Ласточки | Дети перемен

Апрельский день распахнулся бездонным синим небом, на котором легкие, как пух, облака лениво дрейфовали в теплых солнечных лучах. Воздух был свеж и прозрачен, наполненный едва уловимым ароматом просыпающейся земли и первых распустившихся почек. Солнце, уже набирая силу, разливалось по улицам теплом, обещая скорое пришествие лета. Асфальт под ногами казался раскаленным. Парни, совсем еще мальчишки, сгорбившись под невыносимой тяжестью гробов, шли ровным, словно отмерянным шагом. Их лица, еще недавно озаренные юношеской беззаботностью, теперь были бледны, напряжены до предела, с потухшим взглядом, устремленным куда-то под ноги, а мысли далеки, за пределы этой проклятой дороги. Тяжесть не только в деревянных ящиках, но и в каждом вздохе, в каждом движении. Плечи, еще не окрепшие, ныли от не привыкшей ноши, кожа покраснела от грубых строп, но никто не смел опустить руки. Каждый шаг – это подвиг, каждый удар сердца – эхо невыносимой потери. На этих плечах покоились не просто тела – там были мечты, смех, общие тайны, вся жизнь, оборвавшаяся слишком рано, слишком жестоко. Совсем юные ребята будто и не моргали, словно страшась на миг потерять концентрацию, считая, что малейшее ослабление воли означало бы предательство тех, кого они хоронили. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным невысказанной болью, отчаянием и той особой, горькой тишиной, которая наступает, когда мир рушится, а тебе остается только нести это разрушение дальше. Городская улица, казалось, замерла, поглощенная внезапной, леденящей душу тишиной. Этот похоронный кортеж – не просто прощание, а зловещий знак, жестокий подарок от банды Жигалинских. Они не потерпели отказа делить рынок, и теперь их "подарок" был доставлен – гробы, которые навсегда остались в прошлом. Но даже в этот темный день Сергей Михайлович безжалостно отнял время на прощание с друзьями. Как только последние гробы погрузили в автобусы с мрачной надписью "РИТУАЛ", из новеньких иномарок, словно тени, начали появляться фигуры в кожаных куртках. В их руках было нечто, внушающее ужас – оружие, которое тут же заговорило на своем страшном языке. Перестрелка. Быстрая. Не щадящая никого. Короткая, яростная вспышка. Звуки, крики, а затем – звенящая, всепоглощающая тишина. Не осталось никого, кто мог бы стать свидетелем. Но один человек, вырвавшись из этого ада, сумел скрыться. Беглец, ускользнувший из цепких рук Карасева младшего, нагоняющего молодого парня, словно добычу. Верный знак - Ждите мести, раз оставили в живых. Это только начало. *** — Кассета эта твоя, вся эта херня, которую ты тут провернуть задумал - это приговор для тебя! — слова, четкие и лишенные сантиментов, резали воздух. Мужчина не скупился на выражения. Виктор, недовольно съежившись, как будто пытаясь стать меньше, брел за ним следом, пытаясь прокрутить в голове весь их диалог. — Причем приговор сразу со всех сторон, твои же тебя и сдадут Медикам, — он шел размеренно, ярко жестикулируя, будто пытаясь нарисовать в воздухе всю картину происходящего, — Ты реально не догоняешь, что сейчас происходит? Все сейчас повязаны между собой. А отряд не заметит потери бойца. Это я про тебя, чтобы ты понял. — В учебке ты другой был, — скептически произнес Виктор, шмыгнув носом. Мужчина усмехнулся прежде, чем ответить, звук получился сухим, как шелест старых страниц. — Время другое было, жили иначе, если хочешь подохнуть по-быстрому, то пожалуйста, копай дальше, — он прокручивал в руках связку ключей, и их звон в этой тишине звучал как предупреждение, — Нет у нас закона.. — А что же есть? — Понятия есть теперь. Вот такой базар пошел.. Да и ты послушай, что я тебе предлагаю! Реальное дело, да и таких денег ты в ментовке за всю жизнь не заработаешь, — он остановился, развернувшись к Виктору лицом. Солнце, пробиваясь сквозь пыльные стекла окон близлежащего здания, осветило его лицо. Он посмотрел Виктору прямо в глаза, серьезно, так, словно решалась судьба всего мира. — Так что делать надо? – голос Виктора едва дрогнул, в нем смешались страх и любопытство. — Ничего не надо, ты так, для поддержки, считай, нужен будешь, но если поможешь, один человечек тебе поможет в решении твоего вопроса.. Виктор нервно поправил потертую куртку, ощущая ее шершавую ткань пальцами. Он опустил взгляд, перебирая в уме все "за" и "против". Стоит ли рисковать ради призрачной надежды? Тяжесть выбора давила на него, словно тот самый груз, нависший на его плечах. — Поехали, — наконец решительно проговорил он, собрав всю свою волю. В его голосе звучала обреченность, смешанная с отчаянной надеждой на то, что этот шаг приведет его к выходу из лабиринта, в который он сам себя загнал, начав это расследование. *** Лекция от преподавателя, нудновато проговаривающего одно и то же, тяжело воспринималась. Тем более, что мысли вчерашней отличницы были совсем о другом. Она аккуратно водила стержнем карандаша по шершавым листам тетради, вырисовывая букетик лилий, напоминающий подаренный Петром букет. Наташа пыталась сосредоточиться на звуках монотонной речи, но в голове настойчиво крутились обрывки воспоминаний, затмевающих последние мысли об учебе. Девушка аккуратно сжала деревянный корпус карандаша в пальцах и задумчиво поднесла к губам. В тот же момент она поймала себя на том, что нервно грызет кончик, как маленькая девочка, и тотчас же осудила себя за это. Ей всегда претило такое поведение. Сейчас, впрочем, она готова была поступиться своими принципами, лишь бы хоть как-то сдержать нахлынувший поток эмоций. Этот карандашик казался сейчас единственным, что удерживало ее от полного погружения в мир иллюзий, в мир, который мог бы оказаться слишком опасным. Вдруг ей стало неприятно от того, что она рисует эти цветы. Почему ей так хочется думать о нем? Его машина, припаркованная почти у самого входа в институт, будто специально, чтобы быть замеченной студентами, покидающими место учебы. И сам Карасев, идущий наперерез к ней. Все так странно. Почему он вообще подарил ей цветы? Как он узнал про лилии? Она задавалась этими вопросами вновь и вновь, перебирая в памяти все детали их встречи. Но ответы так и не находились. Каждый раз, когда она пыталась построить логическую цепочку, что-то вставало на ее пути. Или кто-то.. — Наташ, ты чего это зависла? – мягкий голос Иры вырвал ее из плена мыслей. Ира, сидевшая рядом, внимательно наблюдала за подругой, накручивая на палец шоколадные волосы. Наташа вздрогнула, будто ее застали врасплох. Она быстро захлопнула тетрадь, пряча незаконченный букет, словно сокровенную тайну. Спрятала, словно преступление. Вдруг она поняла, что ей стыдно за свои мысли, за свое увлечение человеком, который, как она знала, принес в ее жизнь только боль. Ну и маленький букет лилий. — Да так... Просто задумалась, – попыталась отмахнуться девушка, но голос ее звучал как-то не слишком уверенно, что было несвойственно для Ласточкиной. В целом, задумываться на учебе было невозможно для нее. Ира не отступала. Она точно узнает правду любыми путями. Посильнее развернувшись в сторону подруги, Белова продолжила: — Ты какая-то странная сегодня. Как будто не здесь. Что случилось? Наташа колебалась. Говорить об этом? Или оставить при себе? Но Ира была лучшей подругой, единственной, кому она могла хоть что-то рассказать. Единственной, с кем вообще они когда-то болтали о Петре Карасеве. — Помнишь, мы говорили о Карасеве недавно? – начала Наташа, выбирая слова. Это следовало делать тщательно, Ласточкина не знала, пропал ли интерес к бандиту у Иры, – Так вот... Но Наташа и договорить не успела, как Ира выпучила глаза и, схватив подругу за руку, все еще держащую пальцами карандашик, затараторила: — Я же его встретила! Около нашего университета! — радостное выражение лица Беловой ясно дало понять, что мимолетное увлечение и странная навязчивая идея не покинули голову подруги. Наташа робко замолчала и стала внимательно слушать, что скажет дальше Ира. Она чувствовала себя так, словно ее предали. Но кто? Подруга или Карасев, нагло отвлекающий ее от учебы уже несколько недель. — Это было, как во сне! — громким шепотом произнесла она, — Он сам ко мне подошел! Прокатиться предложил! Ласточкина нервно отложила карандаш на стол. Она почему-то вдруг почувствовала какой-то укол, болезненный, словно под ребра. И тут же она осудила себя. — И что было дальше? — стараясь оставаться спокойной, спросила Наташа. Сквозь фальшивую улыбку она ощущала, как начинают подступать слезы, но с чего бы ей плакать? Она не подаст вида. Она не должна и не имеет права на это. — Да ничего, так, покатались по городу, да и у дома вышла. Но это было.. Это было замечательно, — с легким придыханием в конце добавила Ира и опустилась на свое место. Наташа снова уколола себя в сердце. Это "замечательно" звучало как приговор. — И что, он теперь с тобой? — спросила Наташа. — Ну что-то типо того, не знаю пока, Наташка, я не думала, что все будет так! — сначала эмоционально сказала Ира, а затем сбавила темп и уже выверено продолжила, — Нет, ну, я знала, что он будет моим, но чтобы так легко все! Наташа кивнула и легко улыбнулась, она повернулась к своей тетради, открыла ее и быстро зачеркнула так и незаконченный букет лилий, вырисовывающийся на листах. Ревность, жгучая и острая, словно кинжал, вонзилась ей в грудь. Ей вдруг стало противно от себя, от своих чувств. Как она могла позволить себе думать об этом человеке? Она ненавидела себя за слабость. — Это когда было? — снова с надеждой спросила блондинка. Теперь Ира вернулась из мечтаний и снова затараторила: — Ой да на днях тут, когда? Все понятно. Значит примерно тогда, когда он подарил ей те лилии. Но.. ведь он же ждал. Ждал ее. Или нет? Подарил цветы. Сам захотел увидеться. А Иру он же и не знал? Или знал? Она опять задалась вопросами, в голове вновь и вновь прокручивались одни и те же события. Она старалась найти ответ, найти и понять, что вообще все это было. Найти хоть что-то, что оправдало бы ее ревность, которая захлестнула ее внезапно. Прямо после слов Иры. Ласточкина вдруг почувствовала, как внутри все сжимается. Слова, неаккуратно слетевшие с губ подруги, словно резали по живому. Она ощущала себя преступницей. Преступницей своих собственных чувств. Но разум тут же включил предохранитель. А почему я так отреагировала? Нельзя, нельзя так просто забывать все произошедшее! «Он убил Мишу», – одернула она себя мысленно. Сквозь туман воспоминаний о цветах и случайной встрече проступил холодный, леденящий образ. Миша. Его смерть. И то, что Петр, который беззаботно дарит цветы и околачивается возле вуза, выбирая себе новую пассию, виновен в этом. Наташа, словно смывая с себя грязь, попыталась вернуться к реальности. К реальности, где она – та самая Наташа Ласточкина, отличница, умница, красавица, которая никогда не позволит себе совершить ошибку. И тут ее охватило презрение к самой себе. Ей было противно от своих низких желаний, от слабости. Она боролась с чувством вины, но ревность проникала глубже. С новой волной отвращения к себе, она добавила в мыслях: «И я сама виновата. Раз он еще на свободе, раз он так себя ведет, значит, я как-то упустила момент, не сделала все, что могла, чтобы его наказали.» Эта мысль жгла изнутри. Ведь если бы она была сильнее, если бы действовала сразу решительнее, возможно, всего этого бы не было. А теперь он здесь, как ни в чем не бывало, дарит цветы, будто ничего не произошло. Или не из-за случившегося с Мишей уже так стало вдруг неприятно? А от чего же тогда? От того, что он не получив согласия прокатить Ласточкину взял с собой другую, более мягкотелую девчонку? Разве можно так говорить про подругу! Что же с тобой стало Ласточкина, если какой-то бандит занимает место в твоих мыслях? С отвращением к себе-новой, блондинка стала усердно записывать в тетради лекцию, однако совершенно ничего не шло в голову. Бесполезно. Ей было противно от себя, от своих чувств, от своей слабости. Она чувствовала себя предательницей, и это чувство отравляло все вокруг. *** Наташа шла домой привычным маршрутом, погруженная в свои мысли. Плечо оттягивала тяжелая сумка, полная тетрадей. Она не замечала, что за ней, словно призрачная тень из двора в двор, скользит темный силуэт. Мужчина проводил Ласточкину до самого подъезда, внимательно наблюдая, как она скрывается за тяжелой дверью. В его голове, словно шестеренки сложного механизма, начал формироваться план действий на завтра. Каждый шаг, каждое движение, каждое слово – все было продумано до мелочей. Завтра все решится. Эта мысль, словно набат, отдавалась в его сознании, предвещая неизбежное. Завтра Наталья Ласточкина умрет. Утро Малого началось с привычных, отточенных до автоматизма действий. Холодная вода, хлестнувшая по лицу, служила не столько для пробуждения, сколько для смывания остатков сна и придания ясности мыслям. Затем – зеркало. Его взгляд скользнул по собственному отражению, по чуть взлохмаченной копне темных волос, которые он небрежно пригладил рукой. Этот жест, простой и обыденный, был лишь частью ритуала, предшествующего началу его рабочего дня. Завтрак был скромным, но приготовленным с основательностью, присущей человеку, привыкшему полагаться только на себя. Яичница, слегка подрумяненная, и тонкий, аккуратный кружок колбасы. Эти простые действия сопровождались тишиной, нарушаемой лишь звуками кухни. Родителей у Малого давно не было. Острое, пронзительное слово «отец» всплыло в памяти – убит. А мать, не справившись с горем, последовала за ним, оставив сына совсем одного в этом мире. Эта пустота, эта потеря сделала его таким, каким он был сейчас. В одиночестве пожевав еду, Малой быстро накинул кожаную куртку и отправился выжидать свою жертву. Этот образ – хищника, выслеживающего добычу – был ему знаком не понаслышке. Много раз банда, частью которой он давно был, выслеживала людей. Недавно они «покончили с целым роем парней», как он сам выражался, – это было что-то масштабное, жестокое, но необходимое для их «устройства». Да и что там скрывать, отец успел многое заложить в его сознание, часто рассказывал мальчишке, как устроена жизнь, чем он зарабатывает и почему нужно быть начеку. Отец был его первым учителем. В десять лет он научил его стрелять, в четырнадцать – первый раз попал на разборку. Это было его крещение, его вступление в этот жестокий мир. Он заслужил свое место у Михалыча, который видел в парне умение действовать без лишних эмоций. Давно работал, но, наверное, впервые ему приходилось работать с девушкой. Но он не хотел об этом думать. Так надо. Она свидетель, который к тому же уже сбегал к участковому. Это обстоятельство делало ее опасной. Около дома Ласточкиной он оказался очень быстро. Предвкушение – вот что двигало им. Предвкушение того, как он сообщит Михалычу, что выполнил дело, порученное Карасеву. Тогда уж все точно поймут, кто недостоин быть среди них, а кто должен быть среди тех, кто правит улицами. Девушка вышла из подъезда, быстро засеменив ногами. Красивыми такими ногами, к слову. Он видел и отмечал это, машинально оценивая. Несмотря на явное отсутствие больших денег в семье девушки, она, казалось, обладала каким-то природным обаянием, которое могло бы понравиться ему, но при других обстоятельствах. Тогда, возможно, он увидел бы в ней не «жертву», а что-то другое. Но сейчас она была лишь очередным звеном в цепочке его работы, не больше, чем еще один крестик в список, который он вел в своем сознании. Можно было бы закончить все прямо здесь, у подъезда. Но слишком много людей. А лишних свидетелей никак нельзя создавать. Придется пока подождать. Он научился терпению, умению ждать нужного момента, как выжидают добычу. Итак, он проводил ее до института, словно верный телохранитель. Медленно, незаметно, следуя за ней на некотором расстоянии, чтобы не спугнуть, но и чтобы держать ее в поле зрения. Пришлось подождать ещё и всё время занятий. Как хорошо, что сам не учится, думалось ему. Бесконечные лекции, зубрежка – это не для него. Его университет был на улицах, его преподавателями были опыт и суровая реальность. Ласточкина выдвинулась от института в компании девчонки. Это плохо. Двоих-то сложнее. И просто не имело смысла. Вторая девушка не при делах, она, скорее всего, была просто подругой. Хотя, мало ли эта девка растрепала? Нельзя ничего важного доверять женщине. Так наступал вечер. Малой ждал. Ждал под подъездом дома, только теперь у подъезда подруги его жертвы. Засиделись девчонки. В легкой темноте, наступающей на городок, под светом редких фонарей, он ждал, когда распахнется дверь, когда его добыча выйдет к нему навстречу. Он ждал своего часа и знал — дождется! Сегодня все кончится. *** Наташа медленно распахнула тяжелую входную дверь подъезда, и прохладный вечерний воздух обволок ее, принося с собой легкое ощущение умиротворения после напряженного дня. Она шла, поправляя рукой юбку, которую зачем-то решила сегодня надеть. Юбка в клеточку, сшитая по заказу, была особенной. Валентина Игоревна, ее мама, потратила тогда почти всю премию, выданную к празднику, чтобы порадовать дочь. Теперь, ощущая ее на себе, Наташа чувствовала себя неловко. Наверное, очень нелепо выглядят ее попытки быть женственной. На улице вечерело, и тени становились длиннее, подчеркивая атмосферу уходящего дня. Значит, пора было спешить домой. Мама будет волноваться, если она задержится. Обычно в это время здесь, во дворе Иры, было полно народу: дети играли, взрослые сидели на лавочках, обсуждая новости. Но сегодня было непривычно тихо. Ни души. Лишь свет в окнах продолжал гореть, намекая на жизнь внутри домов, на обыденный ход событий, который казался сейчас далеким и недостижимым. Минуя только покрашенные лавочки около подъезда, Наташа шла к тропинке, окруженной небольшой посадкой берез. Высоких, стройных берез, которые тянулись к небу. Ласточкина помнила, как здесь они бегали с Ирой, играя в догонялки, смеясь и радуясь беззаботности юности. Эти воспоминания были теплыми, но сейчас они лишь усиливали чувство тревоги, странное предчувствие. А дальше все произошло очень быстро. Она не успела даже вернуться из нахлынувших воспоминаний, как кто-то сильный и грубый схватил ее сзади, прижав к себе. Рука нападавшего, сильная и неумолимая, закрыла ей рот, не давая издать ни звука. Сердце забилось быстрее. Оно будто собиралось выскочить из груди, отдавая болезненными толчками. Ну вот, все кончено. Это наверняка Петр пришел, чтобы ее убить. Повеселился и решил закончить игру, вычеркнуть ее из своей жизни так же просто, как стирают пыль с полки. Неужели это все? Неужели вот так вот закончится жизнь, так и не успев начаться по-настоящему? Мысли проносились с бешеной скоростью, сменяя друг друга, становясь все более мрачными, запутанными. Наташа стала метаться, в попытках вырваться, закричать, но она не могла даже разомкнуть губы. Такая сильная хватка была у напавшего, что казалось, будто сама сила его сжимала ее, парализуя тело и разум. Так же внезапно что-то твердое и холодное уперлось ей в спину где-то на уровне ребер. Ощущение металла, пронизывающее сквозь ткань одежды, вызывало новый приступ паники. — Сейчас молча пойдешь вперед, поняла? — грубо сказал голос напавшего. Это не Петр. Не его голос. Но наверняка этот человек пришел от него. От кого еще? Кто еще мог так бесцеремонно вторгаться в ее жизнь? Наташа вышла из легкого шока после первого щелчка, вероятно, пистолет. Этот звук, резкий и пугающий, окончательно вернул ее к реальности. Она быстро закивала головой, чувствуя, как дрожат губы, и сомкнула их, стараясь не издавать ни звука. Девушка хотела развернуть голову, чтобы увидеть своего похитителя, но бандит вновь схватил ее за шею, и легкий, но властный толчок вперед заставил ее подчиниться, ноги чуть подкосило, она чувствовала, как ее собственная жизнь ускользает сквозь пальцы. — Отойди от нее! — голос прозвучал, как гром в небе. Знакомый голос. Наташа боялась повернуться, ее охватила мелкая дрожь. — Ты кто такой? Свали! Это моя девушка, — выплевывал слова бандит, стараясь казаться более уверенным, чем на самом деле. Как все закрутилось, Наташа тоже не видела. Пока сзади началась потасовка, она, используя момент, быстро скрылась за одной из берез, словно тень, растворяющаяся в вечернем полумраке. Из своего укрытия она лишь видела, как Вадим Белов, тот самый, кто спас ее, выстрелил в парня, напавшего на нее. Как тот упал замертво на землю, его тело распласталось на траве, словно ненужная вещь. Выстрел потряс тихий райончик, нарушив его вечернюю идиллию. Из окон начали выглядывать люди, в попытках понять, что случилось. Откуда в их мирном дворике такие звуки? Снова выстрел преследует девушку. Снова. В голове Ласточкиной всплыла картина недавнего происшествия на берегу в парке, когда она видела, как Петр расправлялся с Мишей. Только когда девушка увидела, как ловко Белов закинул тело парня в машину, она почувствовала, что по ее щекам давно катятся слезы. Слезы облегчения, слезы ужаса, слезы непонимания. Белов затем не мешкал. Он машинально схватил вышедшую из берез Наташу, еще дрожащую от пережитого, и усадил ее в свою машину. Иномарка с ревом покинула всколыхнувшийся двор, оставляя позади тихий район, который теперь навсегда был отмечен этим событием. — Кто это? — спросил Вадим, недовольно сжимая оплетку руля и головой указывая назад. — Ч-что? — слегка всхлипывая, тихо спросила Наташа. Она не понимала ничего. Что это произошло? Куда они едут? Куда везут напавшего? Он там вообще жив? Ее сознание еще не могло обработать всю информацию. Девушка попыталась повернуть голову, чтобы увидеть, что происходит сзади, но словно что-то не давало ей этого сделать. Страх, сковавший ее пару минут назад, дрожь, ее до сих пор трясло, а резвая поездка не помогала успокоиться. Все тело было напряжено, как струна. — А если бы я сейчас не приехал к родителям? Ты понимаешь? Он тебя убить мог! Наташа! Или что-то ещё сделать... Голос Вадима был полон ярости, смешанной с тревогой. Он не хотел произносить вслух все варианты того, что могло произойти, если бы он не успел или бы вообще там не оказался. Ему было страшно от этих мыслей. А они роились в его голове. Наташа молчала, выслушивая все, что говорил Белов, словно это она была в чем-то виновата. Она чувствовала себя беспомощной, слабой, и его гнев, казалось, был направлен на нее. Затем Вадим резко свернул куда-то в лесополосу. Дорога была крайне плохая. Кочки, ямы, кочки и опять ямы. Лес, кроны деревьев, сменяющих друг друга, создавали ощущение полной изоляции от внешнего мира. Наташа чувствовала, как ее тошнило. Вытерев слезы дрожащими пальцами, она наблюдала, как Вадим вынес того человека с заднего сидения. Затем он снова выстрелил в него, и этот звук, такой привычный для Вадима, но такой шокирующий для нее, снова пронзил тишину. И он сбросил тело куда-то в овраг. Он делал это спокойно, хладнокровно, словно такое происходило каждый день. А Наташа, сидящая рядом, могла лишь наблюдать, чувствуя, как ее собственная жизнь перестает принадлежать ей. Мужчина, которого Наташа уже успела окрестить «спасителем», вернулся к машине, громко выдохнув, словно сбрасывая с себя груз пережитого. Этот выдох был наполнен смесью адреналина, усталости и, возможно, чего-то еще, чего Наташа пока не могла понять. Из кармана куртки он достал сигарету, ловко поднес к губам и, чиркнув зажигалкой, закурил. Дым медленно поднимался вверх, рассеиваясь в вечернем воздухе, словно последние отголоски пережитого. Вадим повернул голову в сторону подруги, которая все еще сидела в автомобиле, словно приросшая к сидению. Ее глаза были широко распахнуты, взгляд – потерянным. Он открыл ее дверь, приглашающим, но при этом каким-то осторожным жестом, мол, выходи. Все ещё еле двигаясь, Наташа вышла из транспорта, ее ноги казались чужими, непослушными. Каждый шаг давался с трудом, словно она не шла, а продиралась сквозь плотную, невидимую, липкую завесу страха. Белов посмотрел на нее, выдыхая дым. Он ничего не говорил теперь. Просто смотрел, его взгляд был внимательным, изучающим, словно пытался понять, насколько глубоко произошедшее затронуло ее. Затем он небрежно выкинул потушенный окурок на землю, словно избавляясь от ненужного, и подошел ближе к блондинке. — Извини за этот.. крик, я просто испугался за тебя.. Ты как, в порядке? — уже мягким голосом произнес спаситель. В его тоне теперь звучала забота, а не прежняя ярость. Он хотел ее успокоить, убедиться, что она в безопасности. Видимо, правда хотел. Наташа лишь коротко кивнула, не в силах произнести ни слова. Ее горло словно сжималось, не давая звукам вырваться наружу. Затем она стала искать в кармане пачку сигарет. Свою пачку. Это было для нее привычным ритуалом – сигарета помогала ей собраться с мыслями, справиться с нервами. Вадим наблюдал за ее действиями, не совсем понимая, что она собирается делать. Возможно, он ожидал слез, истерики, но не этого. Вскоре он увидел, как девичьи пальцы сжали тонкую сигарету. Ему это не понравилось, он не одобрял курения у девушек. Но мужчина решил не подавать вида. Сейчас, наверное, ей можно? Перенервничала. На улице стало прохладно и ветрено. После взаимного молчания, которое длилось, казалось, целую вечность, короткого кивка, что можно возвращаться, оба вернулись в автомобиль. — Может тебе лучше не ехать домой сейчас? — спросил Вадим, нарушая тишину. Он с надеждой посмотрел на блондинку, — Поночуешь у меня? Мать я бы твою предупредил. — Нет, — твердо ответила та, и в ее голосе прозвучало неожиданное для Вадима упорство, — Домой. Я хочу домой. — Ты понимаешь, что это небезопасно? Мне нужно разобраться во всем, чтобы понять, почему на тебя напал тот мудак, — слегка набирая тембр, продолжал Белов. — Вадим, вези меня домой, — со злостью произнесла Наташа, и в ее голосе звучало разочарование, — И..я знаю, почему он на меня напал. — Знаешь? Почему же? — Вадим был удивлен, но и заинтригован. — Я сама разберусь. — Как сегодня? Пойми, я не смогу быть рядом, когда какой-то другой урод.. — Поворот не пропусти, — напомнила Наташа, ее тон был резким, словно она старалась оттолкнуть его, отстраниться от его заботы. Иномарка въехала во двор следом за похожей машиной. Наташа сразу узнала, кто это едет впереди. Это был Петр. Он приехал ее добить, раз посредник не смог выполнить работу? Эта мысль пронзила ее, как молния. Он снова появился в ее жизни, как зловещее предзнаменование, и теперь она была готова встретить его, готова узнать правду.