Болезнь боксёров

Я плачу, Олег, я плачу...

Олега замутило. Сильная головная боль, словно лезвие, пронзила мозг, выворачивала его наизнанку, заставляла пульс набатом звучать в ушах, отключала зрение и понимание происходящего вокруг. Медсестра быстро заметила неладное и, подхватив того под локоть, поставила на ноги и наклонила к близ стоящей раковине. Волкова затошнило желчью — едкой, разъедающей рот, наполовину состоящей из медикаментов. Боль, как волны при отливе, шажках отступала, позволяя прийти в сознание, позволяя ощущать мир вокруг себя. Оглянувшись, он увидел, что все замерли на месте с абсолютно разными эмоциями: Софа смотрела с подозрением и готовностью к чему либо, Вадим с плохо скрываемым напряжением и взволнованностью, Рубинштейн наблюдал оценивающе, словно за лабораторной крысой, а на лице Разумовского был ужас. На последнего было смотреть страннее всего — не так давно ставший высокомерным нуворишем, говорящим лишь о себе, своих проектах и мировоззрении, в чем был необычный шарм, сейчас был куда более похож на ещё забитого детдомовца, не умевшего ни драться, ни защищаться от нападок сверстников. И это… Делало ситуацию ещё хуже. Как бы не было приятно посмотреть на прежнего Серёжу — всклоченного, нервного, но очаровательно нежного, конкретно сейчас хотелось, чтобы все вокруг были… Привычными. Такими, с какими он жил последние года, такими, чтобы можно было не замечать проблемы, такими, чтобы не ощущать себя на смертном одре. Первым из состояния статуи выходит Вадим, и рывком подходит к Разумовскому, поворачивая того на себя, скрывая полную картину от взгляда Олега. Грубый, злобный тон, который, словно тончайшей нитью, пронизан отчаянием: — Какая ещё опека, ты с дуба рухнул? Вы уже пять лет не общались, а я всё это время с ним был! Ты хоть понимаешь, кто он мне? Сергей в эту же секунду выравнивается, собирает свой образ заново и, гордо поравнявшись, с напором проговорил: — То же можно и у тебя спросить: ты понимаешь, кто он мне? Я с ним общаюсь двадцать два года. Двадцать два. Он мне семья, а я ему. А ты кто? Сослуживец? И всё? Дракона в тот же момент бросило в жар, холод и обратно. Свело судорогой ненависти, отвращения к напыщенной фигуре, вывернуло, вытряхнув все эмоции наружу и так же быстро вернуло всё на место. Вдох. Выдох. Вдох. Да пошёл он. Мускулистая рука хватает шиворот чужой рубашки и Костров стремительно выводит того из палаты — подальше от чужих глаз, от родных глаз. Грубые пальцы касаются нежной кожи и Разумовский морщится, но позволяет вывести себя из помещения, здесь он согласен — некоторым смотреть на это точно не стоит. Лучше всегда сокращать количество свидетелей. Как только белая дверь громко захлопнулась, Сергей чертыхнулся, освобождаясь от хватки. Шаг назад, второй, лёгким движением руки поправляет волосы, а руку прячет в кармане, лишь кончиками пальцев касаясь приятного холода металла. Вадим, что со стороны кажется угрожающим, хрустит шеей и пальцами, на деле пытаясь себя успокоить. Опять вдох. Опять выдох. Прохлада коридора помогает держать себя в руках. Начинает медленно, хоть и явно раздражённо: — Я, может быть, Олегу и просто сослуживец, но он мне — нет. И тебя это не касается, — хочется наговорить многое: как он ему важен, как он ему дорог, как он любим им. Но всё это не для чужих ушей, не для чужих мозгов. Да даже не для его мозгов. Странно — слишком, слишком сильно он расчувствовался, хотя с какой-то стороны это и понятно — жизнь сделала слишком крутой поворот, и от этого страшно. С другой стороны — Вадим родился, рос и по сей день живёт в пекле, любит его и больше не должен о чем либо переживать. И всё же у Олега, которого Вадик раньше хотел подмять под себя, получилось подмять его — Дракона. И это очень интересно, хорошо и также страшно — страшно, что есть хоть один человек, которому он не сможет спокойно выстрелить в голову по необходимости. Ещё страшнее, что он вообще не сможет выстрелить в него, Волкова. С другой стороны это, наконец-то, делает из него нормального человека — с чувствами, слабостями перед кем-то, с переживаниями. Из мыслей выводит мерзковатый голос: — ой ой, он ему не просто сослуживец! Да ты ему даже лечение обеспечить не сможешь. А я смогу. Лучшее. Так что будь добр, не мешай нам. Думаю Олег потом скажет тебе спасибо, за то, что не решался под ногами, — вот здесь эта высокомерная тварь переступила границу. Следующие секунды могли быть предсказуемы — замах, удар и осевшее на пол бессознательное тело. Но получилось иначе. Костяшки встретились с деревом двери, из-за которой вышла Софа, подпрыгнув от шума удара. — Так! Мужчины! Хватит ругаться так громко, тем более здесь! Кулаки чешутся — так и чешите на улице! Так же резко, как она выскочила из палаты, захлопнула дверь за собой. Разумовский и Костров опять остались наедине, напряжение искрило между ними так, что было ощутимо физически и, опять же, очевидный исход, снова не произошёл — дверь, гораздо медленнее, открылась заново и перед ними предстал Рубинштейн, учтиво, вежливо говоря с Драконом, при этом ехидно глядя на Сергея: — На опекунство будете оформлять позже, список необходимых документов на администрации можно взять. Вадим, вас Олег зовёт, пойдёмте. — Я тоже пойду! — воскликнул Разумовский. — А вы слушать внимательно поучитесь, — сказал Вениамин, запуская Кострова, захлопывая дверь перед длинным носом нувориша. В палате уже был наведён порядок — постель по линеечке, форточка приоткрыта, минимальных вещей не было ни на одной поверхности. Могло бы показаться, будто здесь никто и не живёт, но Олег, что непривычно для него, сгорбившись сидел на стуле, упирая локти в колени, а лицо скрывая в ладонях. Волков сам по себе казался непривычным, вообще во всём. Казался неизведанным — всё же встретились он впервые на контрактах, так что в спецназе что-то он да повидал, был, конечно, всё равно зелёным, но смерти и бесчинств не страшился, лишь к предательствам относился с брезгливостью и сторонился «кукушек» как чумы. Но Вадим, всё же, оказался умнее прочих — сначала сблизился, а Олег, по своей удивительно доверчивой натуре, был готов продолжать общение с «кукушкой». Волков поднял лицо с рук, волнительно смотря на Вадика. Сейчас действительно тяжело что-то сказать — язык заплетается, а мысли бегут из головы, словно тараканы — ни поймать. Опускает ладони, располагая предплечья параллельно полу и говорит: — Вадим, не стоит… Не стоит, — он отводит взгляд, не может на него смотреть не сейчас. Врач и медсестра тихонько выходят, не прерывая беседу. Видя вопросительный взгляд, Олег через силу продолжает: — не оформляй на меня… — на последнее слово не хватает сил. Моральных. Но, после глубокого вдоха приходится договаривать: — опеку. Не надо, правда. Это не то, на что тебе стоит потратить время и деньги, правда. Я уверен, что у тебя будет чем заняться, вместо выхаживания отсталого, — усмехается с надрывом и снова отводит глаза. Он действительно не понимает, когда стал такой нюней. А потому собирается прямо сейчас пойти и сказать Разумовскому то же самое, уехать на старую квартиру от государства и выпить. Провести последний месяц с чистым разумом, а потом… Как получится. Как получится — завуалированная версия того, что он либо полезет в первую же возможную драку с «Муслимами», либо вколет себе любую подвернувшуюся под руку дрянь, либо просто выйдет в окно. Как получится — потому что признаться самому себе, что ты так слаб, что сдаёшься без боя, что совершишь ту слабость, которую всегда презирал, что не можешь даже думать о том, что выживешь. Потому что удача, чутьё, шестое чувство тихо нашептывает неизбежную беду. Нашептывает первый раз. Когда он был в дурацком костюме в клетке, а на него бежал предавший заказчик с бензопилой, Волков всё равно не чувствовал этой нити смерти, что сейчас опутывает его по рукам и ногам. Поэтому какой смысл верить в выздоровление? Он всё же подрывается с места. Голова кружится с невиданной силой, в глазах темнеет, а ноги слегка подгибаются — что за напасть! Но он упорно, по памяти, идёт. Пройти вслепую удаётся лишь пару шагов. Вадим наконец отмирает, полностью осознавая, но абсолютно не понимая слов Олега. Не понимает, почему он не принимает его помощи, лечения. Не понимает, пока тот не идет к двери. Двери, за которой стоит рыжая сука, которая портит ему сейчас жизнь. Конечно, можно было догадаться, что Волков, который всю жизнь лелеял и взращивал свою любовь к этому, а потом с ним рассорился, сейчас бы точно захотел вернуться, в такой удобный момент. И у Дракона нет ни единого основания того удерживать, осуждать или злиться на него. Нет ни единого основания, кроме одного — Олег редкий случай, который смог его приручить, а как говорится в хорошей сказке: «мы в ответе за тех, кого приручили». Дракон чувствует, как новоприобретенное, зыблемое счастье утекает сквозь пальцы и, в попытке его удержать — и счастье, и Олега, который этим счастьем является, он, лишь слегка умоляюще, но, всё же, скорее зло, тихо произнёс: — Олег. Если ты хочешь вернуться к Разумовскому, то так и скажи. Не надо тянуть кота за шарики. Волков сразу же оборачивается, ошеломлëнно смотря на Вадима. Он это правда сейчас услышал? Это что, ревность? От последнего, заданного себе же, вопроса, вырывается нервный смешок. Глупость. Только эту глупость нужно срочно исправлять — они всё же не в фильме, где весь сюжет получился из-за отсутствия простого диалога. — Когда я говорю, что не надо меня лечить — я именно это и имею в виду. И, пока Дракон не успел сделать ещё какой-нибудь абсурдный вывод, Олег всё же выходит в коридор: — Серый… — вроде второй раз говорит, а страшно также, как в первый, — не оформляй опеку. Я не хочу, чтобы вы, — последнее слово ярко выделяет, чтобы не нарваться на те же грабли, — на меня своё время тратили. Инвалид тебе дома ни к чему. То же промедление — попытки осознания сказанного. В этот же момент Софа приходит с его, Олега, вещами, а Вадим, всё ещё ошеломлëнный, на негнущихся ногах выходит из палаты. Белая дверь захлопывается. Разумовский мелко трясется, не в силах совладать с собой. У него всё утекает из рук, он теряет контроль над ситуацией, он ничего не может сделать. Непонятная неодолимая злоба захлестывает его с головой, а из горла неконтролируемо вырывается выкрик: — Да какое ты имеешь право! — горло слегка саднит от возгласа. Олег, в этот момент опирающейся спиной на дверь, открывает ту, чтобы поставить точку в этом коротком, но не менее неприятном разговоре: — На свою жизнь я права пока имею. Глядя на белое дерево Сергей разворачивается и длинноного шагает прочь.