Ласточки | Дети перемен

Белый свет ярко обжигал глаза. Наташа прикрыла солнце на небе своей ладошкой и прищурилась. Вдали виделось озеро, блики на воде играли сами с собой, переливались. Воздух наполнял аромат живых цветов. Музыка – тихая, нежная мелодия, словно самого сердца – сопровождала каждое мгновение. Свадебное платье, лёгкое, как утренний туман, струилось по её телу, подобно водопаду из белого шёлка. Гости – не толпа незнакомцев, а самые близкие люди, друзья и родные, улыбались ей, поздравляя, их лица светились. Её жених, лицо которого всё ещё оставалось скрыто в тумане сна, стоял рядом, его рука нежно, но крепко сжимала её ладонь. Ласточкина чувствовала его тепло, его силу, его любовь. В её сердце разливалось спокойствие и безграничное счастье. Никаких тревог, никаких сомнений, только полное принятие и безмятежность. Внезапно, как будто кто-то переключил сценарий, заменив идиллическую картину на жуткий черно-белый фильм. Что-то тёмное, чёрное, словно живое существо, опустилось на голову Наташи, окутав её с головой. Это была не просто ткань, а нечто тягучее, липкое, напоминающее одновременно тюль и паутину. Наташа инстинктивно попыталась стянуть это с себя, но её руки, словно скованные невидимыми цепями, не слушались. Она резко закрыла глаза, надеясь, что это всего лишь галлюцинация, но когда вновь открыла их, перед ней стояло только зеркало – холодное, бездушное свидетельство произошедшей метаморфозы. Вся прелесть свадебного дня, вся нежная красота исчезли бесследно, оставив только отражение, чужое и пугающее. Блондинка выдохнула и внимательно посмотрела в отражение. Она не верила своим глазам. Её прежнюю заменила фигура в облегающем чёрном платье из тяжёлого велюра, струящемся по полу. Руки были скрыты под тонкими, почти прозрачными чёрными перчатками. А на голове, плотно прилегая, лежала чёрная фата, лишая её лицо крупицы света. Она зажмурилась вновь, убеждая себя, что это иллюзия. Помутнение. Только что же все было иначе. Однако, когда она снова открыла глаза все стало хуже. Зеркало исчезло, растворилось, как мираж в пустыне. Вокруг расстилалась другая, чужая реальность. Вместо озера – асфальт, вместо лужайки – грязь после дождя. Свадьба проходила в Доме Культуры, стены которого облуплялись, а люстры скрипели. Воздух наполнял запах дешевого советского парфюма и чего-то еще – возможно, перегара и усталости. Вместо легкой и нежной музыки – фонограмма популярной в то время группы, звучащая из магнитофона, местами хрипящая и заедающая. На столах – простые закуски, салат "Оливье" и бутерброды с колбасой — символы скудной, непривлекательной жизни. Жениха рядом не было. Пустота. Его отсутствие – ещё более пугающий знак, чем всё остальное, внезапно появившееся перед ней. В центре этого унылого зала, посреди обшарпанных столов, стоял чёрный гроб из полированного дерева – простой, без украшений, только безмолвная угроза, тяжёлая и неотвратимая. Кто-то лежал внутри него. И тогда, наконец, Наташа проснулась. Проснулась с криком, с учащённым дыханием, с дрожью в теле. Слеза, горячая и горькая, скатилась по её щеке. Она обняла себя, дрожащая, сидя на кровати, чувствуя, как медленно отступает ужас сна. Это был лишь сон, кошмар, но тревога, поселившаяся в её душе, не спешила покидать её. Напротив, она усиливалась, проникая всё глубже, оставляя за собой чувство безысходности и непонятного страха. Что это всё значило? Зачем ей приснился этот кошмар? Это было первое утро после той самой встречи. Первое утро после встречи с Петром Карасевым. Его начало уже не предвещало ничего хорошего. Заправив постель, Наташа Ласточкина, натягивая тапочки на окоченевшие ноги, боль в которых напоминала о преследовании, заставившем её мчаться изо всех сил по ночным улицам, направилась в ванную. Загрязнённое зеркало, покрытое какими-то непонятными пятнами, словно предвещало продолжение ночного кошмара. Паника, посетившая её накануне, всё ещё витала в воздухе, легкой, едва уловимой тенью. Встряхнув головой, она собрала непослушные волосы в низкий хвост, и холодная вода, окатившая лицо, на мгновение отрезвила, смыв остатки ночных видений. Но холодная вода не смогла смыть главного – новый, тревожный образ Петра Карасева, который теперь, словно незваный гость, поселился в её мыслях. Кто он на самом деле? Всё, что она знала о нём, было лишь маской, тщательно скрывающей сущность жестокого бандита, хладнокровного убийцы? Он ли это? Всё! Хватит о нем думать! Она отбрасывала навязчивые мысли, как надоедливых насекомых. Но это было не так просто. Его знакомое лицо, его добрые глаза, его радушная улыбка всё это внезапно приобрело совершенно иное значение, вызывая неописуемый страх. Оставалось лишь надеяться, что она больше не встретится с ним при тех же обстоятельствах, но его близкое соседство было очень не кстати. Они могли встретиться буквально на лестничной площадке, в магазине, во дворе. А ещё он мог запросто оказаться у неё дома, через маму, считавшую его примерным мальчиком. Как много вариантов и ни единого решения образовавшейся проблемы. — Наташенька, всё хорошо? — нежный голос матери из-за двери прервал поток её мрачных мыслей. — Да, — короткий ответ, имитировал внешнее спокойствие. Внутри же бушевал ураган. Завтрак был почти безмолвным. Аппетит пропал. Есть совсем не хотелось. Наташа делала это машинально, будто следовала алгоритму, выработанному до рефлекса за все годы жизни. — Ты вчера поздновато пришла, — начала мама осторожно. Она заботливо посмотрела на дочь, пытаясь понять, о чем та думает. Что-то выдавало беспокойство, материнское сердце никогда не обманывалось. Старое кухонное радио возвращало в атмосферу 80-х, вновь и вновь проигрывая хиты тех лет – мелодии, которые когда-то были символом надежды и беззаботности, а теперь казались лишь печальным фоном для её тревог. Наташа проглотила кусочек бутерброда и подняла глаза на маму. — Задержались у Иришки, — она попыталась произнести это максимально правдоподобно, чтобы остаться без дополнительных вопросов. Мама кивнула, не говоря ни слова, и отправилась мыть посуду. Воздух наполнился шумом воды и тишиной, тяжёлой, неловкой, полная невысказанных тревог. В дверь вдруг позвонили. Для гостей было слишком рано. Странно. Наташа с осторожностью посмотрела на реакцию матери, и, сделав вывод, что она не услышала звонка, бесшумно поднялась с места. Сердце бешено заколотилось в груди. Это мог быть Петр или кто-то из его бандитов, что вчера гнались за ней, подобно хищникам. Холодный пот выступил на лбу. Ей страшно было представить даже, что кто-то из них мог вернуться за расплатой за увиденное. Вчерашняя сцена до сих пор перед глазами: короткий звук выстрела пистолета, взгляд, устремленный в никуда, а затем короткий разговор и побег. Свидетели не нужны никому. На мысках пальцев преодолев расстояние до двери, Наташа аккуратно заглянула в дверной глазок, стараясь не выдать своего движения за дверью. Дыхание участилось. Но это был не Петр. Это не был кто-то из его бандитов. Это был Юра, младший брат Пети. На мгновение ее охватило облегчение, но тут же сменилось подозрением. Вдруг Петр уговорил его выманить из дома девушку? Заставил? Ласточкина порывалась расправиться с замком, но в последний момент замерла, руки дрогнули. Что, если за углом уже ждут, готовые схватить ее, как только она выйдет? Волнение разрослось ядовитым сорняком по всему телу. Пересохшее горло. Ладони вспотели. Ласточкина обернулась, смотря на дверной проем кухни. Девушка сейчас боялась больше за мать, чем за саму себя. Она не хотела представлять, как разбираются сейчас с лишними людьми и их родственниками, оказавшимися по случайности рядом в этот момент. Как безжалостно расправились с тем человеком. Решительно выдохнув, девушка отворила дверь. Настойчивый звонок не унимался, словно подгонял ее. Прятаться не было смысла, все равно найдут, дверь выломают, но сделают, что наметили сделать. Перед девушкой появился силуэт Юры. Под его глазами были большие мешки, словно он не спал вовсе. Щеки слегка краснее положенного. Это тот самый художник из дк, средний сын Флоры Борисовны. Может он тоже не так прост, как кажется? Интересно, что за парень был с ним в том парке? Наверняка тоже из этих, из банды, но почему тогда они тоже убегали? Странно, конечно, но мало ли, как у них устроено все? — Привет, — спокойно произнес парень, прерывая затянувшееся молчание, — чего не открывала? — он попытался как-то улыбнуться и сгладить ситуацию, но у него вышло криво и натянуто. — Ты что-то хотел? — чувствуя легкую дрожь, спросила девушка. Ватные ноги плохо держат ее. Сейчас она вновь становилась маленькой девочкой, испугавшейся чего-то опасного, чего-то, что вот-вот набросится на нее из темноты. Парень сразу почувствовал волнение, исходившее от соседки. — Поговорить, нам надо поговорить! — он поставил одну руку на пояс, а второй неловко причесал волосы. Нервничает. — О чем? — слишком резко. — Ты серьезно? — парень опешил. Ласточкина опустила голову, замявшись, затем она быстро пробежалась глазами по ботинкам соседа. Грязноватые, немного потертые. Мыс одного был испачкан в краске. В голове возник образ, как парень настойчиво оттирал эту кляксу, но так и не добился результата, оставил, смирился. Это было в его характере, кажется. А может, это кровь? О Пете она тоже думала хорошо, что из этого вышло? Она отшатнулась от этой мысли. — Мне в институт пора, давай я вещи захвачу и по дороге поговорим? — предложила девушка. Главное - вывести их планы подальше от матери. Если уж и он на стороне бандитов, то хотя бы она должна остаться в безопасности. Парень кивнул и показал указательным пальцем вниз, — Я тогда на лавочке у дома, ага? Собираться было тяжело. Каждое прикосновение к вещам отдавалось болью в сердце. Словно в последний раз видишь свой дом, свою комнату, свою маму. Наташа почувствовала, как по щеке предательски пробежала слеза. В последний ли? Смахнув ее и набрав в легкие воздуха, девушка закрыла глаза на мгновение, всего на мгновение, чтобы успокоиться. Этого достаточно. Нужно быть сильной. Захватив спрятанную от лишних глаз пачку сигарет и коробку спичек, она накинула черную кожаную (насчет подлинности кожи было много вопросов, купили ее на местном рынке) куртку. В коридоре Наташа окинула взглядом квартиру, стараясь запомнить ее в светлых тонах. — Уходишь уже? А доесть? — вытирая руки полотенцем, спросила мама. Она появилась внезапно, как и всегда это делала, — Ты чего? — Все нормально, просто пора уже, опаздываю, — сделав вид, что спешит, Ласточкина накинула ботинки. Однако, не вышла за дверь. Она ещё раз взглянула в глаза мамы, пытаясь найти там безопасность, уверенность. — Наташ, все хорошо? — обеспокоилась женщина. Валентина Игоревна перекинула полотенце через плечо и поставила руки по бокам, будто пытаясь прочитать мысли дочери. — Да да, мне пора, — Наташа аккуратно открыла дверь и вскоре уже спускалась по лестнице. Каждая ступенька отдавалась ударом в висках. На улице ее встретил недружественный ветер. Холодный, встрепавший волосы. На лавочке около подъезда сидел Юра. Один. Никого поблизости не наблюдалось. Пока что. Наташа осторожно подошла к нему. Все ее тело напряглось. Парень повернул голову в сторону соседки. Как-то фальшиво улыбнулся. Она увидела в его глазах... что? Сочувствие? Или жалость? — Пошли? — предложил робко он. Но Наташа не двигалась, словно окаменела. Она чувствовала, как внутри лишь растет страх, как ее ноги начинают понемногу дрожать. Она чувствовала, как внутри поднимается ледяная волна ужаса, как ее ноги начинают не просто дрожать – их бьет мелкая, противная дрожь, как при лихорадке. Все вокруг поплыло, звуки приглушились. В завершении этого внезапного приступа паники она закрывает руками лицо, пытаясь спрятаться от нахлынувшего страха, и ее охватывает истерика. Рыдания вырывались из груди, словно раненый зверь рвался на свободу. Тело била крупная дрожь, слезы жгли кожу. Юра замер, словно его ударило током. не зная, что пошло не так. Он увидел в ней себя самого, когда утром он не выдержал и расплакался, прижимаясь при этом к человеку, который и довел его до такого. Юра резко поднялся. Он подошел к девушке и неуверенно попытался обнять ее, думая, что с ним же это сработало? Может, и она успокоится, почувствует себя защищенной, увидит в нем хоть какую-то поддержку? — Нет! Не трогай меня! — внезапно, надрывно закричала Ласточкина. Ее сердце стучало, как сумасшедшее, барабаня в ушах. Слезы лились самопроизвольно, словно их кто-то выдавливал из нее силой, руки отталкивали парня. В голову лезли ужасные мысли, обрывки воспоминаний о вчерашней сцене, воображение рисовало страшные картины расправы. Ей казалось, что вокруг нее сжимается пространство, что она задыхается. — Наташ, успокойся! — попытался что-то сказать Юра, отступая на шаг назад. В его голосе звучало отчаяние. Он видел в ее раскрасневшихся глазах ужас и отчетливо понимал, что его вызвало. Наташа продолжала плакать и отбиваться, словно отбивалась от смерти, ее сумка соскользнула с плеча и упала на асфальт с глухим стуком, но она этого даже не заметила. Паника. Страх. Только сейчас она смогла наконец-то не сдерживать в себе этого, выпустить наружу весь этот скопившийся ужас, не бояться вопросов матери. Только сейчас она смогла до конца осознать, что видела вчера, что ее могли и до сих пор могут убить так же хладнокровно, не вздрогнув. Она не заметила и как дверь подъезда, около которой она стояла, вновь открылась, словно в замедленной съемке. Юра замер. Сзади Наташи вырисовался силуэт старшего брата - Пети. Юра похолодел. Он знал, что его брат далеко не глупый и сразу сообразит, почему эти двое оказались вместе. Карасев мельком взглянул на Юру. Затем он увидел, как соседка без остановки плачет, захлебываясь слезами, и истерично отталкивает Юру, который в этот момент уже и не пытался как-то дотронуться до нее, выглядя растерянным и испуганным. Она кричит что-то нечленораздельное, обрывки фраз о бандитах. В этот момент понял все. Те два парня в парке вчера - его брат и наверняка его этот мент-дружок. Петр не знал, что ему следует сделать. Что, черт возьми, он должен сделать? Он как-то машинально повторил все те же движения, что проделал с братом, словно надеясь, что это сработает и сейчас. Карасев сцепил руки на поясе девушки, в разы ниже его. Крепко прижал к себе, чувствуя, как сильно дрожит ее тело, и шепнул на ухо что-то вроде: Остановись! Хватит! Все хорошо. Ласточкина резко замолчала, словно ей перекрыли кислород. Она тяжело дышала. По реакции Юры, по его испуганному взгляду, поняла, что ей не показалось. Позади нее был он - Петр Карасев, так нагло обнимает ее и прижимает к себе. Все таки была права, Юрка с ним заодно. Истерика сменилась ледяным безразличием. Снова Ласточкина надела на себя маску. Она положила свои руки поверх рук мужчины и резко отдернула их от себя. От этого прикосновения по коже пробежал озноб, смешанный с отвращением и страхом. Затем развернулась, стараясь скрыть дрожь, и посмотрела прямо в глаза. В его серо-зеленые глаза, в которых плескалось что-то нечитаемое – то ли насмешка, то ли скрытая угроза. Цвет их напоминал морскую воду перед штормом. Петр заметил оставшуюся на щеке слезу, одинокую и предательскую. Так и не скатилась она по своей дорожке, застыла на полпути, словно пойманная в ловушку. Пальцы Карасева плавно смахнули ее, словно смахивали пылинку с дорогого предмета. Наташа лишь понаблюдала за этим, стараясь не двигаться, боясь спровоцировать его на что-то еще более непредсказуемое. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. — Чего ты хочешь? — спросила она, пытаясь сделать голос как можно увереннее, но вместо этого он прозвучал хрипло и дрожаще. Голос подвел ее, выдавая настоящий страх. Тот удивленно вскинул брови. На лбу появилось пару морщинок. — Я чего хочу? Это ты тут на весь двор раскричалась, — парировал Петр. Голос у него был низкий, с хрипотцой, пропитанный дымом. Он посмотрел на сумку из искусственной кожи, валяющуюся на асфальте. Рядом, под лавкой валялись разбитые бутылки пива. Поднял сумку, с интересом рассматривая и протянул соседке. — Твое, кажется. Девушка удивлено приняла свою вещь, ее пальцы судорожно вцепились в ручку. Когда она успела ее уронить? В голове зияла пустота. Помнила только липкий страх. Юра молчал сзади. Наташа вновь подняла глаза. — Вы хотите меня убить? — вопрос прогремел, как гром в ясном небе, нарушив тишину раннего утра. Петр сначала заметно задумался, нахмурившись, словно решая сложную задачу, а после рассмеялся. — Кому ты нужна, ласточка, — он поправил свою куртку, пропахшую никотином и дешевым одеколоном, и затем немного напрягся, словно принял какое-то важное решение, — Если ты никому ничего не скажешь, все будет, как надо, — это мужчина произнес уже шепотом, наклонившись к ней, чтобы брат не услышал. С ним будет отдельный разговор. А разобраться с его дружком, Карасев только рад будет, руки давно чесались. — Не называй меня так! — ткнула девушка в мужчину пальцем, а вцепилась в свою сумку, словно в спасательный круг, и, не сказав ни слова, быстро направилась в институт, спеша на туфлях. Это прозвище так непривычно отозвалось в мыслях, чуждо ей такое. Словно издевка над ее страхом. То есть, вчера он гнался за ней, а сегодня называет ее ласточкой? Говорит, что все хорошо? — Может тебя подвезти? Эй? — крикнул издалека Карасев, махнув рукой. Наташа проигнорировала это предложение, прибавив шаг, стараясь скорее покинуть этот проклятый двор. Занятия в институте проходили мимо девушки, словно через толстое стекло. Лекции по языкам и истории, которые раньше казались ей такими интересными, сейчас превратились в неразборчивый шум. Она сидела, уставившись в одну точку, и видела перед собой только серо-зеленые глаза Петра, его смех стоял в ушах. При этом внушал страх. Семинарское занятие она провела за последней партой, где ее не привыкли видеть даже самые отъявленные прогульщики. Ира Белова, с ярко накрашенными губами и задорным взглядом, обеспокоено наблюдала за подругой. Что-то произошло со вчерашнего дня, что-то страшное, но что? Ира чувствовала это каждой клеточкой своего тела. — Эй, ты в порядке? — допивая теплый, приторный компот из сухофруктов в столовой, Белова наконец-то решилась спросить, что же происходит. Она отставила стакан, звякнувший о шершавую поверхность стола. Ласточкина смотрела мимо, не сосредотачиваясь на еде, на подруге, на окружающем мире. Ее взгляд пролетал сквозь, как будто она пыталась увидеть что-то, что было скрыто от всех остальных. Она словно отсутствовала здесь, в этой столовой, в этом времени. — Эй! — Белова помахала рукой перед глазами Ласточкиной. Затем легонько толкнула ее в плечо. — Ай, — наконец отозвалась та, моргнув несколько раз, словно просыпаясь. — Что с тобой сегодня? — нахмурилась Ира, прищурившись и внимательно глядя в глаза подруге. — Да ничего, все обычно, — пробормотала Наташа, перемешивая остывший чай в немного заляпанном стакане, принадлежавшем старой столовой. Здесь до сих пор в некоторых уголках не убрали выцветшие красные знамена, а работники, с усталыми лицами и потухшими взглядами, будто не знали о переменах в государстве. Здесь застыло время. Здесь ещё существовал СССР, его призрачные остатки, напоминающие о прошлом. И Наташе казалось, что она застряла в своих страхах и воспоминаниях здесь вместе с ним. — Пошли ко мне сегодня после пар? Дома никого не будет, отец допоздна на работе, а мама вроде к бабушке собиралась, — предложила, искрясь, Ирина. Её темные волосы, слегка подпрыгивали от её эмоциональных жестов. Наташа посмотрела на подругу. Её лицо, оставалось невозмутимым, словно каменная маска, скрывающая бурю эмоций внутри. Она кивнула, едва заметно, соглашаясь на предложение подруги. В её глазах не было радости, лишь едва уловимая тень усталости и скрытой тревоги. *** Домой Наташа возвращалась засветло, старалась не обращать внимания на окружающих. Каждый шорох, каждый проезжающий автомобиль вызывали в ней чувство тревоги. Не хотелось больше попасть в западню. Ноги ныли от усталости, тело напряженно ожидало новой угрозы. Закурив в парке сигарету, из пачки, прихваченной из дома, девушка выдохнула тревогу, оставшуюся гадким напоминаем о сегодняшнем утреннем происшествии. В мыслях была надежда, что все это дурной сон, что сейчас она проснется, что не было никакого выстрела, наконец, что Петр Карасев хороший человек, как она о нем думала всего пару дней назад. Дома её встретил густой запах куриного супа и тяжелый, хриплый кашель, доносившийся из кухни. Мама уже дома. — Я дома, — тихо позвала она, снимая у двери грязные ботинки. Она прошла на кухню, стараясь ступать бесшумно, как будто опасалась спугнуть что-то хрупкое и ценное. Мать стояла у плиты, напевая старую песню, с задумчивым выражением лица. Она напевала беззвучно, двигая одними губами. — Как день в университете? — спросила Валентина Игоревна, прерываясь на кашель. Она прикрыла рот ладонью, её лицо слегка побледнело. — Заболела? — спросила Наташа, голос её был ровным, без всяких эмоций, словно она обсуждала погоду. Она придвинула деревянный стул к столу и села, опустив голову на сцепленные на столе руки. — Да что-то кашель мучает, — ответила мать, её голос был немного вялым. Она поставила перед Наташей тарелку, доверху наполненную ароматным куриным бульоном. Наташа заметила, что своя порция у матери была значительно меньше, а в кастрюльке оставался еще бульон, на ещё одну порцию. — Мам, ну ты опять? — Наташа сжала губы, хотя слова её были тихие, в них слышалась скрытая горечь. — Что? — мать притворно удивилась, — А, Наташенька, тебе кушать надо хорошо, учишься, голова должна работать! — Её глаза при этом были наполнены скрытой тревогой и любовью. Наташа закусила губу, сдерживая слезы. Она хотела поменять тарелки, но мать её остановила нежным жестом, почти заставляя Наташу начать еду. — Слышала у Нины Федоровны сын пропал куда-то, — начала Валентина Игоревна, — Жуть какая-то, никогда не уходил без предупреждения надолго, а вчера не пришел домой, она вся извелась уже! Ужас, ужас, — причитала женщина, неприлично шумно прихлебывая суп. Наташа молча ела суп, погруженная в свои мысли. Ее совсем не заботил сын соседки, найдется, не маленький же? Старше Наташи на два года. Убрав посуду, Наташа заперлась в своей маленькой комнатушке. Тишина казалась ей удушающей. Валентина Игоревна устало уселась на диван в зале, включив плохо работающий телевизор, чей слабый свет едва пробивался сквозь полумрак комнаты. Она лишь пыталась заглушить тишину и свой постоянный кашель. *** Запах жареного лука витал в воздухе, смешиваясь с ароматом старого дерева и пыли, характерным для уютного, но немного запущенного дома Флоры Борисовны. — О, Петька, вернулся, садись-ка кушать, — её голос был тёплым и приветливым, как весеннее солнце, радостно она встретила старшего сына. Его лицо было чем-то озабоченно, но он мигом скрыл это. За столом царила неловкая тишина. Юры не было дома. Русланчик, самый младший сын, с жадностью уплетает за обе щеки котлеты. Флора Борисовна, разрезая вилкой котлету, начала рассказывать о новостях с работы. — Ой, что сегодня на работе Нина Федоровна все переживала, — начала она, её голос был полон сочувствия. Её взгляд был направлен на Петра, который, словно застыв, смотрел в свою тарелку. — Что такое? — поинтересовался Пётр, его голос был ровным, но в нем слышалась скрытая тревога. Он не спешил есть, его руки лежали на столе, пальцы сцеплены в замок. Руслан, уже управившись со своей порцией, с любопытством наблюдал за ними. — Да сын ее, Мишка, не пришел вчера домой. Говорит, что никогда так не уходил, вообще наглеет, мать не бережет! Как бы не случилось чего! — её голос звучал всё более обеспокоенно. Пётр, не отрывая взгляда от тарелки, напрягся. На его висках выступила тонкая сеть вен, скулы напряглись. Но он промолчал, скрывая за каменным выражением лица тяжесть того, что знал. А что ему говорить? Что сын этой женщины больше не вернется? Карасев хорошо знал, кого Михалыч приказал закончить. Внезапно в его воображении возникла совсем другая картина. Он представил, что ему придётся убить свою соседку. Как он будет это делать. Этот образ, резкий и ужасный, пронзил его, вызвав в нём волну отвращения и холодного страха. — Мам, — он спешно прервал свои мысли, подняв взгляд, — А наша соседка, дочка у нее, Наташа, верно ведь? — Ну? А что? — Флора Борисовна, переключившись на новую тему, забыла о своих прежних тревогах. Её лицо расплылось в хитрой улыбке. — Она где учится? — Ой, дай Бог памяти, а в нашем институте, с языками что-то связанное, второй курс уже, быстро выросла, помню, как вы, будто вчера маленькие были, что ты, что Валина дочка, — Флора Борисовна, предаваясь воспоминаниям, с улыбкой рассказывала о Наташе, её голос был тёплым и сердечным, — Такая хорошая девочка! — Спасибо, — Пётр, оставляя свою почти нетронутую порцию для Русланчика, который с надеждой смотрел на него, поднялся из-за стола и направился в свою комнату. Тяжесть происходящего давила на него. Он упал на кровать, и сон, тяжелый и липкий, быстро обнял его, унося от гнетущей реальности. *** С того злополучного вечера, когда страх ледяными пальцами сжал ее сердце, прошло больше недели. Рутина забирала с собой остроту пережитого ужаса, но не стирала его из памяти. И город, казалось, жил своей жизнью, словно ничего и не случилось. Утренние лучи солнца пробивались сквозь листву, окрашивая асфальт в золотистые тона. Дети гоняли мяч во дворе, а старушки, словно стайки воробьев, перешептывались на лавочках, обсуждая последние новости. Все шло своим чередом. Приспешники Михалыча, мрачные фигуры в кожаных куртках, давили на Петра, словно груз, не дающий ему дышать, как назойливые мухи, все жужжали вокруг Петра, требуя отчётов о поимке троицы беглецов, напоминали о долге перед всей их конторой. Михалыч, казалось, уже и забыл о произошедшем, его внимание было приковано к новым, более прибыльным перспективам. На горизонте намечалась новая цель для развития его бизнеса в городе, новый кусок, который нужно было отхватить. Петр подходил для его дел, как никто иной. Тот же, словно загнанный в угол зверь, пытался найти маневры, чтобы прикрыть свою соседку и брата, защитить их от надвигающейся беды. С каждым днем, словно сквозь завесу тумана, он узнавал о Наталье Ласточкиной всё больше и больше. Видел то, чего раньше не замечал – хрупкость ее плеч, задумчивость в глазах, отчаянное желание жить. Иногда наблюдал ее издалека, преследуя автобус или троллейбус на своей ухоженной иномарке, словно тень. Он видел её с такой новой стороны, такой, какой не видел прежде. Наталья, словно хрупкий цветок, медленно распускалась после зимней стужи. Понемногу успокоилась, оправилась от шока и постаралась забыть о произошедшем, похоронить этот кошмар в самых темных уголках своей памяти, возвращалась к нормальной жизни. Возможно, через много лет, она расскажет эту страшную историю своим детям, о том, что может их поджидать в совсем знакомых местах, какими могут быть люди, предупредит, что никому нельзя верить. Но сейчас нежная улыбка снова украшала её лицо, шаги стали лёгкими, весёлыми. Весна, расцветавшая вокруг, казалась ей символом обновления, символом надежды. Она вновь с удовольствием посещала институт, не замечая привязавшегося, как верный пес, ее невидимого ангела-хранителя. Жизнь будто бы налаживалась. Однако, их тихий, засыпающий дворик, словно грязное болото, скоро потрясло новое, страшное событие. Нашли тело сына Нины Фёдоровны – тело с огнестрельным ранением. Участковый, мужчина в возрасте, давно знавший о происходившем здесь, тем не менее, методично опрашивал все квартиры и дома в районе, словно собирал пазл, но куски никак не хотели складываться в единую картину. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. А чего ещё ожидать? Здесь каждый боялся говорить, каждый прятал глаза. Наташа несла домой молоко в старой авоське, белые бутылки мерно покачивались в такт ее шагам. Она что-то напевала под нос, забытую мелодию из старого фильма, пытаясь отогнать тяжелые мысли. Завернув во двор, увидела издалека, как Петр выходит из своей машины, захлопывая дверцу с громким стуком. Наташа замедлила шаг, ее сердце забилось чаще. Она не виделась с ним с того самого дня своей внезапной истерики, с тех слов, брошенных в лицо. Захватил легкий мандраж, словно перед прыжком в пропасть. Когда между ними оставалось пару метров, встречу затормозила женщина - Нина Федоровна. Она жила в соседнем подъезде, работала вместе с матерями Наташи и Петра. Ее лицо стало более осунувшимся и постаревшим, словно за одну ночь она прожила ещё одну целую жизнь. До Наташи стали доноситься короткие обрывки фраз, ранившие словно осколки стекла: — Петенька, .. приходите, ..воскресенье.., — было слышно, как голос пожилой женщины дрожал. Наташа поравнялась с соседом, посмотрела на него с неприкрытым презрением, с ненавистью, словно на чудовище. Только сейчас, уже после случившегося, она поняла — пропавший сын Нины Фёдоровны, Миша, это тот юноша, которого безжалостно убили на берегу. Ее тошнило от одной мысли, что этот человек стоит рядом с ней, здоровается. В голове вновь прозвучал выстрел, оглушительный и беспощадный, ломая ее мир на тысячи осколков. Словно призрак прошлого напоминал о себе. — Здравствуй, Наташенька, — обернулась женщина, услышав шаги, ее глаза были красными и опухшими от слез. — Здравствуйте, Нина Федоровна, — учтиво ответила Ласточкина, стараясь скрыть свои эмоции и знания о произошедшем. — Ой, Наташенька, ты же знаешь, что Мишеньку моего убили, гады убили, ой, прости Господи, — женщина заплакала, прижимая к глазам старый, мокрый платок в цветочек. Слезы текли по ее щекам, оставляя соленые дорожки. Наташа перевела тяжелый взгляд на Петра, стоявшего позади женщины. Тот смотрел в ответ на Ласточкину, его взгляд был тяжелым и нечитаемым. Между ними шел безмолвный диалог, полный упреков и невысказанных слов, прерываемый всхлипами безутешной женщины. — Наташенька, приходите в воскресенье на похороны, я маме твоей уже говорила, говорю и тебе, приходи, пожалуйста, — женщина подошла близко и обняла девушку, повиснув на ней, словно теряя силы, словно цепляясь за последнюю соломинку. Ее тело дрожало, как у загнанного зверька. Словно молила, прошептала свою просьбу. Наташа вновь прожгла Петра взглядом, полным боли и отчаяния, по ее щеке скатилась скупая слеза, словно признание бессилия. Мишу, сына Нины Федоровны, она знала не слишком близко. Он был старше нее, компании и интересы кардинально отличались, пару раз видела его во дворе, здоровались, слушала рассказы от мамы. Он был простым парнем, возился с машинами, хотя интересно, как он перешел дорогу банде, если был таким хорошим? Однако, женщину было жаль, ее материнское сердце разбилось на тысячи осколков. Она хоронила сына. Единственного ребенка. Этот факт оглушил Ласточкину. Вскоре женщина покинула Наталью и Петра, оставив их наедине, словно в центре бушующего шторма. Наташа села на скамью у подъезда, словно подкошенная. Петр не смог пройти мимо, войти в подъезд, словно что-то его удерживало. Он затормозил, достал из пачки сигарету и прикурил, поднеся огонек к лицу. Сел рядом, оставив между ними небольшое, но ощутимое расстояние. — Считаешь меня мудаком? — спросил он тихо, опершись локтями на колени. Вдохнул никотин, затягиваясь глубоко и жадно. Мужчина не смотрел на Наташу, боялся ее взгляда, словно боялся увидеть в нем свое отражение. Впервые боялся кого-то, даже главарь его конторы уже не пугал его, как раньше. Но Наташа... Почему-то было страшно посмотреть в ее глаза и найти там осуждение, снова увидеть этот взгляд, — Я не мог иначе поступить, — он будто оправдывался. Впервые чувствовал, что должен. — Ты человека убил. Ты понимаешь это? — сухо ответила девушка, прижимая к себе сетку с молоком, словно защищаясь. Петр обернулся, все же посмотрел. Усмехнулся как-то не добро, в его глазах мелькнула тень. — Хочешь я буду тебя отвозить в университет? — внезапно произнес он. — Ты о чем вообще? — резко спросила девушка, ее брови сошлись на переносице. Петр выкинул окурок в мусорный бак, поправив складки на штанах, поднялся. Затем, не смотря на девушку, вернулся в машину, из которой только недавно вышел, и уехал куда-то в неизвестность, не прощаясь. Ласточкина проводила его взглядом, все ещё сидя на скамейке, словно зачарованная, пытаясь понять, что происходит. Мир вокруг нее рушился, а она ничего не могла сделать. И вот ещё один бандит будет стоять над гробом, в который уложил человека своими же руками. Жестоко. А она сама лучше? Она знает, кто виноват, знала с самого начала, но ничего не сделала, чтобы найти справедливости, хотя бы не для убитого Миши, а его матери. Наташа почувствовала тяжелый груз на плечах. Живот неприятно скрутило от пустоты и тяжёлого предчувствия. *** Похороны проходили мимо взора Наташи. Она сидела в углу, отвернувшись. Все, как у всех, проходили как тусклый, затянувшийся кошмар, Она ненавидела эту ритуальную суету с момента смерти своего отца. Вязкая процессия, отнимающая все положительные эмоции, ползла по едва заснеженной дороге к кладбищу, находящемуся на окраине города. Там, на холме, все еще местами лежал снег. Дешёвый, потрепанный венок из искусственных роз был единственным ярким пятном в серой, монотонной картине. Пряная, душная горечь искусственных цветов била в нос, вызывая тошноту. Тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами людей, толпившихся у могилы, и глухим стуком лопаты, давила на уши, как вакуум. Наташа чувствовала себя чужой, наблюдателем за чужим горем. Она даже не плакала, в отличие от Валентины Игоревны. Та, поддерживала мать Миши всю дорогу. Девушка отметила количество парней пришедших ради Миши. Десяток, может чуть больше, крепких молодых людей, одетых в одинаковые спортивные костюмы из дешёвого, но яркого, синтетического материала. Куртки на них были такого же покроя – дешевые, словно сошедшие с одной полки. Все как один, с короткими стрижками и одинаково напряженными лицами. Напоминало какую-то группировку. Среди этого однообразия резко выделялся Петр Карасев, в черном, немного помятом, но всё же пиджаке и темных джинсах. Ласточкина отметила и то, с какой ненавистью на него смотрела эта братия в спортивных костюмах. Короткие, враждебные взгляды Что-то здесь было не так. Практически тем же составом, за исключением нескольких человек, толпа переместилась в столовую Дома культуры, выбранную для поминок. Нина Федоровна металась между столами в обшарпанной столовой. Достаточно дешевый вариант, дешевле только устроить все дома, но маленькая квартирка женщины не позволила бы, да и некому помочь теперь ей, а приготовить столы казалось достаточно тяжелым занятием. Она торопливо поправляла расставленные тарелки и стаканы. На лицах присутствующих лежала та же серая усталость, что и на её собственном. Она бормотала что-то себе под нос, сгребая в кучу остывающий картофель, который едва ли кто-то будет есть. Парни в спортивных костюмах то и дело подходили к матери погибшего, что-то говорили ей – вероятно, рассказывали о Мише, вспоминая последние дни его жизни, она каждый раз плакала, вытирала лицо помятым платком, а затем быстро кивала, в попытках успокоиться. Её плач был тихим, почти беззвучным, лишь дрожь в плечах выдавала её горе. Наташа заметила, что Петр стоит особняком, не участвуя в этом полушёпотом общении, да и в целом не заговаривает ни с кем, изредка отходит к окну или в коридор, чтобы ответить на звонок телефона. Петр появился в этот день в компании матери и двух братьев. Его лицо было мрачнее гробовой доски. Всю процессию, всю эту нелепую траурную клоунаду, он избегал смотреть ей в глаза, будто стараясь раствориться в серой массе присутствующих. Она для него стала судьей, что выносила приговор каждый раз, просто посмотрев. Даже поминальный стол с его дешевой выпивкой не мог скрыть пустоты и мрачной, неизбежной обыденности этих похорон. Это было не прощание с умершим парнем, а холодный, безликий ритуал, проходивший так же бесславно и незаметно, как начинался. Так и не поздоровавшись, покинул действо, словно спеша куда-то, оставив свою мать доживать вечер среди других сыновей и коллег по работе. Наташа, неожиданно для себя, выбежала следом за ним. Преодолев этаж дома культуры, она оказалась на улице, где в воздухе витал сладкий запах расцветающих сирени и черемухи. Весна. Заметила она Петра около его машины, он ожесточенно спорил с кем-то по телефону, переходя на крик, после чего нервно закурил, бросая короткие, злые взгляды на дорогу. Ласточкина подошла ближе. Мужчина развернулся, услышав шаги, приближающегося сзади гостя. Следующий момент стал неожиданностью и для самой Наташи. Быстрая, звонкая пощечина обрушилась на его щеку. Он лишь молча отвернул голову, принимая этот укор. — Ты спрашивал, считаю ли я тебя мудаком? Да! Считаю! Даже хуже! — девушка выплевывала эти слова в лицо Карасеву, голос её дрожал от нахлынувшей ярости, — Ты его убил, а сейчас пришел сюда, как ни в чем не бывало! Ты его матери в глаза смотришь как? Петр молча слушал, втягивая дым, наполняя лёгкие едким дымом «Примы». Он сбросил пепел и поднял глаза на Наташу. Блондинка уже собиралась уйти, когда он тихо произнёс: — Я не мог поступить иначе. Он не был таким святым, как о нем рассказывают, — докурив, Петр выкинул окурок и засунул руки в карманы брюк. — Не приближайся ко мне никогда, – прошипела Наташа, энергично махая рукой, толкая его в грудь. – Я сейчас же расскажу все, что знаю, нашему участковому! Он резко схватил её за запястье, сжимая слишком сильно. — Ты никому ничего не скажешь! – прорычал он, словно зверь, его голос звучал угрожающе. Однако, вскоре, буквально через секунду после этого, резко отпустил руку девушки, словно испугавшись самого себя. В его взгляде мелькнуло замешательство, и на мгновение он сам не узнал себя. Что-то внутри него сдвинулось, и он не мог позволить себе такую меру принуждения для нее. Это была не та игра, в которую он хотел играть, несмотря на то, что охотно использовал силу в разборках с другими. В его душе заколебалась неуверенность, он почувствовал, что за этой девушкой стоит что-то большее — невидимая нить, связывающая их, и она была сильнее его гнева. *** — Коля, — произнес Михалыч, погружаясь в свои мысли, в то время как его тело плыло в прохладной воде бассейна. Вокруг него плескались брызги, отражая солнечные лучи, едва пробивавшиеся сквозь окна. Он вызвал одного из своих доверенных людей — тех, с кем можно было рассчитывать и на дела, и на душевные посиделки в баньке с рюмкой подмосковной. Статус таких людей был непростым, этого расположения приходилось добиваться. — Да, Сергей Михайлович? — произнес Николай, спешно укореняясь на корточках, как будто вся его жизнь зависела от этого разговора. — Как обстоят дела с теми свидетелями? — спросил Михалыч, протирая лицо от капель, попавших на кожу, — Петюня все молчит, уже какая неделя прошла. Слова повисли в воздухе, и мужчина замялся, что-то промямлил, пытаясь сгладить ситуацию. Он легко мог бы подставить друга, но хорошее отношение с Петром Карасевым было ему дорого, хотя он отчасти и разделял позицию Малого, найти свидетелей той расправы нужно, пока не случилось чего. Но искать девчонку он не хотел, у самого сестренка была похожего возраста, в мыслях сразу рисовались тревожные картины, что бы он сделал в такой ситуации. Рассуждения о том, что может произойти, трясли его, будто он снова оказался в детстве, наблюдая за разборками на районной площадке. — Че молчишь-то? — прервал его размышления Михалыч, ощутимо нахмурив брови. Лицо его стало напряженным. Выступили морщины. Жигалин ждал ответ. — Ищем, Сергей Михайлович, ищем, они уже почти у нас, — безысходно ответил Николай, стараясь не выдать своего смятения. — Долго ищете, может мне других ищеек найти, а вас выкинуть к чертовой матери? — язвительно хмыкнул Михалыч и отодвинулся от края бассейна. Напоследок глянул на Николая, давая понять, что время на исходе, произнес, — Три дня вам даю еще на поиски, проверю результат. Хриплый голос его, наполненный неприязнью, отозвался в воздухе, словно тяжелое эхо, предвещая непогоду. Каждый понимал, что в этой игре ставки высоки, и надвигались не самые лучшие времена.