Галатея

Утро в комнату вошло неслышно, почти на цыпочках. Солнечный свет стелился по полу мягкой вуалью, цеплялся за спинку кровати, ложился на подушку и целовал щёку спящей девушки, прежде чем та, словно почувствовав это робкое прикосновение, медленно открыла глаза. Воздух был тихим, настороженно светлым, как будто сам дом замер в ожидании. Всё вокруг казалось прежним, до мельчайших деталей — узоры на потолке, прохлада шёлковых простыней, чуть заметное поскрипывание дерева. И всё же в этой тишине было нечто новое — почти незаметное, но острое, как запах роз. На ковре, у изножья кровати, покоился свежий букет. Алые лепестки были так насыщенны цветом, что казались почти влажными, как будто их только что сорвали. Рядом — бедренные ножны из мягкой, тёмной кожи. Они выглядели неожиданно органично на фоне кружева и золота, как будто были частью какого-то замысла, тщательно продуманного и пугающе личного. Хотя, именно так оно и было… Волшебница села на край кровати, прикрыв плечи покрывалом, и на секунду задержала взгляд на этих вещах. Сердце отозвалось тихим ударом, будто ей предложили подарок, которого она не просила — подарок, в котором слишком много скрытого смысла. Без лишних слов, без суеты, она сунула ножны под подушку, туда же, где хранился кинжал. Сделала это плавно, почти нежно — как будто прятала часть себя, ту, которая всё ещё оставалась вольной. В это утро она не нашла записки. Ни строчки, ни даже намёка. Мысли перебила Твинки. Домовик вошла бесшумно, как всегда, но присутствие её напоминало стук лёгких колокольчиков, ощущение, что за тобой следят даже в самые интимные моменты. С лёгкостью, отработанной годами, она повела волшебницу в гардеробную, и, ни слова не говоря, принялась помогать раздеваться. Гермиона опустила взгляд, а румянец коснулся её щёк — не от стыда, а скорее от того, насколько беззащитной она себя ощущала. — Я сама. Пожалуйста, — тихо сказала она, не поднимая глаз, и домовой эльф кивнула, отступив с уважительной покорностью. Когда на неё легло белоснежное бельё — тонкое, почти невесомое, с кружевами, как иней на стекле, — девушка почувствовала, как в груди нарастает ощущение странного противоречия. Это было красиво. Слишком красиво, как клетка из слоновой кости. Твинки вернулась, и каждое следующее движение было размеренным, ритуальным — подъюбник лёг легко, как облако, рукава обняли руки, ткань прильнула к телу, будто хотела успокоить. Но когда подошло время корсета, её дыхание сбилось. Эльфийка потянула шнуровку, и с первым рывком девушка зажмурилась. — Твинки… это… слишком туго. Я не могу… дышать, — голос её был едва слышен, хрупкий, как стёклышко, и от этого ещё более отчаянный. Домовик остановилась, чуть ослабила натяжение и продолжила медленно, осторожно. — Твинки не хотела… Госпожа всегда просит завязывать потуже. Твинки думала, что мисс Гермиона тоже пожелает… — Нет, — выдохнула она, слабо покачав головой. — Я бы вообще отказалась от корсета… в нём… не дышится. Ответ повис в воздухе, и что-то в нём заставило Твинки вдруг улыбнуться. Улыбка была тихой, тёплой, с привкусом воспоминаний. — Маленькая мисс говорила Твинки то же самое, когда Твинки помогала надеть ее первый корсет. Она тогда долго сердилась, но потом… привыкла. Госпожа всегда была сильной. Слова эхом отозвались в тишине. Волшебница не ответила, но внутри что-то дрогнуло. Ей представился этот образ — совсем крохотная Беллатрикс, всё ещё ребёнок, со взглядами, которые, вероятно, были уже тогда слишком острыми для её возраста. Представить её ворчащей, капризной, под строгим взглядом семьи… Это было почти мило. Почти. Но память о кинжале быстро затушила это видение. Она сделала его слишком…лицемерным. Последний узел лёг на место. Твинки отошла на шаг, сложив ручки на груди, и с искренним восхищением сказала: — Мисс выглядит… волшебно. Гермиона подошла к зеркалу. Отражение смотрело на неё неуверенно: завитые локоны мягко лежали на плечах, платье обнимало фигуру с пугающей изысканностью, корсет украшен жемчужинами, цвета были светлыми, небесными, чистыми... Но за этой красотой она видела другое: свои страхи, свою решимость, свои раны. — …Да, — прошептала она, чуть склонив голову. — Почти не узнать. Твинки кивнула, поправила край платья, и перед тем как исчезнуть, напомнила: — Мисс теперь должна всегда быть на завтраке. Госпожа настаивает. Оставшись одна, волшебница ещё мгновение стояла перед зеркалом, позволяя себе это молчаливое наблюдение. Но всё было не по-настоящему — не она, не это платье, не этот свет. Всё было частью спектакля, где у неё — роль, но не душа. Она вернулась в спальню. Мысль о кинжале не оставляла её. Оружие нельзя было больше оставлять под подушкой. Вдруг Твинки сменит бельё, увидит, расскажет… и тогда… Не думая, не позволяя себе медлить, она подошла к кровати и достала ножны. Ремешки были мягкие, податливые. Подняв подол юбки, она прикрепила их на бедро, как будто возвращала себе что-то важное — чувство контроля, хоть крохотное. Кинжал вошёл в ножны легко, а камни на рукояти блеснули в луче света, как маленькое напоминание: выбор все еще за тобой. Грейнджер выпрямилась, исправила складки на платье и вышла. Каблуки застучали по полу, но их звук был другим: не властным и тяжёлым, как шаги Блэк, а чуть глухим, мягким, сдержанным. И всё же — слышимым. Она шла. В этом было что-то от смирения, и что-то от вызова. Свет заливал коридоры, и в этом свете она казалась фигурой из картины — слишком хрупкой, чтобы быть настоящей, но настоящей была боль, и желание жить, и ненависть, и страх… и всё это под корсетом, под жемчугом, под кожей. И кинжал на бедре. И он был с ней. *** Столовая, как и прежде, встретила её тишиной. Но сегодня в этой тишине было что-то другое — не пустота, а ожидание. Лучи солнца легко струились сквозь высокие окна, касаясь полированной мебели, золотистыми пятнами ложась на скатерть, на края тарелок, на сложенные салфетки. Свечи на канделябрах остались не зажжёнными — в этом мире было достаточно света, чтобы обойтись без огня. Тишина была мягкой, обволакивающей, почти уютной, но всё равно чужой. Или, может быть, уже не совсем? Грейнджер прошла к своему месту, каблуки цокали по каменному полу — ещё неуверенно, ещё неестественно, как будто она всё ещё не привыкла слышать собственные шаги, звучащие слишком звонко, слишком резко в этом замке. Она села, и лёгкий шелест платья скользнул по полу, как вода, омывая ноги, расползаясь волнами по камню. В этой позе, в этом платье, с уложенными волосами и прямой спиной, она вдруг почувствовала нечто странное: будто сама стала частью этого дома — вырезанной из той же ткани, что и стены, тени, эхо. Несколько минут ушло на завтрак. Пища была, как всегда, изысканной, но еда казалась пресной, вкус — отдалённым, как сквозь вату. Она почти закончила и уже собиралась встать, намереваясь уйти прежде, чем появится хозяйка, но… звук. Каблуки — чёткие, уверенные, мерные. Эти шаги невозможно было спутать и невозможно было не узнать. Беллатрикс появилась так, как появлялась всегда — без извинений, без спешки, без лишнего движения. Она прошла мимо неё, даже не взглянув, как будто Грейнджер была частью обстановки, а не человек. Волшебница затаила дыхание, отведя взгляд, ощущая, как каждое её движение становится будто слишком громким, слишком неуклюжим рядом с этой безупречной грацией. Ведьма села на своё место с той неспешной уверенностью, которая была пугающей в своей естественности. Платье на ней было великолепным. Темно-синяя юбка текла, как чернила, чёрный корсет с синими лентами подчеркивал силу и тонкость фигуры одновременно. Оно не просто сидело — оно утверждало. Цвета были её — тёмные, глубокие, властные. И Грейнджер вдруг почувствовала, как детская наивность её утреннего отражения в зеркале исчезает, растворяясь в присутствии настоящей хозяйки этого мира. Ведьма не прикоснулась к еде. Она лишь неспешно взяла бокал и наполнила его тёмной жидкостью — красной, как кровь. Грейнджер, на миг задержав дыхание, позволила себе короткую, внутреннюю насмешку. Неудивительно было бы, если бы в бокале и вправду оказалась кровь. Мысль показалась абсурдной, почти детской, но настолько уместной, что губы тронула едва заметная тень усмешки. Это движение, как тонкая трещинка на стекле, выдало её. Блэк повернула голову, и взгляд встретился с её глазами — ониксовыми, обычно столь чёрными, что казались бездной, но сейчас они были другими. Мягче? Нет. Скорее, осторожнее. будто ведьма наблюдала, измеряла, сравнивала. — Это определённо лучше, чем те тряпки, что были раньше, — произнесла она с ленивой, почти ласковой насмешкой. Это казалось естевственным для нее: унизить, и при этом, как бы невзначай одобрить. Как будто оценивала вещь, которую сама выбрала, сама облачила, и теперь сама одомашнивала. Гермиона медленно подняла взгляд, губы её дрогнули, но не разомкнулись. Она не ответила сразу, как будто пыталась разжевать не слова, а свою реакцию. Спокойствие далось с трудом. Руки лежали на коленях, а одна осторожно, почти незаметно скользнула к бедру. Ощущение оружия рядом с кожей было странно утешительным, но она не сжала рукоятку, лишь коснулась, и снова положила руку на стол, как будто ничего не произошло. Она снова уставилась в пустую тарелку. Серебро её вилки касалось фарфора с нерешительной аккуратностью, будто еда могла вернуться по волшебству — только бы не отрывать взгляд, только бы не встречаться с глазами той, что сидела напротив. Мягкий свет, льющийся из высоких окон, лежал на скатерти, на её волосах, придавая всему какую-то неестественную, почти священную тишину. В этом свете всё казалось чище, чем было на самом деле. Но это была лишь иллюзия — свет без тепла, как молчание перед приговором. Она чувствовала каждое касание ткани к коже. Корсет тянул, сжимал грудную клетку, и в каждом вдохе было что-то униженное. Стук каблуков раздался в ушах, когда женщина поднялась, ни одно движение не было резким, но каждое наполненным. Грация льва, который знает: вся добыча в саванне уже обречена. Грейнджер почувствовала, как спина будто бы намертво прилипла к спинке стула, пальцы сжались в складках платья, почти незаметно — но она знала, что даже это может быть прочитано. Всё может быть прочитано. Беллатрикс подошла к ней так, будто прогуливалась, как будто в этом не было напряжения, как будто всё происходящее было естественным. Грациозное, тонкое движение — и ведьма склонилась, опускаясь чуть ниже уровня глаз, ловя взгляд. Гермиона не выдержала и всё же посмотрела, не в силах отвернуться. — Ты дрожишь, — прошептала Блэк, и в её голосе не было ни злобы, ни насмешки, только мягкость. — Или ты просто хочешь, чтобы я подумала, будто ты что-то скрываешь? В этот момент всё пространство между ними, вся комната, весь мир сузились до этого диалога. Ни свечей, ни еды, ни окон — ничего. Только глаза, голос, напряжение. — Я… нет, — почти беззвучно выдохнула девушка. Слова не имели веса. Они были как дым, слетевший с губ — легкий и пустой. Пальцы Беллатрикс медленно скользнули по краю её юбки, ни на что больше она не покусилась, просто прикосновение к ткани, но этого было достаточно. — Ты сейчас… думаешь, что спрятала что-то важное, — продолжила ведьма, медленно, как будто сама наслаждалась звучанием своих слов. — И у тебя внутри, наверное, такая глупая, дрожащая надежда, что если ты крепче зажмуришься — я уйду. Пройду мимо. Знаешь, что в этом интересно? Она остановилась, почти коснувшись губами щеки девушки, не доходя миллиметра. — Ты уже отдала себя. Просто ещё не поняла этого. Гермиона ощутила, как каждая клетка её тела сжимается. Кожа на плечах покрылась мурашками, не от холода — от того, что тело само инстинктивно пыталось найти спасение, которого не было. Ни движения, ни слова, только собственное дыхание — короткое, рваное, постыдное в своей слабости, и, что хуже всего — в этом было что-то от признания. Что-то правдивое. Она действительно отдала. Не физически — нет, но взглядом, молчанием, подчинением. Каждый раз, когда не кричала. Каждый раз, когда позволяла говорить с собой так. — Что у тебя под платьем, питомец? — чуть громче, но всё ещё нежно сказала она. — Что ты прижимаешь к бедру, как девочка, хранящая любовную записку? Она не могла ответить, и не из страха — нет. Из того самого чувства, которое наступает, когда всё внутри уже устало сопротивляться. Беллатрикс, не дождавшись ответа, выпрямилась, и на её лице снова появилась холодная, почти театральная улыбка без радости, без злобы, просто — она была довольна. — Ты не обязана говорить. Время у нас есть. Очень много времени, помнишь? Она медленно прошла обратно, будто ставила точку в сцене, которую репетировала заранее, и села на своё место. Больше ни одна из них не сказала ни слова. Тишина не была неловкой — она была слишком глубокой, почти плотной, словно пространство между ними обросло чем-то неслышимым, но живым. Ведьма еще немного посидела, почти не шевелясь, с бокалом в руке, а затем, не удостоив её ни взглядом, ни словом просто встала. Платье чуть зашуршало, каблуки гулко отозвались от каменного пола, и она ушла. Без намёка на спешку, без объяснений, как будто и не было этой сцены. Гермиона осталась одна. Она не двигалась, даже когда шаги стихли за дверью. Ощущение от её присутствия всё ещё витало в воздухе. Грейнджер не знала, как к этому относиться. Что это было? Жест милости? Усталость? Новая игра? Или — и мысль эта показалась ей совершенно чуждой — это была попытка извиниться? Но Беллатрикс не просит прощения. Никогда. Это не в её природе. Это будет сродни признанию слабости — а такая слабость равна смерти для той, кто веками питалась страхом и восхищением. Но что тогда это было? Её мысли не давали покоя, словно расплывчатая мелодия, которую пытаешься вспомнить — и никак не можешь. После завтрака она направилась в библиотеку. Ноги несли её туда почти автоматически. Она не хотела идти, не хотела вспоминать, как всё было в прошлый раз, но что-то подталкивало её вернуться. Проверить, убедиться, что всё… закончилось? Библиотека встретила её покоем. Тем самым, наполненным вековой тишиной, которая бывает только там, где книги дышат собственной жизнью. Всё выглядело безупречно. Люстры висели высоко под потолком, их хрустальные подвески улавливали лучи света и разбрасывали их на пол, стены, переплеты. Ни следа того, что произошло в прошлый раз. Будто всё было лишь дурным сном. Она прошлась между полками. Осторожно, будто проверяя — не дрогнет ли воздух, не выбежит ли из тени чужая фигура. Но нет, всё спокойно. Она выбрала один из томов, открыла, но не прочла ни строки. Страница осталась без внимания. Руки её держали книгу, но глаза смотрели сквозь неё, туда, где роились мысли. Она не могла не думать о словах той женщины. Об этом новом… Вроде бы, всё было по-прежнему: Беллатрикс всё так же надменна, всё так же контролирует каждую ситуацию, всё так же держит её, Гермиону, в тени собственного могущества. И всё же, было что-то иное, какая-то трещина…слишком узкая, чтобы на неё опереться, слишком тонкая, чтобы не заметить. И в эту трещину начала просачиваться мысль… страшная. А вдруг она и правда… может меняться? Эта мысль была предательской. Она пронзала всё, что было прочным, устоявшимся. Она шла вразрез с ненавистью, а ненависть — единственное, что держало внутри целой. Девушка закрыла книгу, медленно, сдерживая дрожь в пальцах. Вспомнились слова незнакомки, что шептала о плане, что предлагала… убийство. Тогда идея казалась возможной. Единственной. Но теперь, после этого утра, она не могла так просто позволить себе согласие. Что-то внутри поднималось против. Это не было жалостью. Это было знанием, пониманием, что у этой женщины есть душа. Она может быть исковерканной, утопленной в крови и криках, но она есть. А значит… значит ли это, что её можно спасти? Но кого она пытается обмануть? Беллатрикс не нуждается в спасении. Она не просит. Она смеётся в лицо всем, кто пытается её понять. Она жрёт чужое милосердие, как зверь, привыкший питаться не мясом, а страхом. Она не из тех, кого меняют. Но всё же, почему тогда всё было иначе? Часы пролетели, как один миг. Солнце уже косилось к горизонту, вытягивая тени между полками. Она всё сидела, не читая. Только думала. Словно боролась сама с собой, где на одной чаше весов — надежда, а на другой — весь её опыт, вся боль. И она не знала, что страшнее. Волшебница вышла из библиотеки, медленно, будто боялась случайно задеть что-то невидимое — воздух, память, себя саму. Каменный коридор встретил её прохладой, и на какое-то мгновение стало легче дышать, как будто библиотека, со всей её тишиной, давила сильнее, чем можно было вынести. Шаг за шагом она шла в сторону своих покоев, чувствуя, как напряжение, что плотно сидело под рёбрами весь день, начинает расползаться по телу вязкой усталостью. И всё же — не отпускало. Мысли не хотели оставаться там, где она их оставила. Они шли за ней — тихо, незаметно, как тень. Если она не тронула тебя один раз, это не значит, что так будет всегда. Может быть, это просто игра. Очередной ход. Задержка. Как будто хищник, насытившись, не рвётся к добыче сразу. Выжидает. Обманывает. Готовит что-то более изощрённое, более жестокое. Она не была безобидной, и никогда ею не станет. Даже если сейчас её губы кривились в лёгкой насмешке, а не в безумии, даже если пальцы не тянулись к палочке, даже если взгляд казался почти… человеческим. И всё же… Это «почти» — оно тревожило. Ты не знаешь, зачем она это делает. Может, она просто играет с тобой. Может, хочет посмотреть, насколько ты послушная. Или насколько ты сломалась. А может — ты просто уже ей надоела. Страшнее было не то, что она снова может ударить. Страшнее было не знать, когда. Гермиона чувствовала себя, как мотылёк, застывший на стекле, с крыльями, готовыми расправиться в любую секунду, но с осознанием — стоит сделать неверный шаг, и стекло расколется, и за ним — не воздух, а пасть. Нужно быть умнее. Не поддаваться. Не верить глазам, словам, молчанию. Особенно молчанию. Особенно тому, когда она добра. Она вошла в свои покои и медленно закрыла за собой дверь. Опустилась на край кровати, и впервые за день позволила себе вдохнуть по-настоящему. Не потому что стало легче, а потому что нужно было прожить этот день до конца. Пальцы потянулись к бедру и нащупали ножны. Она не была готова ни к нападению, ни к доверию, ни к пощаде. И всё же… что-то внутри сжималось при мысли, что когда Блэк смотрела на неё сегодня — в этих чёрных, бездонных глазах на долю секунды мелькнуло нечто другое. Не угроза. Не гнев. А тень… тени. А вдруг она… просто человек? Нет. Нет. Этого нельзя было допустить. Не сейчас. Не здесь. Грейнджер уткнулась лицом в ладони, закрывая глаза. В груди снова нарастало то же ощущение, что и в библиотеке. Будто между добром и злом пролегла трещина, и она стоит прямо на ней, балансируя. Если сделаешь шаг в одну сторону — потеряешь себя. В другую — потеряешь человечность. А может, она уже теряет. Нельзя забывать, кто передо тобой, что даже если сегодня не было боли — это не подарок, это уловка. Ты не знаешь, когда она ударит снова. Но ты должна быть готова. Вечер сгустился незаметно. Словно воздух в комнате стал гуще, тяжелее, как в грозу, когда небо еще не решилось разразиться молнией, но уже давит на грудную клетку своим молчанием. Девушка сидела на краю кровати, не раздеваясь. Руки сжаты на коленях, спина прямая — не от силы, а от внутреннего напряжения. Пальцы привычно искали шрам на руке, затянутый, но не исчезнувший. Он был якорем, напоминанием о том, что она была жертвой, пленницей, и ей нельзя забываться. Особенно теперь, когда всё стало… странно, когда Беллатрикс вдруг перестала быть чудовищем или научилась прятать клыки. Решив отвлечься, она позволила себе отстранённое движение — как будто откуда-то издалека, сквозь толщу затуманенных мыслей, приказала руке подняться и коснуться деревянной тумбочки. Бесцветный свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, падал на её плечо, но девушка не обращала внимания. Всё происходило как бы вне её, во внешнем, плоском мире, в то время как внутри ощущалась дрожь — не физическая, но едва уловимая вибрация, нарастающее напряжение, словно перед грозой. Медленно, почти церемонно, она выдвинула единственный ящик. Скрип был мягким, как старческое дыхание, и в этом звуке таилось нечто непристойно интимное, как если бы она вторгалась в чужое воспоминание. На самом деле — в своё. Там, внутри, хранилось всё, что имело отношение к ней. К Ней. Загадочной, чуждой, пугающей и вместе с тем безотчётно притягательной. Мелкие предметы — сложенные вчетверо листы, клочок пергамента, на котором когда-то вырисовывалась её тень — всё это было свидетелями той бессловесной, почти болезненной одержимости, которую девушка предпочитала не называть. Не формулировать. Она не осмеливалась даже думать об этом слишком прямо. Но всё же каждый раз возвращалась к этим остаткам, этим реликвиям, как паломник к святыне. И среди прочего — кулон. Потемневшее серебро, некогда, вероятно, блестевшее, теперь казалось уставшим. На его поверхности время оставило свои отметины, как на чём-то живом. В центре — оранжевый самородок, не сияющий, но словно хранящий в себе скрытый жар. Гермиона долго смотрела на него, будто пытаясь выудить из глубины сознания ту самую мысль, что впервые связала эту вещицу с Нею. Почему тогда, в ту ночь, она вдруг решила, что кулон принадлежит Ей? Почему внутри зазвучало имя, которое не было сказано ни вслух, ни написано — «Андромеда»? Пальцы медленно, нерешительно, скользнули по металлу, и в эту самую секунду — без предупреждения, без движения воздуха, без тени у двери — раздался голос. Мягкий. Вкрадчивый. Узнаваемый до боли. — Что это? Её тело отреагировало быстрее разума: спина выпрямилась, плечи вздрогнули, сердце с болезненной остротой ударилось в грудную клетку. Она обернулась — медленно, не веря — и увидела. У окна, где мгновение назад была только ткань, ветер и ночь, стояла фигура. Почти сливаясь с тенями, она казалась частью интерьера, но не его. Темнота укрывала её, словно сама ночь решила войти в комнату и остаться. — Ты… — прошептала девушка, голос её едва не сорвался. — Я… я не слышала, как ты вошла… Незнакомка шагнула вперёд. Неуверенно ли? Или наоборот, намеренно спокойно? Этот шаг был лёгким, почти плавным. Ткань её плаща издавала звук, напоминающий шелест сухих листьев, что срываются в октябре с ветвей и неслышно ложатся в землю. И всё же — лица не было видно. Как и прежде. Только силуэт, лишь намёк на человека, который казался иным. Всегда иным. Она приблизилась и села рядом. Не коснулась, но расстояние между ними вдруг исчезло, словно сама её суть заполнила воздух. И Гермиона ощутила это, как ощущают приближение грозы или взгляд, устремлённый в спину: напряжённо, всем телом, каждой клеткой. — Откуда он у тебя? — спросила тень, её голос был тёплым и вкрадчивым, как прикосновение шёлка к коже. Слова будто проникали под кожу, оставляя после себя едва уловимый след, послевкусие тайны. Грейнджер потупила взгляд. Тихо, будто разговаривала не с ней, а с собой, она произнесла: — Я вернулась… в ту комнату. — Молчание скользнуло между ними, как дым. — Мне показалось, что он может быть твоим. Ничего не изменилось во внешнем облике тени, и всё же воздух вокруг словно сгустился. Пальцы незнакомки — длинные, бледные, холодные — опустились на запястье девушки. Это было почти лаской, почти прикосновением любви, если бы не было в этом чего-то от холода могильного камня. Кулон выскользнул из пальцев Гермионы так легко, словно сам принял решение. — Интересно… — произнесла тень, и теперь в её голосе появилась задумчивость, как у учёного, рассматривающего необычную находку. Она перебирала кулон пальцами, медленно, будто изучала его не глазами, а ощущением. — Ты хранишь его, как хранят сердце. Почему? Ответа не было, только жар, мгновенно бросившийся на лицо. Грейнджер знала — если она заговорит, голос предаст её. Он дрогнет, сорвётся, выдаст всё, что она старалась утаить даже от себя. — Тебе страшно, Гермиона, — тихо, почти шёпотом. Но этот шёпот был настойчивым, давящим, он заполнял сознание. — Это хорошо. Страх удерживает тебя на поверхности. Он — якорь. Но ты ведь хочешь не якорь. Ты хочешь глубину. Незнакомка приблизилась. Она не двигалась — нет. Гермиона вдруг ощутила её ближе, чем прежде, но та все еще оставалась неясной, как дым от ладана. Девушка чувствовала, как невидимый взгляд скользит по ней, проникает, как будто видел всё, даже то, что сама девушка не осмеливалась признать. — Она всё ещё рядом, — тень говорила почти с лаской. — Она ходит по замку. Её шаги мягки, но каждое её движение — удар. И она может вернуться. Всегда. И снова причинить тебе боль. На этих словах дыхание сбилось. Она хотела выпрямиться, защититься, но не могла — тело не слушалось. Сердце било, словно в ожидании чего-то. Не удара…Может, поцелуя? — Я чувствую, как ты думаешь, — незнакомка говорила всё тише, но голос её, напротив, становился всё отчётливее. — Ты веришь. Ты всё ещё веришь. В прощение. В силу слов. В то, что в чудовище можно разглядеть человека. Что кто-то, однажды сломанный, всё ещё может стать целым. Девушка вздрогнула. Её лицо дрогнуло от боли — не телесной, от внутренней ломки. Ей не нужно было имя. Она знала, о ком идёт речь. — Но… — начала она, хотя слова тут же погасли. — Она — не человек, — голос тени звучал теперь так, будто он был внутри неё, словно бы говорил её собственный страх. — Она — отражение боли. Не личность, а реакция. И её жалость — это маска. Молчание — ловушка. — Но она… не тронула меня. Вчера и сегодня тоже … — голос Гермионы был почти детским. Сломанным. — Не потому, что пожалела, — ответила незнакомка. — Потому что ждёт. Она отпускает, чтобы затянуть крепче. Даст тебе вдох — чтобы ты ярче почувствовала, каково это — задыхаться. Грейнджер подняла на неё взгляд. Неясный, но полный отчаяния. — А если всё не так? Если… — Я вижу, как ты дрожишь при мысли о ней, — голос больше не был мягким. В нём появилась прямота, но не жестокость, лишь холодная, почти безэмоциональная ясность. А затем долгое, тягучее молчание. — Я смотрела ей в глаза, — произнесла девушка. — Они были другими… — Нет. Это были те же глаза. Просто ты хотела увидеть в них другое. Вторая ладонь легла на предплечье, бережно проводя кончиками пальцев по шраму, вынуждая волшебницу прикрыть глаза и подавить дрожь. — Ты не обязана прощать. — Голос незнакомки снова стал тихим, почти материнским. — И ты не обязана умирать. — Но я не хочу никого убивать… — прошептала девушка. — Но ты хочешь свободы. — Слова обволакивали, проникали, как тёплая вода. — И ты хочешь… меня. В ответе не было нужды. Он и так был виден — в дыхании, в том, как глаза девушки не отводили взгляда, хоть и не могли видеть. В том, как её сердце звало — не безопасность, но правду. — Сделай выбор, — шепнула тень. — Пока он у тебя ещё есть. И в следующее мгновение она исчезла. Без звука, без жеста, без следа. Как всегда, оставив лишь прохладный воздух и отсутствие. Кулона больше не было. Но вместе с ним исчезло нечто другое. Нечто, что нельзя было назвать. Только почувствовать: вырвано, украдено, унесено прочь. Навсегда или… до следующей встречи.