Там, где вечность разрывает на части

Enjoy the Silence — Messer Chups

***

— Коннор, почему бы тебе не пойти домой? — намекнул Джош, не глядя на меня; его глаза были устремлены в другую сторону. Интересно, как долго это продолжалось до того, как я обратил на него внимание? Вечер в магазине Ньютонов был долгим. На данный момент в магазине было только два завсегдатая, которые, судя по их разговору, были заядлыми охотниками. Последний час Джош провел, обсуждая с ними все «за» и «против» двух моделей облегченных рюкзаков. Но они отвлеклись от серьезного приценивания к товару, позволив себе удовольствие попытаться превзойти друг друга в описании своих охотничьих подвигов. Они отвлеклись, и у Джоша появился шанс смыться. — Я не собираюсь задерживаться, — ответил я. Из-за того, что я до сих пор не мог погрузиться в защищавшее меня состояние оцепенения, все казалось мне непривычно близким и громким сегодня, будто я вынул вату из ушей. Я безуспешно пытался не обращать внимания на смех путешественников. — Я тебе говорю, — рассказывал коренастый мужчина с рыжей бородой, которая удивительно не шла к его каштановым волосам. — Я видел множество гризли на близком расстоянии в Йеллоустоуне, но все они ничто по сравнению с этой зверюгой. Его волосы были спутаны, одежда выглядела так, будто он не менял ее уже много дней. Свежесть горных вершин. — Не обязательно. Черные медведи не достигают таких размеров. Может, гризли, которых ты видел, были еще молодняком, — второй мужчина был высоким и тощим, кожа на его лице была словно выдублена солнцем и ветром. — Коннор, я серьезно, как только эти двое закончат, я закрываю магазин, — пробормотал Джош. — Ну, если ты хочешь, чтобы я ушел... — я пожал плечами. — На добрых четыре фута выше тебя, — бородач гнул свое, пока я собирался. — Огромный, как дом, и черный, как смоль. Я расскажу о нем местной полиции. Нужно предупредить людей — здесь же тебе не вершина горы, ты только подумай, это произошло всего-то за пару миль до основной дороги. Мужчина с дубленым лицом засмеялся и закатил глаза. — Дай-ка догадаюсь — ты как обычно, в своем репертуаре? Спал на земле и не ел нормальной еды где-то с недельку, так ведь? — Эй, Джош, так ведь? — позвал бородач, оглядываясь на нас. — Увидимся в понедельник, — пробормотал я. — Да, сэр, — ответил Джош, разворачиваясь. — Скажи-ка, здесь на днях не предупреждали насчет черных медведей? — Нет, сэр. Но никогда не помешает держать дистанцию и правильно хранить еду. Вы видели новые «противомедвежьи» короба? Они весят всего лишь два фунта... Дверь, скользнув, открылась и выпустила меня под дождь. Я согнулся, накрывшись курткой, и бросился к моему пикапу. Дождь барабанил по крыше машины необычно громко, слишком громко, но вскоре рев мотора заглушил все остальные звуки. Мне не хотелось возвращаться в пустой дом Хэнка. Прошлая ночь была особенно невыносимой, и у меня не было желания возвращаться туда, где было пережито столько страданий. Хотя боль затихла до такой степени, что я смог уснуть, она не исчезла. Как я и говорил Трейси после фильма, в том, что меня ждут кошмары, у меня нет никаких сомнений. Я вижу кошмары всегда, каждую ночь. Хотя нет, не кошмары, а кошмар, всегда один и тот же. Вы подумаете, что он мне уже наскучил за столько месяцев, и что у меня уже выработался к нему иммунитет. И все же этот сон не перестает пугать меня, особенно его окончание, когда я с криком просыпаюсь. Хэнк больше не приходит посмотреть, что случилось, убедиться, что ко мне не забрался незнакомец или что-то в этом роде — сейчас он уже привык к этому. Мой кошмар, скорее всего, никого другого не напугает. Никто не выпрыгивает и не вопит: «А-а-а-а!!!» Нет ни зомби, ни привидений, ни психов. Ничего нет, правда. Есть только пустота — ничто. Бесконечный лабиринт покрытых мхом деревьев, настолько тихих, что тишина неприятно давит на уши. Было темно — как в сумерках пасмурного дня, света хватает лишь на то, чтобы увидеть, что здесь не на что смотреть. Я бегу сквозь тьму, не разбирая дороги, и постоянно что-то ищу, ищу, ищу; время тянется и тянется, и я становлюсь все безумнее, пытаюсь мчаться еще быстрее, несмотря на то, что скорость делает меня неловким... Затем наступает главный момент в моем сне — и я могу чувствовать его приближение, но никогда не успеваю проснуться до того, как он грянет — когда я не могу вспомнить, что же я ищу. Когда я понимаю, что здесь нечего искать и что здесь я ничего не найду. Что здесь никогда не было ничего, кроме пустоты, унылого леса, и здесь никогда не будет ничего большего для меня... ничего, кроме пустоты... В этот момент я обычно начинаю кричать. Я не обращал внимания, куда еду — просто блуждал по пустым мокрым дорогам, избегая путей, ведущих к дому, — потому что мне некуда было ехать. Я хотел бы опять погрузиться в оцепенение, но не мог вспомнить, как я делал это раньше. Память о кошмаре все еще жила во мне и заставляла думать о том, что причиняло мне боль. Я не хотел вспоминать о лесе. Несмотря на то, что я отгонял его образ, я чувствовал, что глаза наливаются слезами, и в груди начинает болеть так, будто там появилась дыра. Я убрал одну руку с руля и обхватил себя — чтобы эта боль не разорвала меня на куски. — Будто меня никогда и не было. Эти слова пронеслись у меня в голове, им не хватало кристальной четкости моей вчерашней галлюцинации. Это были просто слова, беззвучные, будто напечатанные на бумаге. Просто слова, но из-за них дыра в моей груди начала шириться, и я ударил по тормозам, зная, что не смогу ехать в таком состоянии. Я скорчился, прижав лицо к рулю, и попытался дышать глубже. Интересно, сколько это будет продолжаться. Может быть, однажды, годы спустя, — если боль уменьшится так, что я смогу ее переносить, — я смогу оглянуться на те несколько коротких месяцев, которые всегда будут лучшими в моей жизни. И, если это вообще возможно, что боль станет меньше настолько, чтобы позволить мне сделать это, я уверен, что буду чувствовать благодарность за все то время, которое он подарил мне. Больше, чем я просил, больше, чем заслужил. Может быть, однажды я смогу посмотреть на это с такой точки зрения. Но что если эта рана никогда не зарастет? Ее кровоточащие края никогда не заживут? Что если причиненный вред неизменен и необратим? Я пытался держать себя в руках. — Будто меня никогда и не было, — думал я в отчаянии. Что за глупое и невыполнимое обещание! Он мог украсть мои фотографии и забрать свои подарки, но это не сделает окружающий мир таким, каким он был до нашей встречи. Материальные свидетельства были самой незначительной частью доказательств его существования. Я сам изменился, нечто внутри меня изменилось до неузнаваемости. Даже внешне я выглядел иначе — цвет лица стал болезненно бледным, а под глазами появились темные круги, оставленные кошмарами. Глаза стали настолько темными, по сравнению с бледной кожей, — я смотрелся симпатично, если не подходить близко, — что меня можно было принять за вампира. Но я не был красивым, а, скорее всего, смахивал на зомби. Будто его никогда и не было? Это просто безумие. Это обещание, которое он никогда не смог бы сдержать, обещание, которое было нарушено так же быстро, как и дано. Я ударился головой о руль, пытаясь отвлечься от большей боли. Я почувствовал себя глупо из-за того, что пытался сдержать свое обещание. Логично ли придерживаться соглашения, которое уже нарушено обеими сторонами? Если бы я был безответственным и глупым — кому какая разница? Нет причин избегать безрассудства, нет причин не быть глупым. Я безрадостно усмехнулся сам себе, все еще задыхаясь. Безрассудство в Форксе — безнадежная задача. Черный юмор отвлек меня и облегчил боль. Дыхание стало выравниваться, и я смог откинуться на спинку сидения. Несмотря на то, что сегодня было холодно, лоб был влажным от пота. Я сосредоточился на своей безнадежной задаче удержать себя от погружения в мучительные воспоминания. Быть безрассудным в Форксе — это требовало большой изобретательности, — возможно, большей, на которую я был способен. Но мне хотелось найти какой-то выход... Мне могло бы стать лучше, если бы я перестал твердо придерживаться разорванного соглашения. Если бы я тоже стал клятвопреступником. Но как я могу перестать выполнять свою часть сделки в этом безопасном маленьком городке? Конечно, Форкс не всегда был таким безобидным, но сейчас казалось, что он был таким всегда. Скучным и безопасным. Я долго смотрел сквозь ветровое стекло, мысли текли неторопливо — кажется, я не смогу направить эти мысли в другое русло. Я выключил мотор, который жалобно взревел после того, как столько времени проработал вхолостую, и вышел под моросящий дождь. Холодный дождь просочился через волосы и стек по щекам, как освежающие слезы. Это помогло мне прийти в себя. Я вытер глаза и безучастно осмотрелся. Через некоторое время я определил, где нахожусь. Мой пикап был припаркован посередине северного проулка Рассел Авеню. Я стоял перед домом Чини — мои колеса блокировали их подъездную дорожку — и напротив улицы, где жили Марксы. Знаю, что должен убрать свой пикап с дорожки, а затем ехать домой. Нельзя было блуждать вот так, растерянно и бездумно, будучи угрозой на дорогах Форкса. Кроме того, вскоре меня кто-нибудь может заметить и заложить Хэнку. Как только я сделал глубокий вдох и приготовился ехать, что-то во дворе Марксов привлекло мой взгляд — это был большой кусок картона, прислоненный к почтовому ящику; надпись была сделана наспех, от руки, черными буквами. Это была судьба. Совпадение? Что бы это значило? Не знаю, но глупо было бы считать чем-то судьбоносным сломанные мотоциклы, ржавеющие на переднем дворе Марксов, возле написанного от руки плаката: «Продам, в этом состоянии». Будто они служили какой-то высшей цели, валяясь здесь как раз тогда, когда были мне нужны. Ну, может, это и не судьба. Наверное, здесь существует достаточно способов, чтобы быть безрассудным, — а у меня только сейчас открылись глаза, чтобы их увидеть. Безрассудно и глупо. Это были два любимых словечка Хэнка, которыми он характеризовал мотоциклы. В работе Хэнка отсутствовали многие обязанности копов из больших городов, но его всегда вызывали разбираться с дорожными происшествиями. На длинном непросохшем участке извилистой дороги, проходящей через лес — сплошные крутые повороты — не было недостатка в происшествиях такого рода. Но, даже учитывая огромных придурков-дальнобойщиков, пролетающих повороты на всем ходу, большинство людей выживало. Исключением из этих правил были мотоциклы; Хэнк видел слишком много жертв, преимущественно детей, разбившихся на скоростной трассе. Перед тем, как мне исполнилось десять лет, он взял с меня обещание, что я никогда не буду ездить на мотоцикле. Даже в этом возрасте я не задумывался перед тем, как что-то пообещать. Кто хотел бы ездить на мотоцикле здесь? Все равно что принимать ванну на скорости 60 миль в час. Как много обещаний я сдержал... Сейчас ко всем ним я относился одинаково. Я хотел быть безрассудным и глупым, я хотел нарушать обещания. Зачем останавливаться на одном? До этого было совсем недалеко. Я прошлепал под дождем к входной двери Маркса и позвонил. Один из малышей Маркса, тот, который помладше, открыл мне дверь. Я не помнил его имени. Его рыжеволосая голова доходила как раз до моего плеча. Для него не было проблемой вспомнить мое имя. — Коннор Андерсон? — спросил он удивленно. — Сколько ты хочешь за байки? — выпалил я, судорожно указывая через плечо на табличку с предложением о продаже. — Ты серьезно? — спросил он. — Естественно. — Они ж не рабочие. Я нетерпеливо вздохнул — это было понятно из объявления. — Сколько? — Ну, если действительно хочешь, то забирай так. Мама говорила папе оттащить их к дороге, чтобы их забрали вместе с мусором. Я снова посмотрел на мотоциклы и заметил, что они лежали на куче срезанных сухих веток. — Ты уверен? — Уверен. Хочешь, спроси ее. Наверное, лучше не вовлекать в это дело взрослых, которые могут упомянуть об этом Хэнку. — Нет, я верю тебе. — Хочешь, я тебе помогу? — предложил он. — Они тяжеловаты. — Да, спасибо. В общем-то, мне нужен только один... — Может, тебе было бы лучше взять оба? — сказал паренек. — Ты мог бы использовать некоторые детали. Он вышел со мной под ливень и помог мне загрузить оба тяжеленных байка в кузов. Мне показалось, что он безумно счастлив отделаться от них, так что я решил не спорить. — Кстати, а что ты собираешься с ними делать? — спросил он. — Они уже несколько лет не на ходу. — Придумаю что-нибудь, — пожал я плечами. Мой минутный порыв не включал в себя тактический план. — Может, отвезу их к Доулингу. Он фыркнул. — Доулинг возьмет с тебя за их ремонт больше, чем они стоили, когда еще ездили. Я ничего не мог на это ответить. Джон Доулинг заслужил такую репутацию из-за своих расценок; никто не обращался к нему иначе, чем по необходимости. Большинство предпочитало ехать в Порт-Анжелес, если их машина еще была на это способна. В этом смысле мне повезло: когда Хэнк подарил мне мой древний пикап, я волновался, что не смогу себе позволить поддерживать его на ходу. Но у меня не было с ним проблем, если не обращать внимания на оглушительно ревущий мотор и возможность разгоняться максимум до 55 миль в час. Маркус Блэк поддерживал его в хорошей форме, когда он принадлежал его отцу, Карлу... Озарение пронзило меня, как вспышка молнии, — что было вполне возможно, учитывая бурю. — Знаешь, думаю, все будет в порядке. Я знаю тут кое-кого, кто собирает машины. — О, ну тогда хорошо, — он облегченно улыбнулся. Он помахал мне, все еще улыбаясь, когда я отъезжал. Какой дружелюбный паренек. Теперь я ехал быстро и целеустремленно, спеша добраться до дома прежде, чем появится хотя бы малейший шанс на возвращение Хэнка, даже в том несчастливом случае, если он уйдет с работы пораньше. Я пронесся по дому к телефону, зажав ключи в руке. — Пожалуйста, шефа Андерсона, — сказал я, когда его зам снял трубку. — Это Коннор. — О, привет, Коннор, — приветливо сказал Стив. — Сейчас я его позову. Я подождал. — Что случилось, Коннор? — требовательно спросил Хэнк, как только взял трубку. — Я что, тебе на работу звоню только в чрезвычайных ситуациях? Он немного помолчал. — Раньше ты никогда так не делал. Что-то случилось? — Нет. Мне нужно знать, как проехать к дому Блэков — я не уверен, что правильно помню дорогу. Хочу встретиться с Маркусом. Не видел его уже несколько месяцев. Когда Хэнк заговорил, его голос звучал счастливее. — Это замечательная идея, Конни! У тебя есть ручка? Его объяснения были очень простыми. Я заверил его, что буду к обеду, хотя он и пытался уговорить меня не спешить. Он хотел, чтобы я хорошо провела время в Ла-Пуше, но я-то ехал туда не за этим. Так что, именно для того, чтобы уложиться в срок, я ехал слишком быстро по темно-штормовым улицам прочь из города. Я надеялся, что застану Маркуса одного. Карл вполне мог бы выдать меня, если бы узнал, зачем я приехал. В дороге я беспокоился о том, как Карл будет вести себя со мной. Он мог быть слишком внимательным. Без сомнения, Карл думал, что это самое лучшее, что он может для меня сделать. Но его расположение ко мне, утешение только напоминало о том, что я не хотел вспоминать, потому что не мог этого вынести. Только не сегодня, молил я про себя. У меня уже просто не было сил. Я узнал дом Блэков, маленький деревянный с узкими окнами; он был выкрашен в тускло-красный цвет, и это делало его похожим на небольшой сарай. Маркус высунул голову из окна, прежде чем я вышел из машины. Не сомневаюсь, что знакомый шум мотора предупредил его о моем приезде. Маркус был очень рад, когда Хэнк купил машину Карла для меня; так он избежал необходимости ездить на ней, когда вырастет. Мне очень нравилась моя машинка, но, кажется, Маркус считал ограничение по скорости недостатком. Он встретил меня на полпути к дому. — Коннор! — он широко и восторженно улыбнулся мне, блеск зубов разительно контрастировал с глубоким красновато-коричневым цветом его кожи. Раньше я не обращал внимания на его волосы, обычно он их собирал в хвост. Теперь они ниспадали черной атласной завесой, обрамляя широкое лицо. Маркус подрос за последние восемь месяцев. Он уже прошел тот этап, когда детские мышцы укрепляются и становятся мускулатурой долговязого подростка; сухожилия и вены выступали над красно-коричневой кожей его рук и предплечий. Его лицо было таким же симпатичным, каким я его запомнил, но тоже стало тверже — скулы заострились, челюсть стала квадратной, детская округлость исчезла. Глаза остались такими же притягательными и разными по цвету. — Привет, Коннор! — Я ощутил необычный всплеск энтузиазма в его улыбке. И обнаружил, что рад его видеть. Это меня удивило. Я улыбнулся ему в ответ — и что-то произошло, будто с тихим щелчком совпали пазлы. Я забыл, как сильно мне на самом деле нравился Маркус Блэк. Он остановился за несколько футов от меня, и я удивленно взглянул на него, запрокинув голову, подставляя лицо дождю. — Ты снова вырос! — обвинил я его, одновременно поражаясь. Он засмеялся, его улыбка стала просто невероятно широкой. — Шесть футов, пять дюймов, — удовлетворенно заявил он. Его голос стал глубже, но в нем остались хрипловатые нотки, которые я помнил. — Это когда-нибудь прекратится? — я недоверчиво покачал головой. — Ну ты и высоченный! — Но все еще тощий, — он скорчил рожицу. — Заходи, ты сейчас весь промокнешь. Он шел впереди, встряхивая волосы большой ладонью. Потом достал из кармана резинку и завязал их в пучок. — Эй, пап! — позвал он и наклонился, чтобы пройти в дверь. — Смотри, кто пришел! Карл был в небольшой квадратной гостиной, с книжкой в руках. Он положил книгу на колени и покатил вперед, увидев меня. — О, кто бы мог подумать! Рад видеть тебя, Коннор! Мы обменялись рукопожатиями. Моя рука почти исчезла в его широкой ладони. — С чем пожаловал? Хэнк в порядке? — Абсолютно. Мне просто захотелось встретиться с Маркусом — мы не виделись сто лет. При этих словах глаза Маркуса блеснули. Он так широко улыбнулся, что, казалось, у него должны были бы заболеть щеки. — Ты останешься на обед? — Карл горячо желал, чтобы я остался. — Нет, мне нужно накормить Хэнка, вы же знаете. — А я ему сейчас позвоню, — предложил Карл. — Мы всегда рады его видеть. Я засмеялся, пытаясь скрыть замешательство. — Мы же не в последний раз видимся. Я обещаю, что еще буду приезжать, да так часто, что еще надоем вам! — В конце концов, если Маркус сделает мне мотоцикл, кто-то же должен еще научить меня ездить на нем. Карл усмехнулся в ответ: — Ну ладно, тогда в другой раз. — Ну что, Коннор, чем бы ты хотел заняться? — спросил Маркус. — Чем угодно. Что ты делал перед тем, как я прервал тебя? — Мне было удивительно хорошо здесь. Я смутно помнил этот дом. Здесь не было болезненных воспоминаний недавнего прошлого. Маркус задумался. — Близится завершение моей работы по сборке машины, но мы можем заняться чем-нибудь другим... — Нет, это самое оно! — прервал я его. — Я с удовольствием посмотрю на твою машину. — Окей, — сказал он неуверенно, — она в гараже. — Так даже лучше, — подумал я про себя и помахал Карлу: — Увидимся позже. Гараж скрывала от дома небольшая полоска леса и кустарника. Гаражом называлось сооружение из двух объединенных сараев-халуп с убранными внутренними перегородками. В этом убежище на двух черных колодах передо мной возвышалось нечто, выглядевшее как полностью собранный автомобиль. Наконец я узнал эмблему на решетке. — Что это за модель Фольксвагена? — спросил я. — Это старый Рэббит тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, классика. — Как идет работа? — Почти закончил, — бодро ответил он. Он понизил голос. — После того, как папа сделал мне классное предложение прошлой весной. — О! — сказал я. Казалось, он понял мое нежелание углубляться в детали. Я пытался не вспоминать прошлый май, выпускной бал. Отец подкупил Маркуса деньгами и деталями для машины, чтобы тот доставил мне определенное послание. Карл хотел, чтобы я оставался на безопасном расстоянии от некоторых людей, играющих важную роль в моей жизни. Как оказалось, в конце концов, его забота была излишней. На данный момент я был в абсолютной безопасности, ее было даже слишком много. Но я придумаю, как это изменить. — Маркус, а что ты знаешь о мотоциклах? — спросил я. Он пожал плечами. — Немного знаю. У Эмбри, моего друга, есть завалящий моцик. Иногда мы с ним возимся. А что? — Ну... — я сжал губы, задумавшись. Я не был уверен в его способности хранить молчание, но других вариантов у меня не было. — Недавно я приобрел пару байков, они не в лучшей форме. Было бы здорово, если бы ты их отремонтировал. — Круто! — Кажется, он действительно обрадовался этой возможности, даже как-то ожил. — Я попробую. Я поднял палец, привлекая его внимание, и объяснил. — Дело вот в чем. Хэнк не одобряет мотоциклы. Честное слово, он просто умрет, если узнает об этом. Так что, ничего не говори Карлу. — Конечно-конечно, — улыбнулся Маркус. — Я понял. — Я тебе заплачу, — продолжал я. Это его задело. — Нет. Я просто хочу помочь. Не нужно мне платить. — Ну... тогда, как насчет обмена? — Эта мысль пришла мне в голову только что, но выглядела довольно разумно. Мне все равно нужен только один байк, а, кроме того, мне еще нужно научиться на нем ездить. — Что если мы сделаем так: я отдаю тебе второй байк, а ты меня учишь на нем кататься? — Здорово! — он сказал это слово так, будто там была двойная буква «о». — Погоди-ка, а это вообще законно? У тебя когда день рождения? — Ты его пропустил, — поддразнивая меня, он округлил глаза в шутливом возмущении, — Мне шестнадцать. — Ну, раньше твой возраст тебя не останавливал, — пробормотал я, — Прости, что пропустил твой день рождения. — Об этом не волнуйся. Я тоже пропустил твой. Тебе сколько, сорок? Я прыснул: — Где-то так. — Надо закатить вечеринку, да и отметить их разом. — Это звучит как приглашение на свидание. Его глаза блеснули при этом слове. Мне нужно было как-то укротить свой энтузиазм, прежде чем меня окончательно занесет; просто слишком давно я не чувствовал себя так легко и оживленно. Из-за того, что я редко испытывал эти чувства, мне было сложно ими управлять. — Может быть, когда будут готовы байки — это будут наши подарки друг другу? — добавил я. — Договорились. Когда ты их привезешь? Я смущенно прикусил губу и признался: — Они у меня в грузовике. — Великолепно. — Кажется, он действительно так думал. — А что если Карл их увидит, когда мы будем их переносить? Он подмигнул мне: — А мы сделаем по-умному. Мы непринужденно двигались на восток, держась за деревьями, когда нас можно было увидеть из окон, и создавая видимость обычной прогулки. Маркус быстро выгрузил байки из кузова и отвел их к кустарнику, где его ждал я. Выглядело так, будто для него это было плевое дело — а я ведь помнил, что байки очень, очень тяжелые. — Маркус… Ты качок! Когда успел? — не сдержался я, когда он подходил. — Я расту, Коннор, — усмехнулся он, явно довольный таким комплиментом. — Они еще не так уж и плохи, — приценился Маркус, когда мы укрылись за деревьями, — Вот этот я точно смогу починить — я уже исправлял такие поломки; это старый Харлей Спринт. — Ну тогда он твой. — Ты уверен? — Абсолютно. — На них придется раскошелиться, — сказал он, хмуро глядя на черный металл, — для начала нам нужно будет накопить денег на некоторые детали. — Не мы, — не согласился я. — Уж если ты ремонтируешь их бесплатно, то за детали заплачу я. — Ну, не знаю... — пробормотал он. — У меня есть немного денег в копилке — ну, ты знаешь, на колледж. — Колледж, колледж, — подумал я про себя. Того, что было отложено, не хватило бы на что-то стоящее — а, кроме того, я ни за что не собирался уезжать из Фокса. Так какая разница, если я немножко отсыплю из копилки? Маркус просто кивнул. Для него это прозвучало абсолютно логично. Пока мы крались обратно в самодельный гараж, я разглядывал того, с кем мне так повезло. Только подросток мог согласиться на это: не ставя в известность обоих родителей, отремонтировать средство передвижения повышенной опасности при помощи отложенных на мое образование денег. Он не видел в этом ничего неправильного. Маркус был просто даром небес.