Ласточки | Дети перемен

— Нет, знаете, это тоже не те, — расстроенно и уже едва напрягаясь, произнес Петр, теребя в руках бумажник. Мужчина хмуро снова оглядел прилавок из букетов, едва виднеющихся в полумраке маленького ларька, освещаемого тусклой люминесцентной лампой. Продавщица, женщина лет сорока с усталым, но проницательным взглядом, вернула на место гвоздики розового цвета, аккуратно поправляя их бутоны. Вдруг кто-то купит. За прилавком, среди букетов, лежали разбросанные остатки сладостей в ярких обертках – нехитрый товар, который она продавала в дополнение к цветам, пытаясь немного поднять скудный заработок. Среди всего прочего лежали и газеты, с трепещущими заголовками. Гласность. Чего ещё не хватало стране, еле тянувшей заданный тон. — Может хризантемы? — предложила вдруг она, вытаскивая из-под груды цветных газет напыщенный букетик белых цветов, обернутый в тонкий, местами порванный целлофан и украшенный белой лентой. Она пыталась придать всему праздничный вид. Карасев снова помахал головой отрицательно. Как же ему пригодились бы подсказки сейчас, но он никому не сказал. Никому и не скажет. Кто? Он? Цветы выбирает для какой-то девушки? Даже представить себе не мог, чтобы кто-то узнал о его походе в цветочный киоск. Первые какие будут подешевле дайте и хватит с нее. Братва не поймет поведения тряпки и нежности к какой-то девчонке. Дополнением к этому была и ситуация похуже, например, тот факт, что эту девчонку авторитет сказал убить, убрать. Мешается она. Говорит много. Но с кем она много говорит? С Петром, например, совсем нет. — Странно, хризантемы сейчас берут, — поставив руки на бока, сказала женщина, вытирая влажной тряпкой прилавок, на котором уже начала скапливаться пыль, — Дешево и красиво! Много кто покупает их на дни рождения. Или просто так, чтобы немного радости в жизнь добавить. — Я не хочу дешево, — Карасев прикрыл глаза рукой, чувствуя, как его щеки вспыхивают от смущения и недовольства. Затем он попытался снова объяснить, что он хочет, голосом, окрашенным отчаянием и неопытностью в таких делах, — Понимаете, она вся светлая, как солнце на небе, я хочу что-то красивое, но и достаточно нежное для нее. — Может тюльпаны? Девушкам всегда нравится, парни только так разбирают, в очередях стоят, чтобы своих порадовать! Вчера один парень даже чуть не подрался за последние красные тюльпаны, – продавщица улыбнулась, вспоминая сцену. — Да она мне и не девушка вовсе.., — почти шепотом произнес Петр, на его лице отобразилось глубокое чувство неловкости, с которым он до сих пор не смог смириться, — Мне хочется подарить ей что-то в знак дружбы. Петр снова покрутился около витрины, на которой пылились уже несколько недель одинокие цветы, оставшиеся без пар. В уголочке он глазами приметил достаточно скромный букет белых цветов, похожих на маленькие звёздочки. Они едва раскрылись, при этом, словно, не спешили доверять себя и свои лепесточки свету. Он улыбнулся. Нашел. Её нашел. В этих цветах он увидел чистоту и скромность своей соседки Наташи. Ее имя вновь и вновь прокручивалось в его голове. Воображение рисовало ее портреты вот уже несколько ночей, с того момента, как он тенью провожал ее в университет и обратно. — А вот эти? — женщина проследила за взглядом покупателя и достала маленький букетик. Он был будто копией соседки Петра, такой же чистый и нежный. И такой же недоверчивый. — Лилии, — произнесла женщина, вздыхая, — Честно сказать, не советую вам их, молодой человек, проблем много, нужен правильный уход, чтобы долго простояли и радовали. Они быстро завянут. Но если сильно хочется... — Я беру, — произнес мужчина практически не слушая продавщицу. Он быстро рассчитал необходимую сумму и, поблагодарив, покинул магазинчик, унося с собой маленький букет белых лилий, как символ его тихой и искренней дружбы. Он очень хотел бы верить, что в его планах была только дружба. *** Весна щедро рассыпала по городу солнышко. Воздух пах чем-то сладковато-весенним, неуловимым. Однако весеннее пробуждение природы не совсем гармонировало с атмосферой города. В тени расцветающей красоты продолжал процветать бандитизм, наполняя улицы напряжением и опаской. Разъезды машин с тонированными стеклами, регулярные стрельбы в подворотнях и зловещие слухи о разборках – все это было неотъемлемой частью действительности. Даже воздух казался пропитанным страхом и ожиданием неизбежного. По вечерам люди старались не задерживаться на улицах, стремясь поскорее добраться до дома, где чувствовали себя в безопасности. В эту неспокойную весну Петя Карасев, за рулем своего блестящего BMW, с легким сердцем и волнением, уже не впервые въезжал во внутренний двор института, где училась Наташа. Он часто бывал здесь тайно, скрываясь в углах, но так открыто приехал впервые. Машина, которая буквально была статусным символом 90-х, выделялась на фоне потертых "Жигулей" и "Москвичей" некоторых студентов, зато отчетливо напоминала автомобили персонажей с похожим образом жизни, появлявшиеся здесь, чтобы привезти или наоборот забрать свою драгоценность. Сердце Карасева колотилось как бешенное. Он переводил взгляд с дороги на часы, с часов на здание института. На его главный вход. На сиденье рядом лежал только что купленный букет, который мужчина с трепетом выбирал около тридцати минут. Свою машину он выбрал быстрее, чем цветы для Ласточкиной. Несколько белых бутонов, еще не полностью распустившихся, словно стеснялись своей красоты. Их нежные лепестки казались бархатистыми на ощупь, а свежий, чуть горьковатый аромат наполнял салон. Петя время от времени украдкой поглядывал на букет, словно проверяя, все ли с ним в порядке. В глазах стоял туман от смеси ожидания и страха. Это был именно страх. Его мысли беспорядочно скакали от предстоящей встречи к воспоминаниям о подготовке и к неопределенному будущему. Этот визит – важнейший шаг в их взаимоотношениях. Его взгляд то и дело возвращался к цветам. Он представлял, как Наташа отреагирует на этот простой, но искренний жест. Вдруг цветы покажутся ей слишком скромными? Или, что еще хуже, наоборот посчитает их неуместными? А вдруг у нее уже есть кто-то? Что за мальчик к ней заходил тогда? Мысли о потенциальном провале заставляла его еще сильнее нервничать. Петя сжал руль, чувствуя, как его пальцы побелели. Он не мог точно сформулировать, что собирается сказать Наташе. Все тщательно подготовленные фразы и репетиции испарились из его головы, оставив пустоту. Что он вообще должен сказать? Предложить дружбу? Просто пригласить на встречу в кино? А вдруг она откажет? Эти мысли кружились в его голове, словно листья в весеннем вихре. Неловкость сжимала его, мешая дышать. Он чувствовал себя глупо и нелепо, словно неопытный подросток, а не уверенный в себе взрослый человек. Лилии, символ нежности его соседки, казались ему теперь жестоким напоминанием о его собственном волнении и неуверенности. Внезапно наступил тот момент. Из ворот университета вышла девушка. Она выглядела задумчивой, погруженной в свои мысли. Блондинистые волосы аккуратно лежали на хрупких плечах, обрамляя лицо с тонкими чертами. Ровная осанка. Глаза скромно смотрели в потрепанную сумочку в руках девушки, словно скрываясь от окружающего мира. Аккуратными пальцами она поправила заколку – простую, из тёмного металла, – на голове. Все движения были плавными, выверенными, выражая внутреннюю собранность и спокойствие, которое, однако, казалось немного натянутым. Ноги медленно, словно немного неуверенно, поплыли по облупившимся ступеням института. Петя, на мгновение потерялся. Он сидел в своем автомобиле и снова наблюдал. Когда девушка проходила практически около его машины, а поблизости так и не оказалось её подружек, — студентки, с которыми Наталья обычно после пар болтала, обсуждая новости – Карасев быстро сориентировался. Захватив букет за спину, он вышел из машины, быстро прихлопнув её дверь. Звук показался ему чересчур громким в тишине приближавшегося вечера. Затем быстрыми шагами, стараясь не привлекать лишнего внимания, он подошел к Ласточкиной. Преградил ей путь. Девушка опешила. Перед ней из ниоткуда появился снова он. Легкий мандраж захватил ее тело. Глаза невольно пробежались по силуэту мужчины. Одна рука спрятана за спину, он что приехал убить ее прямо здесь? Девушка опешила. Перед ней, из ниоткуда, снова появился он – мужчина, который стал для неё одновременно и пугающим, и загадочным. Легкий мандраж, знакомое чувство неловкости, захватил её тело. Глаза невольно пробежались по силуэту мужчины. Одна рука спрятана за спину. Она подумала, что он держит пистолет, и занервничала ещё сильнее. Неужели он приехал убить её прямо здесь, на глазах проходящих мимо людей? — Что ты здесь делаешь? — тихо спросила Наталья, стараясь скрыть некоторую дрожь в голосе, пытаясь предугадать дальнейшие события, которые могли обернуться очередным неприятным происшествием. — К тебе приехал, — спокойно, но немного неуверенно, начал Карасев. Его голос был тих и немного робел, что придало его словам некоторую неопределённость. Её страх, нахлынувший несколько секунд назад, отступил так быстро, как и настиг её. Зато новые мысли, смесь смятения и любопытства, захлестнули её с головой. Зачем он приехал? Ко мне? Что хочет? Она почувствовала странное чувство: и радость от того, что он о ней не забывает, и одновременно – пугающее ожидание. — Я домой иду, — сказала Ласточкина, потирая холодные пальцы, словно пытаясь таким образом успокоиться. Она снова и снова вспоминала, как подробно рассказала участковому о произошедшем, спрашивала саму себя, почему его ещё не задержали. И почему ее сосед снова перед ней? — В знак дружбы...и любви, — не сдержав нервную улыбку, произнес Петр, преподнося букет белых лилий. Они были аккуратно упакованы в простую бумагу, без лишних украшений. Он с опаской и ожиданием смотрел на соседку, готовясь к любому развитию событий. Зачем он вообще решил их ей подарить? Зачем выбирал эти цветы? Зачем наблюдает за ней издалека? Зачем? — Что? — девушка с нескрываемым удивлением уставилась на букет. Что это? Это ей? В ее глазах читалось недоумение и некоторое замешательство. — Это тебе, — выдохнув, сказал он, наконец-то разрешив себе выпустить всплеск эмоций. Она взяла букет, пальцы слегка дрожали, словно боясь прикосновения к чему-то хрупкому и бесценному. Аромат лилий, свежий и опьяняющий, проник в её лёгкие, вызывая неожиданное головокружение. Она всматривалась в них, словно другого мира вокруг не существовало. Неожиданно у Натальи нахлынули воспоминания. Она вспомнила, как отец, когда еще был жив, подарил ей и ее маме такие же лилии. То были давно минувшие дни, полные света и тепла, но пронизанные, как и сейчас, смятением и тревогой. — Спасибо.., красивые, — смогла лишь ответить она, голос ее был тих и немного неразборчив, от волнения. В уголках ее глаз заблестели слёзы. Они были не слезами горя, а скорее – слезами восхищения и тоски о чем-то давно потерянном. Она резко посмотрела на Петра. В её глазах отразилось не только удивление, но и что-то ещё – нечто глубокое и сложное, что Петр не смог сразу расшифровать. Улыбка исчезла с его лица, когда он увидел слезу, которая скатилась по щеке Натальи, оставляя за собой блестящий след. Карасев быстро смахнул её, нежно проведя большим пальцем по её щеке. Это прикосновение, мимолетное и лёгкое, как первое дуновение весеннего ветерка, пронзило Наталью до мурашек. Тело захлестнула волна тепла, и она невольно вздрогнула. Это было так неожиданно, так интимно, что она на мгновение забыла обо всём на свете, застыв в немом ожидании. Петр почувствовал, как его рука, словно накаленная, задрожала. Его собственное сердце тоже ускорило ритм. Это прикосновение, такое простое и естественное, для него стало ярким и запоминающимся событием. Он почувствовал её кожу, её тепло, её хрупкость. Она не сопротивлялась его прикосновению. Лишь улыбнулась, немного бледной, несколько растерянной, но улыбкой, которая говорила о буре эмоций, скрытых за хрупким фасадом. — Мне такие же папа дарил, спасибо, — прошептала она. — Извини, я не хотел..., — начал быстро говорить Петр, чувствуя себя неловко. Его слова были полны беспокойства, он боялся нарушить хрупкую гармонию момента. Он вспомнил, что рассказывал ему отец про семью Ласточкиной. Наталья покачала головой, как бы отказываясь от его извинений, но она просто понимала, что заплакала, не сдержалась, потому что этот букет тронул ее где-то внутри. На глубине души. Петр замолчал. Сердце Ласточкиной подскочило, забившись в бешеном ритме. Это были не просто цветы, это был взрыв её чувств, запретных и сладких, тех, о которых она никому не сказала. Не скажет. На лице играла улыбка, застенчивая и немного растерянная, но глаза сияли. Она давно такого не испытывала – этого смешения страха, радости и нежности. — Слушай, у меня тут есть возможность сходить на «Терминатора»... ну, знаешь, нового..., — он немного смущенно улыбнулся, почесал затылок, пытаясь найти слова, — В ДК еще не скоро покажут, а у меня есть знакомые, которые могут устроить показ на большом экране. Пойдешь.. со мной? Девушка вновь посмотрела на Петра. Она обняла лилии руками, а затем кратко посмеялась. — Слушай, я не из твоих поклонниц, — её голос изменился в тоне, став более резким и решительным, намеренное равнодушие, которым она пыталась прикрыть свой собственный внутренний хаос, — Чтобы с тобой зажиматься на всех этих фильмах, — она выдержала паузу, давая понять, что это точка, — Ты вон к университету поближе подойди, там есть твой контингент, а меня с такими вопросами оставь... Гудбай. Обойдя Карасева, она прошла мимо, стараясь не смотреть ему в глаза. — Давай хоть домой подвезу? — крикнул мужчина вслед ускользающей девушке, но вопрос повис в воздухе, так и оставшись без ответа. Скрывшись из его поля зрения, она снова посмотрела на букет и широко улыбнулась. Она не знала, что с ней происходит. Почему она приняла этот букет вообще? Однако одно она знала – скоро Петра повяжут, и она снова будет жить спокойно. Все будет, как раньше. Этот наивный план помогал ей хоть как-то справиться с небывалым всплеском чувств. Петр проследил, как силуэт Натальи спешно удаляется от него. Он не стал догонять её. Он видел её глаза – в них была бурлящая смесь эмоций. Он знал – букет она приняла, а это значит, что уже не всё потеряно. И прикосновение... именно это прикосновение он запомнит навсегда. *** Петр, откинув голову назад, посмотрел на университет, который Наталья Ласточкина только что оставила позади. Поток студентов, вырывающихся на волю после окончания занятий в своей альма-матер, напоминал муравейник. — Мой контингент говоришь? — пробормотал он себе под нос, с лёгкой иронией в голосе. В его словах не было ни капли обиды, скорее, предвкушение легкого развлечения. Мужчина усмехнулся, наблюдая за этой бурлящей массой, заблокировал двери своего автомобиля и направился навстречу шотенке, только что выходившей из тяжелых, массивных дверей университета. В отличие от других девушек, одетых скромно и практично, эта девушка сразу выделялась из толпы. На ней была модная куртка – вероятно, импортная, с ярким логотипом, которого Петр, честно говоря, не опознал. Под курткой виднелся стильный джемпер, а новые джинсы дополнялись черными туфельками. В целом, её образ кричал о достатке в семье и слежке за современными западными трендами, которые только начинали проникать в Россию. Карасев ухмыльнулся, чувствуя, как внутри поднимается волна лёгкого азарта. Интересно, что будет? Это так будоражит. Петр еще раз осмотрел девушку, которой он так внезапно преградил путь. Её взгляд, полный любопытства и, казалось, отсутствия неприятия, даже заинтересованности, подтверждал его догадки. — Привет, — ухмыльнувшись, произнес мужчина, его голос был непринужденным и слегка игривым, — Не хочешь прокатиться? Карасев кивнул в сторону своего автомобиля, а затем снова перевел взгляд на незнакомку. Она состроила довольное выражение лица, скрестив руки на груди, и не скрывая своего интереса. Ее шоколадные волосы аккуратно лежали на плечах, убранные под элегантный ободок. Её поза была одновременно кокетливой и немного вызывающей для бывшей пионерки, советской девчонки из интеллигентной семьи. — Ну, привет, — парировала она, голос был звонким и весёлым, — А ты не хочешь узнать мое имя? — немного помедлив, она добавила, придавая своим словам интригующий оттенок, — Для начала... Петр посмеялся, смотря в пол, притворяясь, что чуть-чуть смущён её напором. Что ж, давай сыграем в эту игру. Ему нравилась эта лёгкость и непосредственность. — И как же тебя зовут? — Ирина, — ответила девушка, протягивая руку для знакомства. Её жест был уверенным и открытым. Петр кратко пожал её ладонь, чувствуя мягкость кожи. Он кивнул, а затем запустил пальцы в свои кудрявые волосы и поправил их. — Ну и куда мы поедем? — спросила вдруг Ира, её лицо обрамляла лучезарная улыбка. Она была полна ожидания, и в глазах светился уверенный блеск. Её план – найти парня-бандита, который смог бы показать ей ту часть жизни, о которой она только наслышана от одногруппников, о которой она все время спрашивает у брата – начинал исполняться. Во всяком случае, знакомство с будущим женихом уже состоялось. *** Наташа вошла в подъезд своего дома, тихонько звякнув ключом в замке. Старая деревянная дверь скрипнула, издавая знакомый, домашний звук. Тусклый свет фонарей во дворе еле пробивался сквозь начинающийся дождь. В руках Наташа несла небольшую, потертую авоську, из тех, что ещё помнили советские времена. Внутри лежали скромные продукты: несколько картофелин, головка лука, маленький кусочек сливочного масла, завёрнутый в пергаментную бумагу, и пачка сахара, присыпанная кристаллами. Рядом, бережно уложенный, чтобы не повредить хрупкие стебли, был букет белых лилий. Они источали тонкий, почти невесомый аромат, наполняя небольшую авоську чудесным запахом весны, резко контрастировавшим с промозглой погодой, что странно, всего час назад на небе было ни облачка. Включив тусклую лампочку в прихожей, Наташа увидела свою мать, сидящую за столом на кухне, склонившись над потрепанной книжечкой с рецептами, страницы которой были исписаны пометками и закладками. На столе, покрытом выцветшей скатертью, стояла полупустая кружка остывшего чая и несколько разноцветных конфет в яркой, обертке с изображением ромашек. Женщина выглядела достаточно уставшей. Наверное, был тяжелый день на работе. — Мам, я пришла, — сказала Наташа, ставя авоську на пол в прихожей. Звук её голоса едва нарушил тишину. Мать что-то тихо пробормотала в ответ, не поднимая головы, погруженная в свои записи. Наташа устало вздохнула. Нужно было как можно быстрее поставить лилии в вазу и унести их в свою комнату, чтобы избежать лишних вопросов от мамы. В прошлый раз хватило разговоров при соседке про парня, что зашел к девушке. Сейчас ей было совершенно не до обсуждений. Наташа снова отметила, что мать часто кашляет, короткими, сухими кашлями, которые вырываются из неё, словно из последних сил. За последние несколько месяцев именно кашель стал её постоянным спутником. Быстро пройдя в зал, Наташа достала с антресоли старую, покрытую пылью вазочку. Она давно не использовалась. Аккуратно стряхнув пыль, она поставила в неё лилии и отнесла в свою комнату. Цветы оживили пространство своим нежным ароматом. Вернувшись на кухню, Наташа принялась разбирать продукты, расставляя их по своим местам. — Как дела в институте? — тихо спросила Валентина Игоревна, перелистнув страницу в своей записной книжке, наконец, поднимая взгляд на дочь. Её голос был тише обычного, и в нем Наташа уловила какую-то нехарактерную усталость. В этот момент Ласточкина заметила, что её мать выглядит гораздо хуже, чем обычно. Лицо женщины осунулось, глаза потускнели, а взгляд был каким-то рассеянным, будто смотрела сквозь мелькающую перед глазами дочку. — Всё хорошо, а... ты? Всё нормально? — беспокойно спросила Наташа, присаживаясь на стул рядом с матерью. Её руки, держащие головку лука, рефлекторно сжались сильнее. Что-то было не так, и она это чувствовала. Мать, словно стараясь отмахнуться от тревоги дочери, улыбнулась. Это была бледная, натянутая улыбка. Она поправила тонкий шерстяной платок на плечах. — Всё нормально, Наташенька, просто устала немного сегодня, — сказала она, голос её был слабый, хрипловатый, и снова кашель прервал её фразу, — Пройдёт. Всё пройдёт. Наташа пристально посмотрела на мать. Ей не хотелось верить в это «все пройдёт». Она ясно видела, что с матерью что-то не так, и эта мысль вызывала в ней всё нарастающую тревогу. Она не могла допустить потерю последнего родного ей человека. — Давай я вызову врача? — предложила Наташа, её голос звучал твёрдо. Тверже обычного. — Нет-нет, всё в порядке, — пыталась настаивать Валентина Игоревна, с усилием сдерживая очередной кашель, захватывающий ее, — Я в полном порядке! Наташа чувствовала, как накатывает волна сожаления. Она вспоминает, как в средних классах, занимаясь с репетиторами по химии и биологии, чувствовала настоящее увлечение. Как легко давались ей сложные формулы и биологические процессы, как она зачитывалась медицинскими справочниками, мечтая о том дне, когда сама сможет помогать людям, спасать жизни. И вот теперь, после того, как она поступила на направление, которое меньше ее интересовало, но было более доступно, Наташа думала, что могла бы сама помочь матери сейчас, если бы все таки поступила в медицинский институт. Мамин кашель, усиливающийся с каждым днём, звучит в её ушах как постоянное напоминание о её ошибке. Она представляла себе, как легко бы справилась с её болезнью, если бы сама была врачом. Как смогла бы быстро поставить диагноз и назначить правильное лечение. А сейчас... сейчас ей остаётся лишь беспомощно наблюдать, как внезапно ухудшилось состояние её матери, бессильная что-либо изменить. Это чувство беспомощности – самое горькое и мучительное. Она думает о Москве, о престижных медицинских вузах, о тех, кто сейчас учится там, и у кого есть шанс стать настоящими профессионалами. Мечты о белых халатах, о стерильной чистоте операционных, о благодарных взглядах пациентов – всё это осталось за гранью достижимого. Теперь это лишь горькие грёзы, которые только усиливают чувство разочарования и сожаления. Её выбор – факультет иностранных языков – казался тогда единственно верным, но теперь он представляется стратегической ошибкой, цену которой она платит каждый день. И, возможно, платить будет ещё очень долго. *** Весенний прохладный вечер окутывал небольшой городок, затерянный на просторах необъятной России, легким туманом. Тускло горели фонари, освещая мокрый асфальт, по которому медленно стекала вода. Зеленая пачка сигарет, которую по-свойски называли «Море», затесалась в девичьих руках. Она неспешно, будто обдумывая каждый шаг, достала одну сигарету, тонкие пальцы, слегка замерзшие на вечернем холоде, ловко отделили ее от остальных. Наташа не сразу подожгла сигарету. Она задумчиво оглядела пустую улицу, уходящие вдаль, почти безлюдные дворы. Здания, выстроенные ещё в советские времена, казались серыми и однообразными в тусклом свете фонарей. Она выдохнула, словно избавляясь от тревоги, которая давила на неё, и чиркнула спичкой о наждачную поверхность коробки. Маленькое пламя вспыхнуло, ярким пятном выделяясь в растущих сумерках. Она не торопилась, внимательно наблюдая за танцем пламени, прежде чем поднести его к табаку. Закинув почти пустую коробочку спичек в карман своей потёртой кожаной куртки, она сделала первую затяжку. Горло тут же обожгло, но лёгкие наполнились привычным никотиновым дымом, принося странное, почти болезненное облегчение. Вредная привычка, конечно, но в такие моменты она помогала отвлечься, заглушить тревожащие мысли. Что-то происходило с мамой, но что именно? Как ей узнать? Валентина Игоревна всё чаще кашляла, стала слабее, часто жаловалась на головные боли. Это пугало Наташу. Курила Наташа нечасто. По меркам её однокурсниц и подруг, она вообще считалась некурящей. Но иногда, когда волнение и тревога достигали предела, она покупала пачку «Моря» или каких-нибудь других сигарет в ларьке у вокзала – единственной точке, где они продавались после девяти вечера, и, отправившись в укромный уголок, выпускала в воздух клубы дыма. Мать ничего не знала о её тайном способе расслабиться. Поэтому сигареты хранились в тайнике – будто Наташе не стукнуло уже давно восемнадцать лет, ей приходилось прятать свои "взрослые" секреты. Первый раз затянулась сигаретой она в шестнадцать. Когда ее одноклассница - Сашка Лебедь, и по совместительству её лучшая подруга на тот момент, достала из отцовской пачки «Явы» две сигареты, девчонки, шустро спускаясь по скрипучей лестнице, удалились после уроков на задний двор школы, минуя черный вход. — Ты спички взяла? – почти шепотом спросила Сашка, оглядываясь, будто боялась, что их увидят. Наташа открыла свой школьный дипломат и достала из кармашка, спрятанного за тетрадями и учебниками, почти полную пачку спичек. Девчонки тихо усмехнулись и стали пробовать поджечь сигареты. Первая наконец-то подожгла Лебедь. Она ловко прикурила вторую сигарету, вспоминая, как это делала ее мать для своих подруг. Саша протянула сигарету Наташе. Ласточкина аккуратно взяла ее пальцами, и поднесла к губам. Она задумчиво смотрела на подругу. Лебедь затянулась, показывая, как правильно это сделать. Она курила не в первый раз, благодаря мальчишкам за гаражами около их дома, считала себя взрослой, смотря на попытки Наташи пустить никотин в легкие. Лебедь рассмеялась, когда Ласточкина закашляла, смешно чертыхаясь, при этом держа крепко сигарету в руках, как что-то дефицитное. — Смешно ей! — наконец прочистив горло, иронично произнесла белокурая. Подняв глаза в небо, Наташа с улыбкой вспоминала эти моменты. Как давно это было и как это хотелось бы вернуть. В голову пришла мысль дойти до нового заведения на окраине города, открывшегося относительно недавно, но стремительно набиравшего обороты. Саша Лебедь, после внезапной смерти обоих родителей, вложила их деньги в свой бизнес. Смерть смертью, но плакаться было некогда, либо ложиться вместе с ними и жалеть себя, либо стараться быть сильной. И Саша действительно старалась, хоть и плакала по ночам в подушку, но об этом никто и не знал, а значит, ничего этого не было. Только бизнес ее вряд ли одобрили бы родители - шумный стрип-клуб, оказывающий к тому же и иные услуги по слухам. Именно туда позвала подруга работать певицей. Быстрыми шагами, стараясь не обращать внимания на мокрый асфальт и холодный ветер, Наташа подошла к большому, темному зданию. Вход был сбоку, в закутке. Около него ни души. Пусто. Тихо. Она остановилась перед тяжелой дверью, сделав ещё одну затяжку, а затем выкинула окурок. Наконец, пересилив себя, шагнула через порог, толкая рукой тяжелую дверь. В нос сразу ударил резкий запах лака для волос, дешёвых сигарет и спиртного. Вечер только начинался, но в зале уже много посетителей, который было издалека видно и хорошо слышно. Громкая музыка и смех сливались в единый шум. Белокурая посмотрела на строгого мужчину в пиджаке, стоявшего на проходе в зал. Он окинул взглядом гостью. Дешевые сапожки коричневого цвета, джинсы с рынка и черная кожаная куртка, небрежно накинутая поверх свитера. Немного бижутерии в виде колец и браслетиков. Не выглядела она как посетитель этого места. Девушка вновь почувствовала себя не в своей тарелке. Наталья заметила оценивающий взгляд и поспешила подойти, обозначиться. — Я к Саше Лебедь, — сказала она, стараясь сделать свой голос увереннее, чем он был на самом деле. — Ты кто? — бесцеремонно спросил охранник, с явным неудовольствием шевеля губами. Он стоял не двигаясь, руки скрещены на груди, выражение лица говорило о том, что он не слишком расположен к разговорам с пришедшей. — Подруга, либо пропускай, либо позови её, — набравшись смелости, отрезала Наташа, стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, несмотря на внутреннюю дрожь. Запах дешевого алкоголя и табака в воздухе ещё сильнее ударил в нос. — Ага, сейчас, бегу, давай проваливай, пока не выгнал, — охранник, мужчина лет сорока с грубым лицом и прищуренными глазами, противно усмехнулся и отвернулся в сторону, смотря на девушек, спускающихся по лестнице. Наталья тоже перевела на них взгляд. Пять девушек спускались по крутой, обшарпанной лестнице, каждая — идеальное воплощение того, что в 1995 считалось "гламурным". На высоких каблуках, они грациозно переставляли ноги, словно модели на подиуме, хотя и походка была немного неуверенной, неуклюжей. На них были короткие, облегающие халатики, под которыми виднелось откровенное нижнее белье – кружевные комплектики. Этот яркий контраст между их нарядами и обшарпанностью лестницы был чем-то шокирующим, но вполне уместным в этом месте. Они пропорхнули мимо Наташи, смеясь и переговариваясь, даже не взглянув на неприметную девушку в невзрачной одежде. — Я на работу сюда пришла устроиться, — внезапно даже для самой себя выдала вдруг Ласточкина. Она ясно увидела заинтересованный взгляд охранника, заостренный на прошедших мимо девушках. Осознание, что пытаться объяснить ситуацию с подругой бесполезно, пришло достаточно скоро. — Тоже жопой крутить, да в койки прыгать? — охранник резко усмехнулся, его глаза снова окинули Наташу с головы до ног, но теперь этот взгляд был более наглым, пронизывающим. Он словно видит её насквозь, читает её мысли. Это было отвратительно. Она уже представляла себе, какие мысли у него могут возникнуть. Вряд ли он поверит, что она петь собралась. — Мне куда? — спросила белокурая, нетерпеливо перебивая его. Ей было отвратительно от его намеков, хотелось поскорее покончить с этим разговором. Охранник лишь коротко кивнул в сторону зала, его взгляд слегка задержался на ней, а затем он проследил, как девушка проходит мимо, словно убеждаясь, что она не попытается задержаться у входа. Неприятное чувство. Липкое. Помещение заведения, едва различимое в полумраке, встретило Наташу крепкими объятиями въедливого сигаретного дыма. Он был везде – на стенах, в волосах, под ногтями, просачивался сквозь одежду и оседал на языке горечью. Это было ощущение сродни объятиям с дальними родственниками, которые могут приехать в неназначенный выходной в четыре часа утра, когда когда лишь первые, робкие лучи солнца ещё начинают неуверенно одаривать светом оконные рамы многоэтажек, выхватывая пылинки в воздухе. Затем они, эти призрачные родственники, целуют тебя в щеки, оставляя противный, липкий след от бледной, дешевой помады. А если это вдруг сама тетя Нюра из Казани, то от ее поцелуя на лице остается и вовсе ядреный малиновый отпечаток, словно клеймо. После чего они, не стесняясь, оккупируют твою единственную кровать, без того хлипкую и просевшую, а тебя самого безапелляционно переселяют спать на старую, скрипучую раскладушку, что стонет под каждым движением, угрожая сломаться в любой момент. Ты против этого незваного нашествия всей душой, но мама лишь беспомощно разводит руками, мол, ну что поделать, родственники ведь. И совершенно не важно, в каком там поколении эта сомнительная родственная связь еще хоть как-то держится – сопротивляться бесполезно. Вот так же и дым обволакивал Наташу, без спроса занимая легкие, въедаясь в каждую клеточку тела, и от него, как от тех родственников, было никуда не деться. Под аккомпанемент приглушенного баса, пульсирующего где-то под полом, и звона стеклянных бутылок, Наташа пробиралась чуть правее от основного поля действия, где, судя по всему, вот-вот должно было начаться нечто, ради чего здесь уже собралась эта публика. Полумрак, рассеиваемый лишь мерцающими огнями прожекторов и редкими вспышками фотокамер, делал фигуры расплывчатыми, похожими на тени, что танцуют на стенах старой квартиры. Издалека, сквозь эту дымную завесу, она различила знакомую гриву русых волос своей старой подруги. Сердце сделало какой-то странный, надломленный кульбит, и Наташа последовала в ее сторону. Девушка сидела не одна, в компании мужчины с длинными волосами, еле достающими плеч. Его взгляд – неприятный, надменный, словно высеченный из льда, – пронзал окружающее пространство, не останавливаясь ни на чем, кроме собственной важности. Надуманной важности. — О, пришла все же.., — радостно улыбнулась хозяйка заведения. Она резво привстала с места и легко поприветствовала девушку. — О, пришла все же... – раздался голос Саши, хозяйки этого заведения, и на ее лице засияла радостная, почти хищная улыбка, озарив тусклую атмосферу. Она резво привстала с места, легко, привычно поприветствовала Наташу, едва коснувшись плеча. В ее жесте чувствовалась смесь новой деловитости и старой привязанности. — Садись туда, – рукой показала она на свободное место, расположенное предательски близко к тому самому мужчине, от которого веяло какой-то неприятной отстраненностью. — Вот, знакомься, это она, – продолжала говорить Саша, словно Наташа была не живым человеком, а каким-то товаром, который она с гордостью выставляет на продажу, – Я думаю, она нам подойдет! Мужчина поднял на присоединившуюся гостью свой пристальный, оценивающий взгляд. От него веяло откровенным скепсисом. Весь его вальяжный вид говорил о том, что ему что-то категорически не нравилось в Наташе. Он явно пытался найти минусы, тщетно силился понять, за что бы зацепиться, чтобы отказать ей. Но Наташа Ласточкина, повидавшая уже немало таких вот "оценщиков", уверилась: он найдет. Обязательно найдет, как ей отказать, как бы идеально она ни вписывалась в их шаблон. В этот момент ей уже не хотелось слушать, что этот незнакомец скажет. Какое ей, в сущности, дело? Она все равно уже не хотела здесь работать. Эта атмосфера пропитала ее до костей, забирая последние силы. Сзади, словно миражи, мелькали полуголые девичьи силуэты, купающиеся в тусклом свете прожекторов. Они двигались в такт монотонному, гипнотическому ритму, извиваясь, словно змеи перед добычей – гибкие, почти растворяющиеся в дыму. И эта "добыча", что состояла из пары десятков скучающих мужских лиц, подсвеченных сигаретными огоньками, казалось, была совсем не против такого ритуала. Резкие обрывки фраз, нарастающие интонации – разгоревшийся спор между Сашей и незнакомцем вернул Наташу из ее внутреннего оцепенения в жесткую, неприглядную реальность. — Да пусть она попробует! Ты потом сам скажешь, что сейчас хуйню нес! – резко, почти с вызовом, высказалась Саша. Ее голос был острым, как бритва. Незнакомец, с показной манерностью сложив длинные пальцы на коленях, снова бросил свой брезгливый взгляд на Ласточкину. Он недовольно пожал плечами, на его лице промелькнула тень раздражения, и, наконец, нехотя кивнул головой, словно уступая под нажимом. — Делайте что хотите, – процедил мужчина, откидываясь на обшарпанном диване, который, казалось, помнил еще начало восьмидесятых, – Если провалится, не мои проблемы будут. Саша, на чьем лице расцвела самодовольная, торжествующая улыбка, наклонилась поближе к подруге, словно делясь тайным заговором, и заключила: — Ну, всё, Ласточкина. На следующей неделе попробуем твои силы! Этот приговор, или скорее, шанс, повис в прокуренном воздухе, смешиваясь с запахом ментола, алкоголя и затаенной надежды, которая, как и этот клуб, казалась одновременно такой же хлипкой и такой же неизбежной.