моим. Я поднялся на цыпочки для поцелуя, но он уже оторвался. Он улыбнулся моей любимой улыбкой и исчез в темноте. Игра все еще продолжалась; когда я зашел через парадную дверь, я услышал голос комментатора, перекрикивающего голос толпы. — Коннор? — позвал Хэнк. Сумо даже не дернулся. — Привет, пап, — сказал я, повернув за угол. Я прижимал руку близко к телу. Рука горела, и я сморщил нос. Очевидно, действие обезболивающего прекращалось. — Ну, как все прошло? — Хэнк, развалившись, сидел на диване с босыми ногами, опираясь на руку. — Хлоя разошлась не на шутку. Цветы, торт, свечи, подарки — всего понемногу. — Что они тебе подарили? — Стерео для грузовика. И еще несколько, которые я пока не открывал. — Ого! — Ага, — согласился я. — Ладно, уже ночь на дворе. — Увидимся утром. Я качнулся. — Увидимся. — Что случилось с твоей рукой? Я покраснел и тихо чертыхнулся. — Я споткнулся. Ничего серьезного. — Коннор, — он вздохнул, покачивая головой. — Спокойной ночи, папа. — Увидимся утром. Я заторопился в ванную, где хранил пижаму для таких ночей, как эта. Я пожал плечами, поправляя белую майку и хлопковые штаны, которыми я заменил дырявые тренировочные брюки, которые обычно одевал в постель, и вздрогнул, когда задел шов. Умывшись одной рукой и почистив зубы, я поторопился к себе в комнату. Он сидел в центре кровати, лениво поигрывая одной из серебряных коробочек. — Привет, — сказал он. Его голос был грустным. Я подошел к кровати, вытащил подарки из его рук и взобрался рядом на кровать, перебросив через его бедра свои ноги. — Привет, — я прижался изголовьем к кровати. — Теперь я могу открыть свои подарки? — Откуда столько энтузиазма? — удивился он. — Ты делаешь меня любопытным. Я взял длинный плоский прямоугольник, который, видимо, был от Элайджи и Эсми. — Позволь мне, — предложил он. Он взял подарок из моей руки, разорвал фольгу одним плавным движением и вручил мне прямоугольную белую коробочку. — Ты уверен, что я справлюсь с открытием крышки? — пробормотал я, но он проигнорировал меня. В коробке был длинный листок плотной бумаги с большим количеством мелкого шрифта. Мне потребовалась минута, чтобы понять, о чем речь. — Мы едем в Джэксонвилл? — Я был взволнован, даже для самого себя. Это был ваучер на билеты на самолет, для меня и для Ричарда. — Так было задумано. — Я не могу в это поверить. Вот Рене удивится! Ты ведь не возражаешь? Там солнечно, тебе придется сидеть в здании целый день. — Я думаю, справлюсь, — сказал он и затем нахмурился. — Если бы я знал, что ты так отреагируешь на подарок, то я заставил бы тебя открыть его перед Элайджей и Эсми. Я думал, что ты будешь жаловаться. — Конечно, это слишком. Но я собираюсь взять тебя с собой! Он захихикал. — Теперь я жалею, что не потратил деньги на твой подарок. Я не представлял себе, что ты способен быть разумным. Я отложил билеты и дотянулся до его подарка, мое любопытство разгоралось. Он взял его у меня и развернул также, как и первый. Он возвратил прозрачную коробочку CD с чистым серебряным компакт-диском внутри. — Что это? — спросил я озадаченно. Он промолчал; взял компакт-диск и вставил его в проигрыватель на ночном столике. Он нажал — мы замерли в тишине. Потом заиграла музыка. Я слушал, безмолвно и с широко открытыми глазами. Я знал, что он ждал моей реакции, но я не мог говорить. Слезы хлынули, и я вытер их прежде, чем они потекли по щекам. — Рука болит? — спросил он встревоженно. — Нет, дело не в руке. Это прекрасно, Ричард. Ты не мог подарить мне ничего другого, что я полюбил бы так сильно. Я не могу в это поверить. Я замолчал, чтобы послушать. Это была его музыка, его произведения. Первая пьеса на CD была моей колыбельной. — Я не думал, что ты позволишь притащить сюда фортепиано, а так я смог тебе сыграть здесь, — объяснил он. — Ты прав. — Как твоя рука? — Все прекрасно. Вообще-то, она начинала пульсировать под повязкой. Мне нужен был лед. Я согласился бы на его руку, но это отдалило бы его от меня. — Я принесу тебе Тайленол. — Мне ничего не нужно, — возразил я, но он хлопнул меня по бедру и сбросил мои ноги с его, направившись к двери. — Хэнк, — зашипел я. Папа не знал, что Ричард часто оставался у меня. У него был бы удар, если бы ему стало все известно. Но я не чувствовал себя виноватым, обманывая его. Ведь мы не делали того, чего бы он не хотел. — Он меня не поймает, — пообещал Ричард, тихо исчезая за дверью... и вернулся раньше, чем дверь открылась. В одной руке он держал стакан воды, а в другой таблетки. Не споря, я выпил таблетки, которые он вручил мне — я знал, что проиграю спор. К тому же, рука действительно начала меня беспокоить. Моя колыбельная, нежная и прекрасная, продолжала звучать. — Уже поздно, — заметил Ричард. Он поднял меня с кровати одной рукой, сдернул покрывало другой и положил меня на подушку. Я накинул одеяло. Ричард лег рядом со мной на одеяло, чтобы мне не было холодно, и обнял. Я положил голову ему на плечо и счастливо вздохнул. — Еще раз спасибо, — прошептал я. — Пожалуйста. На несколько минут воцарилась тишина, пока я слушал окончание своей колыбельной. Началась следующая песня. Я узнал любимую песню Эсми. — О чем ты думаешь? — спросил я шепотом. Он колебался несколько секунд прежде, чем мне ответить. — Вообще-то, я думал о правильном-но-ошибочном. Я почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. — Помнишь, как я решил, что хочу, чтобы ты не игнорировал мой день рождения? — я спросил быстро, надеясь, что было не слишком ясно, что я хочу отвлечь его. — Да, — он осторожно согласился. — Хорошо, я думаю, раз все еще мой день рождения, я хочу, чтобы ты снова меня поцеловал. — Ты прожорлив сегодня. — Да, я прожорлив, но, пожалуйста, не делай того, чего не хочешь делать, — добавил я, задетый. Он засмеялся, и затем вздохнул. — Небеса не позволяют делать то, что я не хочу делать, — сказал он странно отчаянным тоном, протягивая руку к моему подбородку и поворачивая мое лицо к своему. Поцелуй начался почти так же обычно, Ричард был осторожен, как всегда, и мое сердце начало слишком остро реагировать, как и всегда. И затем что-то изменилось. Внезапно его губы стали более настойчивыми, его свободная рука запуталась в моих волосах и сильнее прижала мое лицо к его лицу. И хотя мои руки тоже запутались в его волосах, и я начал пересекать установленные им границы, на этот раз он не остановил меня. Его тело было холодным, но я страстно прижимался к нему. Он резко остановился и нежно отодвинул меня крепкими руками. Я свалился обратно на подушку, задыхаясь, голова кружилась. Что-то зашевелилось в памяти, неуловимо, на грани. — Прости, — сказал он, тоже затаив дыхание. — Я превысил границы. — Я не возражаю, — я задыхался. Он, нахмурившись, посмотрел на меня в темноте. — Попробуй уснуть, Коннор. — Нет, я хочу, чтобы ты поцеловал меня снова. — Ты слишком высоко оцениваешь мое самообладание. — Что тебя больше соблазняет: моя кровь или мое тело? — я бросал вызов. — Связь того и другого. — он коротко усмехнулся сам себе, и затем снова стал серьезным. — Теперь, почему бы тебе не перестать испытывать на прочность свою удачу и попробовать уснуть? — Прекрасно, — согласился я, прижимаясь ближе к нему. Я действительно чувствовал себя обессиленным. Это был долгий день во всех смыслах, и я не чувствовал никакого облегчения от его завершения. Как будто завтра случится что-то гораздо хуже. Это было глупое предчувствие — что могло случиться хуже сегодняшнего? Только шок, догоняющий меня, без сомнения. Действуя исподтишка, я положил травмированную руку на его плечо, таким образом, его прохладная кожа успокаивала жжение. Мне сразу стало лучше. Я уже засыпал, когда понял, о чем напомнил мне его поцелуй: прошлой весной, когда он должен был оставить меня, чтобы сбить со следа Джеймса, Ричард поцеловал меня на прощание, не зная, увидимся ли мы снова. Этот поцелуй имел тот же самый почти болезненный оттенок, по некоторым ощущениям, которые я не мог себе представить. Я неосознанно задрожал, как будто мне снился кошмар.
