Ласточки | Дети перемен

«У каждого есть свои тайны,

Скелеты, что прячут в шкафах.

Они ведь совсем не случайны,

Их обретают в грехах...»

Стрелки часов стремительно приближались к десяти. Участок погрузился в тишину, нарушаемую лишь монотонным шуршанием тряпки по полированному полу. Уборщица Татьяна Ильинична методично проводит тряпкой по одному и тому же месту, затем снимает ее с размокшей древесной швабры и окунает в ледяную воду, повторяет это раз за разом. Кожа на пальцах давно огрубела от такой ежедневной профилактики холодной водой. В одном из кабинетов все ещё сидел он. Хотя, это местечко и кабинетом назвать было сложно. Маленькое пространство, спертый воздух, больше напоминало тесную подсобку или заброшенный архив. Но Виктору Самохину нравилась эта атмосфера, в этом укромном уголке можно было сконцентрироваться на важном, не упуская деталей, отвлекшись на рассказ от коллеги, громкий разговор по телефону или другой внешний шум. Расширенные зрачки парня с трепетом пробегали по строчкам пожелтевших от времени документов, не так давно найденных в архиве. Глаза уже давно покраснели, выдавая усталость. Старое дело. Обычное убийство. Что интересного? Но следователь, который вел это дело, был на той самой кассете, промелькнул в самом конце, прервав концовку «Молчания ягнят». Краткое, едва заметное появление, но оно заставило искать. Перед камерой сидел подозреваемый, приговоренный сейчас уже к пяти годам лишения свободы. Каждая секунда этого видео кричала о боли, о бессилии. Подозреваемый, истерзанный, вскрикивал, пытался что-то объяснить, но его мольбы тонули в безразличии. Нужно было лишь кивнуть головой и принять решение, взять всю вину на себя и обещать не рассказывать о произошедшем. Виктор вчитывался снова и снова, зарываясь пальцами в свои темные, взъерошенные волосы. Он почесал затылок, а затем, с томным выдохом, откинулся на спинку деревянного стула. Его срок пригодности истек давно, но выбрасывать не стали. Отдали новому следователю, молодому парнишке. Вряд ли он пожалуется, никто не хочет портить отношения с начальством. Внезапное появление Татьяны Ильиничны вырвало Виктора из задумчивости. — Ой, я думала, что все уже ушли, — проговорила она, крепко сжимая швабру. — Я уже ухожу, — пробормотал он, торопливо собирая бумаги. Выйдя из здания милиции, Самохин медленно побрел домой, чувствуя ноющую боль в шее. Слишком долго сидел в кабинете без движения, пытаясь найти что-то важное, за что непременно нужно было зацепиться взгляду. Однако, таковое не обнаружилось. Но чувство незавершенности давило на него тяжелым камнем. Он знал, что эта история еще долго будет преследовать его. Все нутро зудело от желания понять, что происходит. Внезапное погружение ноги в холодную лужу стало неожиданным, но желанным прерыванием монотонного потока мыслей. Вода проникла сквозь старый ботинок, охладила не только кожу, но и раскалённый мозг, перегруженный детализированными картинками с видеозаписи, сухими строчками отчётов и горьким привкусом незавершенности. Ощущение промозглой сырости, пронизывающей ногу до костей, стало осязаемым аналогом того холода, который пробирал его изнутри после долгих часов, проведенных в душной атмосфере кабинета. Это было физическое отключение, оно прервало ноющий внутренний диалог, освобождая место новым мыслям. На смену тяжёлым и мрачным образам пришли другие. Та незнакомка из парка. Прошло уже три дня, а он так и не узнал у друга, кто это был. Образ ее запечатлелся в памяти, наложившись на хронологию предыдущих событий. Лицо он разглядел плохо в тени деревьев, ко всему прибавлялся стресс, мандраж от вероятной встречи с бандитами. Мысль о ней возникла не как резкая вспышка, а как плавное наползание тепла на место охлажденного холодом сознания. Это было легкое, воздушное ощущение, в которое он погрузился без напряжения, без усилий, как в тёплую ванну после долгого путешествия. Её образ стал временным убежищем, на время забытым мирком, отделяющим его от ужасающих деталей всего произошедшего на том видео. Однако, он не знал, спаслась ли она, помог ли хоть чем-то совет. Непременно нужно было завтра дойти до Юрки и спросить, знает ли он ее или просто решился помочь случайной девчонке. У всех есть свои тайны. Так появились они у Виктора Самохина. Словно призраки, начали обволакивать его, окутывая непроницаемым туманом. Первая, касающаяся его чрезмерного интереса к старому делу. Она была тайной от коллег. Но была и другая тайна. Более личная, более сокровенная. Тайна от самого себя. Почему, после стольких часов, проведенных среди жестоких реалий следствия, среди боли и бессилия, в его сознании, на смену тяжелым образам, пришла она – незнакомка. *** Всю ту ночь Юра не спал, лежал на своей кровати, не смыкая глаз, вперившись взглядом в белесый потолок, пытаясь хотя бы там найти оправдание. Почему? Почему Петя, его брат, его старший брат, выстрелил в того парня? Однако, пугало его не увиденное. Из глубины ночного хаоса вынырнул новый, еще более ужасающий вопрос: а был ли это единичный случай? Часто ли Петя убивал людей до этого? Старший брат, его защитник, его опора, его друг... убийца? Как он вообще может кого-то убить, он же его любимый старший брат. Петя, которого он знал, тот, кто поддерживал в сложных ситуациях, кто знал ответы на все его вопросы, – этот же человек держал в руках пистолет и стрелял в человека? Старший брат, который гнался за ним и его другом. Тот ли это человек, которого он знал? Горло сдавило от невысказанных мыслей, он чувствовал, как в уголках глаз появились слезы. Так по-детски плакать в своей кровати среди ночи, чтобы никто не услышал. Боль. Невообразимая боль таилась в груди. Мог ли он дальше доверять брату или эта последняя нить пару часов назад разорвалась между ними. Утро было такое же мрачное. Тяжестью легла на душу ночная бессонница. Юра видел, как Руслан, полный энергии и оптимизма, быстро оделся и отправился на кухню, с удовольствием предвкушая мамины кулинарные изыски. Яичница, простая, но приготовленная с любовью, раздавала в воздухе свой аппетитный аромат, и Юра мог представить, как золотистые корочки мягко хрустят на зубах. Его же самого будто парализовало, словно его тело наполнили свинцом. Мысль о том, чтобы сесть за один стол с Петей, которого он теперь боялся, вызывала непередаваемое ощущение тошноты. Губы задрожали, только от одной мысли об этом. В комнате в момент становилось душно. В это время, по дому гуляла тихая мелодия старого радиоприемника – лёгкий мотив песен Ласкового мая. И вот, голос матери пронзил тишину: — А где твой брат? — спросила она тихо, но достаточно, чтобы Юра услышал этот разговор через дверь. — Да спит вроде, — равнодушно ответил Руслан, уже готовясь к завтраку. — Ну-ка иди зови, давай-давай, все вместе должны есть, — поторапливала Флора Борисовна, не подозревая о том, что бушует в душе ее сына. — Пускай Петька сходит, я Юрку не смогу разбудить! — неловко ответил Руслан, немного замявшись на месте. — Петь, — мать, нежно проведя рукой по кудрявым волосам старшего сына, обратилась к Петру. — М? — резко подняв глаза на мать, спросил Петр. — Иди-ка позови Юрку. Парень живо поднялся с места и последовал просьбе матери, улыбаясь своей фирменной улыбкой. Комната была погружена в полумрак, единственным источником света служило слабое утреннее солнце, пробивающееся сквозь занавеску. Дверь приоткрылась, Петя вошел внутрь, подходя ближе к кровати, где молча лежал Юра. Его глаза были открыты, но он не сказал ни слова на появление брата. Петр присел на корточки рядом с кроватью, наблюдая за братом. Молчание, висевшее между ними, становилось всё более невыносимым, тяжелым, наполненным невысказанными словами и неразрешимыми противоречиями. И, наконец, Петр заговорил: — Ты чего это тут разлегся? — он с шуткой толкнул брата в плечо, — Мать есть позвала, давай, поднимайся! Воздух в комнате сгустился до такой степени, что стало трудно дышать. Юра, наконец, медленно поднялся, свесив ноги с кровати. Его движения были скованными, напряженными, словно каждое усилие отдавалось болью в каждой клеточке тела. Наугад он нащупал домашние тапочки. Затем, преодолевая внутреннее сопротивление, встал, ноги дрожали от слабости. Пересилив себя, бросил на Петра взгляд, полный презрения. В этом взгляде не осталось ничего от былого братского тепла – только холодная ненависть и обида. Петр отметил резкую перемену в их взаимоотношениях. Вчера все было иначе. Или так ему казалось? Что произошло? В его глазах отразилось беспокойство, замешанное с растерянностью. Он провел рукой по волосам, пытаясь понять, что же происходит. — Эй, че то не так? — голос его звучал неуверенно. В горле у Юры застрял комок из невысказанных слов, вопросов, обвинений, касающихся вчерашней разборки и того, как быстро о ней забыл Петя. Того, как он спокойно пришел домой, с удовольствием ужинал, а затем, наверняка, крепко спал, пока бездыханное тело того человека осталось на том берегу речушки парка. — Нет, — лишь смог выдавить из себя Юра. Он пытался, очень пытался сдержать все эмоции, накопившиеся внутри, которые жаждали вырваться наружу. — Точно? — Да, блять, точно! — не сдержался Юра и слишком резко придвинулся к брату, выплевывая слова. Петя замер, не ожидав такой вспышки от своего вечно спокойного брата. Он растерялся, не понимая, как ему сейчас реагировать. А затем, словно инстинктивно, он беззвучно прижал к себе Юру, обнимая его крепко. Это был знакомый жест, тот самый, который он использовал, чтобы успокоить брата. Брат рядом, он поддержит. Юра молча обнял в ответ, как маленький ребенок он прижался к Петру, понимая, что бессилен, что ему страшно. — Что у вас тут происходит? — в дверях появился силуэт мамы. Она недовольно посмотрела на задержавшихся в комнате детей. — Да тут.., — начал неловко Петр, немного отодвинувшись от Юры. Он похлопал его по спине. Так обычно делают мужчины, выражая поддержку. Он хотел быть таким же. — Все хорошо, мам, — сдерживая дыхание произнес Юра. Женщина улыбнулась, а затем вновь исчезла в дверях. Она никогда не хотела влезать в дела сыновей. Взрослые уже, должны разобраться, а будет тяжело, сами расскажут. У всех свои тайны. Теперь и Юра обрел свою. Страшную и душащую его жизнь. *** Свет был ещё неярким, рассеянным, словно фильтрованный сквозь лёгкую дымку. Из кухни доносились тихие, размеренные звуки: шуршание газеты, которую читал отец, негромкое потрескивание старого советского радиоприемника, настроенного на волну с утренними новостями, и спокойный голос матери. Она, как обычно, что-то напевала себе под нос. Ира уже проснулась, но не спешила вставать. Она лежала, уткнувшись носом в подушку, слушая тихие звуки из кухни. Лениво перевернулась на бок и шумно зевнула. Отец, Валерий Макарович, уже оделся, в его сером шерстяном костюме, вполне приличном, он выглядел солидно, несмотря на усталость. Очки тяжело надвинулись на переносицу, зрачки изучали окрестные новости. Он был достаточно известным в городе врачом. Бесценным в своей профессии. Мать, Татьяна Николаевна, быстро и ловко управлялась на кухне, готовя завтрак. Её движения были отточены до автоматизма, и всё делалось тихо, без лишней суеты. Она была учительницей в школе около дома, куда сначала ходил Вадим, в после младшая Иришка. На лице женщины, несмотря на ранний час, играла лёгкая улыбка. На столе стояла простая, но аккуратная сервировка: белые тарелки с неброским рисунком, старые, но вычищенные до блеска чашки, хлебница с душистым хлебом, и банка с вареньем, приготовленным прошлым летом. Весна пробралась в домашнюю атмосферу аккуратно и красиво, словно всегда тут была. — Я сегодня задержусь, — сухо предупредил Валерий Макарович, упорно допивая чашку кофе. Он оторвался от чтения газеты, сложив ее на столе, посмотрел на жену. Его взгляд, обычно спокойный и рассудительный, был немного напряженным. — Хорошо, — учтиво ответила она, продолжая готовить. её голос был ровным, но в нём появилась едва уловимая нотка грусти, быстро скрытая за привычной сдержанностью. Татьяна Николаевна не хотела показывать свою минутную слабость, не хотела беспокоить мужа лишними переживаниями. Валерий Макарович поджал губы, оставив недопитый кофе в чашке. Резким движением он встал из-за стола и, не говоря ни слова, направился в спальню. Женщина с удивлением посмотрела ему вслед, не понимая, что вызвало эту внезапную перемену в его поведении. Через мгновение он вновь появился на кухне, пряча что-то в руках за спиной. Улыбка, неожиданная и теплая, расплылась на его лице, освещая его обычно строгие черты. — У меня для тебя кое-что есть — Что же это? — хитро спросила женщина, прищурившись. Она не двигалась с места, лишь отвернулась от плиты. Он протянул ей тонкий конверт. Сердце Татьяны Николаевны бешено колотилось в груди, предчувствуя нечто необычное. Она медленно, словно боясь разрушить нарастающее предвкушение, раскрыла конверт, но не решалась посмотреть на его содержимое. Наконец, переведя взгляд с мужа на вырученный подарок, заметила, что внутри лежали два билета. Билеты на долгожданную театральную пьесу – ту самую, на которую она так давно хотела пойти. — Валера.., — медленно прошептала Татьяна Николаевна. Муж молча смотрел на нее, ожидая, что она скажет, — Это же.. Это.. — Я же помню, как ты хотела пойти, как это важно для тебя. Обстановка наполнилась теплом и легкими слезами в уголках глаз от радости, счастья быть любимой и любить. Это уже был не просто завтрак, это был маленький праздник, проявление глубокой любви и заботы, маленький жест, сделавший это обычное утро по-настоящему счастливым. Ира покрутилась в своей кровати, понимая, что пора вставать, иначе она точно опоздает в институт, а там уже, как обычно, позвонят отцу и серьезный разговор, испорченное настроение и вновь ограничение прогулок обеспечено. Вчерашнее свидание выжало из нее последние соки, что о выполнении домашнего задания вспоминать не приходилось. Однако, отметить было нечего. Очередной вечер, очередной скучный парень, очередной поток бессодержательных рассказов. Его старания произвести впечатление казались ей жалкими, его истории – невыносимо пресными, как будто мертвыми. Ничего, абсолютно ничего, не задевало в её душе. Мальчик из правильной семьи никакого интереса не вызывал. Ей требовалось нечто большее, нечто... запретное. Её воображение будоражила романтическая аура преступного мира города, подпитываемая шепотом знакомых девчонок с иностранных языков, рассказы, о том, как может любить бригадир манили. Ира с замиранием сердца смотрела на то, как девчонок забирают после окончания занятий. Как они ловко прыгают в блестящие иномарки, их лица сияли, глаза горели невидимой радостью и подчинением. Это было не просто восхищение, это была завораживающая смесь страсти и опасности, недоступная обычным парням. Ира жаждала этого – ощутить власть, чувствовать себя желанной, покорённой не кем-то, кто угодливо кланяется, а тем, кто способен на все, чтобы добиться своего. Для исполнения своего желания она подобрала хорошего кандидата, свою новую цель - соседа подруги, Петра Карасева. Белова не могла сказать, что была польщена его внешними данными, хотя и отмечала, что он достаточно привлекателен, одевается по моде нынешнего времени, и, что немаловажно, старше её. Внешность была второстепенной – главное – его принадлежность к определённой среде, аура опасности, которая притягивала её как магнит. Среди друзей её старшего брата, Вадима Белова, она не встречала подходящих для нее мужчин. Однако, стоит отметить, что дело было не в них. Во-первых, Вадим Белов, нынешний главарь своей бригады с ироничным названием «Медики», с той самой минуты, как Ира достигла совершеннолетия, окружил её удушающей заботой, его контроль был тотальным. Каждый ухажёр проверялся тщательно, каждый шаг сестры был под надзором. Каждый из «Медиков» знал негласное правило: к Ирине Беловой нельзя даже приближаться. Нарушение этого правила сулило невообразимые последствия – Ира могла лишь догадываться, какой ужас готов был обрушиться на голову смельчака. Во-вторых, у большинства из них уже были девушки, вдохновлявшие парня на существование. Ира не собиралась становиться очередной любовницей, втягиваться в драмы и делить любимого с кем-то ещё. Не тот характер у нее был для такого. Она хотела искренней, серьезной любви, и хотела её сейчас, немедленно, пока таковое есть у остальных, значит, должно быть и у нее. Поэтому Петр Карасев представлялся идеальным вариантом – доступным и достаточно опасным, чтобы удовлетворить её нездоровое желание. В тишине уютной квартиры раздалась едва уловимая трель дверного звонка. Два коротких, отчётливых сигнала – Ира узнала Вадима сразу. Его военная выправка отразилась во всём: в каждом действии, каждом жесте – всё было чётко, выверено, как по учебнику, все по плану. Знала Ира и про существование другого плана своего старшего брата. Касался он непосредственно её давней подруги Наташи. Сначала Вадим стал чаще спрашивать про Ласточкину, это было едва заметно, словно братская забота об ещё одной «сестренке». Затем вопросы стали более личными, более заинтересованными. Ира сразу вникла, что происходит. А план был таким: сначала – пышная, громкая свадьба, о которой узнает каждый, от мала до велика в их городке, «чтобы каждая собака знала, что Белов Вадим женился на Наташке Ласточкиной». За ней – первый ребенок, через два, может, три года, а затем – второй. Чёткая последовательность, как и во всём, что делал Вадим. Белов давно жил отдельно от родителей, позволив Ире перебраться в его более просторную комнату. Собственная квартира появилась у него, как только он стал во главе стихийно возникшей вокруг него группировки. Хаос был чужд Вадиму, и за пару месяцев он привёл дела в порядок, установив полный контроль над районом, где жили он сам, его родители и сестра. Их безопасность – вот что стояло для него превыше всего. Девушка услышала, как мама открыла дверь, радостно приветствуя сына в столь раннее время. А затем интуитивно поняла, что шаги медленно, но верно приближаются к ее комнате. Снова потянувшись, была готова приветствовать гостя. Вадим вальяжно, с ленивой грацией, прошел в родные пенаты, с легким вздохом усаживаясь на диванчик, стоящий около от шкафа. Окинув взглядом просторы бывшей комнаты, возможно, вспомнил что-то из прошлого. Затем улыбнулся и опустил взгляд на Иру, которая все еще устроилась в постели. — Спишь долго, — прокомментировал он с лёгкой иронией. — Мгм, — пробормотала Ира, не желая покидать тёплых объятий постели. — Давай поднимайся, в институт пора, — сказал Вадим, его голос был мягким, но выверено твёрдым, как всегда. — Пришел командир, — протянула Ира, закатив глаза и перевернувшись на живот, ещё глубже укутавшись одеялом. — Давай давай, я тебя отвезу! — подбодрил брат, подмигнув ей. Широкая улыбка расцвела на лице Иры. Словно пружина, она взлетела с кровати и направилась в ванную. Её движения были полны энергии, словно она и не думала о ленивом утреннем отдыхе. — Знаешь, чем заманить, — прозвучал её довольный шёпот из-за приоткрытой двери, и, трепля взлохмаченные волосы, она скрылась в ванной комнате. Собиралась в институт Ира дольше, чем готовилась к зачётам. Она не считала, что знания приоритетнее внешнего вида. Знания, конечно, важны, но и выглядеть надо соответственно. Всецело она доказывала это день за днём, пользуясь «Ленинградской» тушью, импортными румянами, привезёнными из Турции тётей Людой, и красной помадой, слегка не к месту используемой. Затем следовало выбрать платье. Нарядное в горошек или сарафан в клетку, как у модных девчонок из старших курсов? Вадим терпеливо ждал сестру, наблюдая за движением машин во дворе за окном. «Жигули» пятой модели, «копейки», «шестёрки» – всё это добросовестно пыхтело, заводясь порой с пятого раза. Старенькие союзные терпеливо каждый раз выслушивали ругань. Район у них был солидный — в основном жили достаточно почетные люди города. Нередки встречи с заслуженными учителями, врачами и бывшими партийными деятелями, что ещё несколько лет назад получили квартиру в последние дни жизни страны, а сейчас находились там на правах собственника. Однако, возвращаясь к транспортным средствам, иностранные автомобили были здесь уникальны. Машина Вадима Белого, сына знаменитого врача, резко контрастировала среди остальных. Оттого Валерий Макарович не любил эти показушные разъезды. Нет, сына он очень любил. На всех вынужденных приемах хвастал его заслугами, двухлетней службой в армии и гордым возвращением. Читал несколько раз письма, редко приходившие, но всегда с короткими отчетами о службе. Больше, чем своего сына, Валерий Макарович любил лишь дочь. Но Белов старший искренне негодовал, когда замечал автомобиль сына появляющимся во дворе. Недовольно фыркнув, отходил от окна и не спешил встречать ребенка у двери. Он любил сдержанность, уместность и отсутствие вопросов от соседей. В этот раз, как и в остальные, не смог удержаться от комментирования и критики, появившись внезапно в зале. После последней ссоры на тему транспорта и слухов, крутящихся вокруг его сына, прошло пару недель. — Ты знаешь, когда-то вся эта твоя богатая жизнь может оборваться, весьма внезапно. Вадим недовольно выдохнул и закатил глаза. Снова начинается. — Ты можешь не слушать, но попомнишь мои слова, Вадим, — учтиво проговорил отец. — Так, Валер, давай заканчивай, — появилась за спиной мужчины мать. Она одарила улыбкой сына и присела рядом с ним на диван. — Ты покушать хочешь? — погладив сына по шоколадным волосам, небрежно уложенным на его голове, спросила она. — Поздно будет, когда он одумается от своих друзей подальше держаться, — продолжил отец, выходя из комнаты, теряясь в темноте коридора. Слово «друзья» он выделил особым пренебрежением. Вскоре Ира довольно прошагала к выходу, сообщив брату, что готова ехать. Вадим попрощался с матерью, уважительно кивнул отцу и закрыл за собой дверь. Тишина вновь окутала квартиру. Белов старший замер в своем кабинете, словно не торопился на работу, его лицо поразила грусть и переживания. Он верил в то, о чем говорил сыну и искренне боялся того дня, когда Вадим скажет отцу, что тот был прав. *** Черная BMW с приличной скоростью приближалась к институту. Вадим, за рулём, бросал короткие взгляды на сестру. Он любил наблюдать, как та восхищается автомобилем. Ира, как всегда, очарованно следила за дорогой, её лицо сияло. Он знал, что ей нравится его машина – в этом они были похожи, оба ценили скорость и стиль. Но сейчас Вадим был напряжён. Ему предстоял сложный разговор, и именно поэтому он встал ни свет ни заря, чтобы забрать сестру из дома. — Ир, а может за Наташей заедем? — Белов нервно постукивал пальцами по рулю, отбивая какой-то тревожный ритм, плотно укоренившийся в мыслях. Улыбка, только что ярко сиявшая, пропала с лица девчонки. Она достаточно резко повернула голову в сторону водителя. Её взгляд стал серьезным. — Только поэтому приехал за мной? – спросила она, голос звучал холодно, с явным недовольством. В её интонациях слышалось обвинение. — Да нет, конечно, — рассеянно и не слишком убедительно ответил мужчина. Он будто сам не верил в свои слова. — Мы слишком часто стали говорить о ней, — отметила она вслух. — Ты всё понимаешь, я думаю, – Вадим ответил, не отрывая взгляда от дороги. Он пытался сохранять спокойствие, но напряжение чувствовалось. — Поговори с ней сам, а не спрашивай у меня! — вспылила Ира, голос стал резче. Она нахмурилась и сложила руки на груди. Её не покидало волнение, сердце забилось чаще. — Ир, ну ты же можешь мне помочь, ты ее подруга все-таки, — Вадим взмолился, его голос звучал измотанно. Разговор не клеился. — С чем помочь? Вадим устало выдохнул. — Сам не знаю, но все же она должна быть со мной! — он сказал это с уверенностью, как будто это был единственно правильный выход. И резко выжал педаль газа, BMW рванула вперёд. Его волнение передалось машине. Тайны появляются у каждого в жизни. Ира Белова никогда не думала, что станет пленницей подобной паутины. Брат вновь предстал перед ней в решительном, даже жестоком свете. В сердце закрались воспоминания о прошлом. Его действия, его тень, ложащаяся на жизнь подруги Наташи – всё это вызывало у Иры бурю противоречивых чувств. Страх смешивался с непониманием, с ужасом от осознания того, что она вовлечена в эту игру, в эту мрачную тайну, которую она обязана хранить. Как поступить правильно? Как оградить подругу от этой опасности, не разрушив при этом хрупкие связи, связывающие её с братом? Она чувствовала себя виновной, погружённой в тяжёлое предчувствие надвигающейся бури. Ей предстоял сложный выбор, и от него зависела не только судьба Наташи, но и её собственная жизнь, изменённая с той минуты, когда в её мир ворвалась мрачная, непрошенная тайна. *** — Как все прошло, Петюня? - описывая плавные круги в бассейне, спросил криминальный авторитет Сергей Михайлович Жигалин. Вода бирюзовая, чистая, но обстановка вокруг – далёкая от курорта. Михалыч славится своей непредсказуемой жестокостью и резкой сменой настроения, поэтому разговор следовало вести осторожно. Карасев прошёлся вдоль бассейна, потом присел на корточки, напряжение в его позе было заметно. — Все в полном порядке, Сергей Михайлович, — доложил Петр, голос немного дрожал, — Думаю, он никому не успел спиздануть лишнего. — Думаешь или не успел, Петюня? — Михалыч с подозрением посмотрел на него. Его взгляд пронзал насквозь, — Уверенным надо быть, нам лишние свидетели, как собаке пятая. Петя опустил глаза и нервно облизнул губы. Он знал отлично, что свидетелей Михалыч в живых не оставит, но тут была загвоздка – внезапная свидетельница, которую видели другие рядом с Петром. — Че замолчал, Петюнь? — голос Михалыча стал строже. — Уверен, проблем не будет! — Петр выпалил, стараясь звучать твёрдо, но в голосе всё ещё слышалась неуверенность. Жигалин довольно усмехнулся и нырнул в бассейн, брызги расплескались вокруг. Карасев вышел из помещения, доставая измятую пачку «Явы» и закурил. Он заметил, как к нему сзади подошел один из пацанов их конторы - Лёха Малой. Кличку свою получил за свой возраст, он был самый молодой, посвященный во все дела Жигалинских. Прикурил. — А че ты ему не сказал про тех из парка? — с сомнением кинул фразу подошедший. Петр поднял глаза на собеседника, прищурившись. — А зачем лишний раз волновать? — ответил он холодно. — Хм, — тот задумался, затянулся никотином, — Верно, сами найдем их! Петр недовольно и пренебрежительно посмотрел на Малого. Тот живо заметил этот взгляд, среагировал моментально. — Ты че не собираешься их искать? Телка та понравилась? – Лёха спросил с усмешкой. — Слушай, тебе-то зачем они? Пацанов-то вы проебали, — голос Петра стал наряженнее. — Ну, может, эта их знает? Найдем её, а потом пацанов, — заключил Малой и бросил окурок еще тлеющей сигареты. — Никто никого искать не будет! – Петр прошипел сквозь зубы. Мужчина замер, ошеломленно смотря на Карасева, глаза его округлились. — А это кто так решил? Ты что ли? Да тебя тут только из-за бати твоего чествуют! Еще и Михалычу напиздел, что все хорошо у него прошло! – Лёха перешёл на крик. Петр, стиснув зубы от ярости, выбросил руку вперед. Удар, быстрый и точный, угодил Лёхе в челюсть. Звук был глухой, хрусткий. Лёха пошатнулся, но не упал. Это был удар не только в челюсть, Петр пытался объяснить, что трогать своего отца он не позволит. Даже косвенно упоминать. Ответ последовал мгновенно. Лёха, занимавшийся тхэквондо и самбо, отреагировал с профессиональной точностью. Он уклонился от ответного удара Петра, одновременно с этим выставив блок, и тут же нанес резкий удар коленом. Петр согнулся, издав сдавленный стон. Воздух вышибло из легких. Лёха не стал давать Петру опомниться. Он навалился на него, забив серию коротких, но мощных ударов по корпусу. Петр пытался защищаться, блокируя удары руками, но силы были не равны. Лёха был быстрее, ловче, его удары были точными и хлесткими. Петр, превозмогая боль, схватил Лёху за грудки, пытаясь оттолкнуть его от себя. Это дало ему секунду передышки, чтобы выровнять дыхание. Он увидел возможность и ударнул кулаком в нос Лёхе. Кровь хлынула ручьём по лицу Малого. Тот отшатнулся. — Ты че, сука? — выпалил Малой, вытирая кровь рукой. Теперь уже Петр перешёл в атаку. Он использовал свой вес и силу, нанося мощные, грубые удары. Его движения были менее изящны, чем у Лёхи, но зато сильными и сокрушительными. Он бил кулаками, локтями, использовал все доступные части тела. Лёха, несмотря на кровь и боль, упорно сопротивлялся. Он уворачивался от ударов, нанося ответные, стараясь попасть в незащищенные места. Бой превратился в замес – два тела, сцепившиеся в смертельной хватке, катались по земле, брызгая кровью. Грудь Петра горела, каждая кость ныла, но он не сдавался. Он бил до тех пор, пока не иссякли все его силы. Разняли их остальные, когда Жигалин выбежал на улицу, в свой двор. — Вы че тут устроили? — главарь был не доволен происходящим на его территории. Два соперника посмотрели друг на друга. Кто же заговорит первым? Петр молчал. Леха начал, выпаливая всю правду о произошедшем, не осторожничая в выражениях, о вчерашнем вечере и о появившихся свидетелях, которые требовались к устранению. Михалыч выслушал до конца, молчал. Затем проглотил комок, подступившего недовольства и смотря на Петра заключил: — Девку найти, объяснить все, популярно, как умеете, если сопротивляться будет разберетесь, с пацанами то же самое, с тебя спрошу. Петр вновь почувствовал себя ребенком, беспомощным человеком, который лишь обязан следовать правилам, молча принимая участь. Он кивнул и растер кровь на руках. — И валите уже нахер, — прошипел Жигалин. Тайны были у всех. Одна из них раскрылась, знаменуя проблемы и угрозу, нависшей над несколькими жизнями, подобно чёрной туче, заслоняющей солнце. Воздух сгустился, наполнившись предчувствием беды. Неопределенность, как змея, обвила Петра. Теперь он оказался узником, прикованным к цепи, оказался в ловушке, из которой выйти будет крайне сложно, если вообще возможно.