Галатея

Черный ворон сидел на подоконнике, бесконечно неподвижный, будто вырезанный из самого мрака, который полз за стеклом. Сумрак за окном, казалось, врос в него, или, наоборот, он вытекал из сумрака, как гной из гнилой раны, как исповедь из уст, которые слишком долго молчали. Света почти не было, только смутный отблеск откуда-то из глубин, из угла комнаты, из далёкого фонаря высвечивал его перья с таким почтением, будто боялся потревожить. Эти перья были не просто чёрными. Они были темнее самой ночи. Чёрные до странности, до боли в глазах, если смотреть на них слишком долго. Блестящие, гладкие, как стекло, но живые. Плотные, тяжёлые, с тем особым весом, который имеют только вещи, наполненные смыслом. Ни один волосок не торчал случайно. Всё стройно, выверено, как будто каждый изгиб крыла был рассчитан заранее, вложен в уравнение, выведен алхимией, а не природой. Он был слишком целым. Слишком совершенным, чтобы быть настоящей птицей. Глаза его… Глаза были неподвижны. Без моргания. И в этой странной неподвижности было нечто тревожное. Они не изучали, они уже знали. Это не был взгляд хищника, не был и взгляд наблюдателя. Это был взгляд судьи. Того, кто уже вынес приговор. И не торопится его озвучить. Они смотрели, как в вечность. Как в склеп. В этих глазах была затаившаяся осознанность. Не живое, но ещё и не мёртвое. Не человеческое, но слишком знакомое. Чувствовалось: внутри кто-то есть. Кто-то, кто не может выйти наружу, но и не хочет забыться. Кто-то, кто застрял — между мирами, между формами, между жизнями. Ветер заглянул в комнату, как в старую, знакомую гробницу. Он проник в неё не резко, не внезапно — нет. Он прокрался. Осторожно, будто не был уверен, пустят ли его. Он проскользнул по полу, по шторам, по креслу. Прошуршал по полкам, заглянул в книги. Он даже тронул лампу, заставив её едва заметно качнуться — как будто лампа хотела что-то сказать, но передумала. Ветер ласкал перья птицы, перебирал их, как будто знал, что делает. Некоторые из них не выдерживали — отклеивались от тела, как лепестки старого цветка, и медленно опадали вниз. Они падали тихо. Почти невесомо. С таким звуком, который даже не звук — ощущение. Как если бы чья-то мысль вдруг обрела форму и умерла на полу. Он не смотрел на них. Он знал, что новые вырастут. Он всегда это знал. Это было частью его понимания мира — цикл, непрекращающийся, равнодушный. Потеря — не трагедия, а лишь следующее условие. Она сидела чуть поодаль, в кресле, ноги подтянуты, пальцы сцеплены в замок. Сидела, не моргая, не двигаясь. Смотрела на него, словно хотела увидеть не птицу, а тот момент, когда он сам себе признается: «Да, я всё ещё помню». Между ними, казалось, шла бесконечная, серая тишина. Не пустая, нет. Напряжённая. Наполненная мыслями, воспоминаниями, догадками. Так молчат бывшие друзья, которые уже знают всё, что могут друг о друге сказать, и молчат потому, что говорить нечего. И в этом молчании куда больше истины, чем в тысячах слов. Он не был ей другом. И она не была ему хозяйкой. У них не было названия. Не было формы. Они существовали рядом, потому что иначе было нельзя. Или невыносимо. Она не любила его. Не испытывала к нему ничего, кроме чего-то туманного, напоминающего смесь долга и усталости. Но иногда, в особенно чёткие вечера, когда мысли собирались в нитки и связывали душу в узел, ей казалось, что она его… ненавидит. Не открыто. Не всерьёз. Но с тем беспощадным ощущением, что ненависть — это, возможно, единственный способ признать: он был кем-то, кто имел значение. А ведь он был мальчиком. Глупым. Восторженным. Невнимательным. Он играл с заклинаниями, как ребёнок с огнём. Он думал, что управляет ими. Он думал, что достаточно умен, чтобы понять, где конец. Но конец пришёл внезапно. И теперь у него нет лица. Нет кожи. Нет речи. Только перья. Только клюв. Только холодное, мрачное «ничего». И теперь он был здесь — в этом виде, почти вечный, почти декоративный, почти проклятый. Когда он, наконец, взметнулся с подоконника, воздух дрогнул под мощным взмахом крыльев. Они пронеслись так близко от её лица, что один край пера чуть не порезал кожу на щеке. Она не шелохнулась. Только глаза её чуть сузились. Ворон сорвался прочь, унося с собой часть темноты комнаты и оставляя после себя несколько перьев, осевших на пол точно с вызовом. Вечно он делает это мне назло. Она уже потянулась за одним из них, намереваясь выкинуть его в окно, как вдруг рядом, в опасной близости от её руки, с мягким, но твёрдым звуком приземлилась нога. Каблук слегка качнулся, поймав равновесие. — Всё пошло не по плану! — голос раздался неожиданно, как треск плети в тишине, разорвавшей комнату на части. Он был одновременно резким и излишне громким, как всегда у Беллатрикс, особенно когда та была раздражена. Агнета подняла голову, но не вскочила. Её движения были медленными, как будто подчинялись иному времени, как будто она существовала в ином ритме. Лишь спустя секунду она облокотилась о спинку кресла, позволив телу расслабиться в этом движении. Лицо её снова стало нейтральным, почти безжизненным, но за глазами читалась концентрация. — Что ты имеешь в виду, Белла? — спросила она, ровно, без намёка на эмоцию, как врач, уточняющий симптомы у пациента, которого знает слишком давно. Беллатрикс, как всегда, двигалась с чувством превосходства, с тем особым видом, который принадлежал только ей. Она не просто входила — она вторгалась. Платье её обтягивало фигуру с вызывающей точностью, а волосы, распущенные по плечам, будто подчёркивали её необузданную природу. В каждом движении сквозила угроза. Блэк села в кресло напротив, небрежно, но с претензией, как будто трон, на котором она имела право восседать. — Это твоё животное оказалось и вправду животным, Аги, — голос её был дерганым, резким, слова срывались с языка как камни. — Он должен был сделать так, чтобы она начала защищаться. Чтобы пролилась его кровь. Вместо этого, упырь решил просто воспользоваться моментом и трахнуть её! Рыжеволосая на мгновение замерла. На её лице отразилось не удивление, нет — скорее, что-то вроде мрачного подтверждения. — Он изнасиловал её в твоей библиотеке? — спросила она тихо, но с такой интонацией, будто каждое слово было выверено и отполировано до режущей точности. Кончики пухлых губ Блэк расплылись в хищную усмешку. Казалось, она наслаждается даже тем, как её раздражение воспринимается другими. — Какая разница, Аги. Он отошел от плана, — тон её стал чуть мягче, но только на поверхности. — Мне плевать, что он собирался делать с ней после, но… — Тебе правда всё равно, Белла? — перебила её Штерн, откинувшись в кресле. В её голосе появилось едва заметное напряжение. — Ощущение, что тебя расстроил только факт неповиновения, а не то, что из-за тебя опорочили бедную девочку. Белла скривилась, лицо её дернулось. — Перестань, никто её не опорочил. Ты мыслишь не в том направлении, милая. Она должна была пролить его кровь, а он — заставить её сделать это. Не наоборот. Щелчок пальцев — и в её руке появился бокал, наполненный густой тёмной жидкостью. Длинные, бледные пальцы, всегда слишком холодные на ощупь, сомкнулись вокруг ножки фужера. Она поднесла его к губам, глядя в сторону, как будто в этих тенях была подсказка, как действовать дальше. — Чего ты хочешь этим добиться? — Агнета смотрела прямо на неё, не мигая. — Ты заставляешь её себя ненавидеть больше, чем стараешься сломать. Для чего это, Белла? Блэк чуть склонила голову, как будто оценивая вопрос. В её взгляде скользнула тень. Тень чего-то давнего, почти выветрившегося. — Он должен был заставить её пролить его кровь, — повторила она, на этот раз медленно, вкладывая в каждое слово тонкую нить безумного расчёта. — Я рассчитывала на истинную ярость, на хаос эмоций. Вместо этого существо предпочло насладиться её страхом иначе. Рыжеволосая сжала губы, её холодное лицо не выдавало внутреннего смятения, но в уголках ясных зелёных глаз дрогнул отблеск возмущения. Она понимала, что в этом и заключалась вся жестокая суть игры: каждая неудача — лишь новый ход в гигантской шахматной партии, где ставки измеряются не выигрышем, а разрушением воли. Кончики её пальцев отрицательно постучали по оконной раме. — И что теперь? — спросила Штерн, обходя чёрноволосую взглядом, полный стального спокойствия. — Тебе важно лишь его неповиновение или тебя задевает то, что он собирался осквернить её тело? Темная ведьма коснулась холодного стекла фужера, и от её прикосновения по нему пробежал дрожащий узор. Она медленно улыбнулась, как кошка, наблюдающая за последней мышью в лабиринте: — Мне плевать на её тело, — тихо сказала Блэк, — потому что всё это — лишь подготовка. Я намерена увидеть истинную сущность этой девицы. Младшая женщина осталась неподвижной, хотя с каждой секундой в ней ощущалось всё большее напряжение, не явное, не визуальное, но почти физически ощутимое, как натянутые струны под кожей. Её глаза, спокойные и светлые, будто освещённые изнутри, в этот момент стали холоднее северного стекла. Она наблюдала за Беллатрикс так, как смотрят на хищника в зоопарке — с интересом, в котором скрывалась неуверенность, не начнёт ли тот ломать решётки. Не то чтобы Агнета боялась — она не боялась Беллу. Но прекрасно знала: с этой женщиной нельзя терять фокус даже на мгновение. Она не спешила с ответом, словно проверяя, насколько можно потянуть момент, насколько глубоко можно погрузиться в молчание, прежде чем оно начнёт резонировать внутри собеседницы, как колокольный звон. — Знаешь … — наконец произнесла она, не отводя взгляда, — иногда у меня складывается впечатление, что ты играешь не в шахматы, а в зеркало. Эти слова были брошены не для укора, не для обиды. В них не чувствовалось злости или иронии. Напротив — звучало нечто похожее на усталую констатацию факта, на наблюдение, которое уже давно поселилось в её голове и теперь просто было озвучено. Чистокровная дернулась, но не как человек, уязвлённый словом, а как волчица, услышавшая скрип чужих шагов в чаще. В следующий миг она откинулась назад, словно желая создать больше пространства между собой и Штерн, и со смесью раздражения и безразличия процедила: — О, не начинай с этим псевдофилософским дерьмом. Я же не с Люциусом разговариваю. Она усмехнулась, но усмешка её не дотянулась до глаз. Лишь губы чуть дрогнули, а голос стал похож на шипение чего-то, что не хочет умирать. — В моем распоряжении самая мозговитая девочка. Я подготовила для неё нечто интересное. Нечто в разы масштабнее прошлых партий. К тому же, она уже продержалась дольше, но я всё ещё не понимаю, как она могла пережить войну, когда её так легко держать в узде. Пожирателям стоило просто подержать её у себя месяц-другой, и она бы сама сдалась. Слова срывались с её губ медленно, как вязкая отрава, и растекались по комнате, пропитывая воздух напряжением. В этот момент тишина между ними стала почти физически ощутимой, как невидимая ткань, натянутая от одного кресла к другому. Агнета слегка наклонила голову, её длинные пряди медленно соскользнули с плеча, как жидкое золото в полумраке. Уголок её губ приподнялся в почти незаметной, тонкой улыбке, которую можно было легко принять за нервный тик, если бы не то внимательное выражение глаз, которое оставалось неизменным. — Не думаешь, что ты себя нахваливаешь? — спросила она, и в её голосе на мгновение прозвучала ленивость, как у человека, слегка уставшего от чужого бахвальства. — Ни в коем случае, милая. — Блэк ответила почти мгновенно, будто ожидала именно этого. Её голос стал тише, но внутри всё ещё тлела угроза, обернутая в вуаль из презрения. — Девчонка слишком просто поддаётся влиянию. С этими словами она вновь взглянула на бокал, в котором остатки вина тихо заворачивались в спираль, точно кровь, разбавленная водами времени. Пальцы, всё ещё лежавшие на ножке фужера, медленно сжались, как будто ведьма ловила в стекле свои собственные мысли, и с каждой секундой это касание становилось всё более личным, почти интимным. Она улыбнулась, но улыбка была кривой и странной, как и всё в этой комнате. Ветер за окном усилился, врываясь в комнату более настойчиво, чем прежде, и на мгновение поднял в воздух одно из оставленных перьев. Оно закружилось, будто танцуя над паркетом, и вновь упало почти беззвучно рядом с креслом Агнеты. Ни одна из них не посмотрела на него. Они обе смотрели друг на друга, как две стороны одного зеркала. Только птица, вновь оказавшаяся на подоконнике, издала протяжное «Ка-а-ар», нарушая тишину. *** Чтение, прежде казавшееся отдушиной, теперь утомляло. Гермиона не могла понять, в какой момент книги перестали приносить покой. Возможно, в тот, когда она осознала, что знает каждую полку этой библиотеки наизусть. Каждый том, каждая строчка стали зеркалом её одиночества, лишённого надежды. Бесконечное повторение страниц, как хождение по кругу — замкнутому, безжалостному. И всё же она продолжала читать. Не из любви к знаниям, а из страха остаться наедине с тишиной. Незнакомка больше не появлялась после последней встречи. Видимо, она решила оставить Гермиону наедине со своими мыслями и дать время подумать, но… Но теперь мне ещё тяжелее. Теперь я знаю, что, сделав выбор, я стану её частью. А оставшись — исчезну. — думала волшебница, лёжа по ночам без сна. Исчезла и ведьма. Последние дни Беллатрикс почти не показывалась. Поначалу это казалось благословением. В доме воцарился покой, тяжёлый и вязкий, как сырой воздух перед бурей. Но теперь, в этом молчании, что проникало под кожу, девушка начинала ловить себя на мысли, что ей не хватает… звука. Холодного, дрожащего “тцц” языка чистокровной. Щелчка каблуков по каменному полу. Шепота, в котором пряталась угроза. Кинжал по-прежнему висел у бедра. Холодный металл был символом её слабости и одновременно — её последней черты. Она дала себе обещание: не тронет его. Пока Блэк не дотронется до неё — не в буквальном смысле, а глубже, тоньше — до её сути. Только в случае угрозы. Только в случае боли. Только в случае… но ведь уже была боль. Она не могла забыть. Ты даже не смогла поднять руку в библиотеке, — издевался внутренний голос, — что ты сделаешь, когда она зайдет еще дальше? Эта мысль заставила её вздохнуть — медленно, срываясь на шепот отчаяния. Иногда она закрывала глаза и представляла, что находится где-то ещё. Где её не ломают, не проверяют, не наблюдают. Где её просто оставляют в покое. Но даже в мыслях темные глаза всё равно находили её. По ночам за окном кружили вороны. Они напоминали звёзды, разбросанные по чёрному небу. Один из них — всегда один и тот же — подлетал к её окну, будто проверяя: здесь ли она ещё. С ней ли её разум. Или от него осталась только скорлупа. Даже Твинки больше не появлялась. Еду просто оставляли — уже накрытую, уже остуженную. Никто не звал. Никто не говорил. И всё же двери не были заперты. Это была изощрённая свобода — свобода, как у птицы в стеклянной клетке. Однажды она нашла в ящике письменного стола чернильницу, перья и бумагу. И начала писать. Сначала — неуверенно, обрывая фразы. Потом — быстрее, отчаяннее. Бумага становилась исповедью. Дневник не спасал, но позволял дышать. “Сегодня я снова искала её. Пусто. В саду пахнет мёртвой листвой. Даже розы погрустнели — те, что всегда были, когда приходила она. Пахло ею. Сейчас воздух другой. Пустой. Бесцветный. Я не знаю, скучаю ли я по ней. Или по той дрожи, которой тело откликалось на ее присутствие. Возможно, это одно и то же.” Слеза упала на страницу. Она даже не заметила, когда начала плакать. Спрятав бумаги в шкафчик и повернув ключ, девушка села на край кровати. Руки лежали на коленях. Пустые. Без книг, без перьев. Пальцы слабо подрагивали от холода, от напряжения, от безнадёжного ожидания. И когда скрипнула дверь, она не вздрогнула. Сквозняк от открытого окна часто заставлял ее думать, будто она нужна кому-то еще. — Мисс Гермиона… — тоненький, почти невесомый голосок, будто сотканный из паутины, прорезал застывшее пространство комнаты. В это раз Грейнджер вздрогнула. Твинки. Звук её голоса всегда был спасением в такие минуты — напоминанием, что мир, пусть искривлённый, всё ещё существует за пределами её внутреннего ада. Волшебница резко обернулась. Эльфийка стояла у двери, нервно теребя край фартука. Глаза её — огромные, влажные, испуганные — смотрели на Гермиону снизу вверх, будто упреждая возможный отказ. — Что-то случилось, Твинки? — голос девушки прозвучал тише, чем она намеревалась, и дрожал, предательски выдавая её состояние. — Я не совсем понимаю, почему… — она не успела закончить. — Госпожа просила… — эльфийка перебила её, замявшись, как будто каждое слово резало ей язык. — …собрать вас и отвести в её кабинет, мисс. Молчание, упавшее после этих слов, было вязким, почти физическим. Оно разлилось по комнате, проникая под кожу, в лёгкие, в сердце. Девушка медленно выпрямилась. Слово «кабинет» отзывалось где-то глубоко внутри, как забытая рана. Не столовая или гостиная. Не одна из её излюбленных театральных локаций. — Когда? — спросила девушка, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Сейчас, мисс. — Твинки отвела взгляд. Даже она не смогла скрыть напряжения. Гермиона на мгновение прикрыла глаза. Она всё ещё ощущала подушечки пальцев, испачканные чернилами. Она могла остаться здесь. Притвориться спящей. Спрятаться. Но это было бы признанием слабости. А слабость Блэк чувствовала, как акула чувствует кровь. *** Агнета остановилась на пороге, бросив последний взгляд на Гермиону, которую она сопроводила в комнату после их прогулки. Затем беззвучно закрыла за собой и пошла прочь, почти не касаясь пола — в этом было что-то призрачное. По мере того как она углублялась в коридоры, воздух вокруг нее становился плотнее, тише, словно замок сам затихал, чувствуя ее шаги. Каменные стены, нависающие сверху арки, едва освещенные факелами, — всё казалось выжидающим. Её собственные чувства были зажаты в капкан, как будто она держала их на поводке, коротком, жестком. Она не позволяла себе роскоши быть слабой или рассеянной — особенно сейчас. Кабинет Беллатрикс находился в северном крыле. Это место было тщательно ею подобрано: уединённое, в стороне от чужих ушей и глаз. Здесь не было ничего случайного. Даже тусклый свет, пробивающийся сквозь затянутые пыльные гардины, был подобран так, чтобы тревожить. Агнета знала — Блэк любила ощущать власть даже в том, как ложится тень. Она вошла без стука. Беллатрикс не терпела формальностей. Чёрноволосая ведьма сидела в глубоком кресле, её поза была почти небрежной, но в этом безразличии читалась скрытая напряжённость. Письмо в её руках было смято на краях — следы нервного перечитывания. Она держала его так, будто оно пульсировало, будто в нём была жизнь, требующая полного подчинения. В другой руке — тяжёлый бокал с огневиски. Запах алкоголя наполнял комнату, смешиваясь с чем-то едким, почти алхимическим. Он въедался в кожу, оседал на языке. Агнета всегда ненавидела этот запах, но не позволяла себе ни жеста, ни взгляда, который бы это выдал. Она скользнула в кресло напротив, как тень, не прерывая молчания. Беллатрикс не сразу заметила её. Или, скорее, делала вид, что не замечает. Она будто играла — как кошка, обнюхивающая давно пойманную мышь. Её губы тронула почти ласковая усмешка. — Нарцисса, — сказала Штерн, будто между прочим, и лишь тогда ведьма подняла глаза. — Ты снова пишешь ей каждый день? Темная улыбка расползлась по губам Блэк, но глаза остались пустыми, стеклянными. — Милая Нарцисса, — выдохнула она, обвивая пальцами бокал. — Единственная, кто по-настоящему знает, как меня слышать. Остальные — просто шум. Шепот на ветру. Рыжеволосая не ответила. В ней не было ни желания спорить, ни потребности соглашаться. Она просто наблюдала. — Что у тебя? — спросила Беллатрикс спустя миг. Её голос был ленивым, тягучим, словно она разговаривала через сон. Но Штерн знала — за этой леностью пряталась опасность, натянутая, как струна. — Гермиона, — произнесла рыжеволосая женщина, и огонь в камине будто дернулся, отразившись в её зрачках. — Она уверена, что общается с Андромедой. Блэк медленно опустила письмо на подлокотник, бокал в её руке задрожал. Её тело на секунду застыло. Затем она повернулась к Агнете — медленно, как зверь, заметивший движение в траве. Уголки губ приподнялись, и появилось нечто похожее на одобрение. — И что же ты ей ответила, моя милая? — её голос ласкал, но каждый слог был, как укол булавки. — Я сказала: «Что-то вроде того». Беллатрикс фыркнула, резко поднеся бокал к губам. Сделала глоток и наигранно надулась. — Это ужасно скучно. Такая возможность, такая сцена — и ты отдаешь её без боя? Сказала бы… что ты тоже слышала её голос во сне. Или придумала бы какую-нибудь легенду, миф. Грязнокровка так любит драму, это бы сработало. — Что бы я ни сказала, — спокойно ответила Штерн, не отрываясь от неё, — она продолжала бы верить. У неё слепая убежденность. Уверенность, которая не поддается логике. Она держится за это крепче, чем ты за своё превосходство. Лицо Беллы едва заметно изменилось. Щёка дернулась, бровь слегка вздрогнула, почти незаметно. Но Агнета видела. Она замечала всё. — Сделай так, чтобы она передумала, — произнесла чистокровная хрипло, почти безэмоционально. — В следующий раз. Мне надоело слышать это имя. Оно вонзилось в голову, как ржавый нож. — А если я не смогу? — голос Агнеты стал ниже, хриплее. Она наклонилась вперёд. — Что ты будешь делать тогда? — Придумай, — прервала её темная ведьма. — Скажи ей что-то, чего та не услышала бы от Андромеды. Поверни её мир. Оставь ей сомнение, оно, как яд. Пусть сомневается в каждой мысли, в каждом слове. Младшая женщина ненадолго замолчала. В её голове, как картины, проносились возможные сценарии. Она видела выражения лиц, предвидела реакцию, даже интонации. Но затем — холодный выдох. — Нет, — сказала она. Беллатрикс напряглась. Весь её облик стал острым, как стекло. — Ты заварила эту кашу, Белла. Сама и расхлебывай. Я не стану твоим инструментом. Я подыграю ей, но не более. Ведьма в кресле замерла. Несколько секунд она смотрела на Агнету так, будто та была чернильной кляксой, испортившей идеальный лист. Затем, внезапно, она рассмеялась — тихо, хрипло, зло. — Ах, Агнета… Ты такая… чистая в своем контроле. Но я вижу: тебе нравится играть. Тебе нравится наблюдать. Значит, ты будешь со мной — пока есть зрелище. Рыжеволосая кивнула. Она даже слегка улыбнулась, не отводя взгляда. — Я ещё здесь, Белла. Именно поэтому. И в этом коротком взгляде было всё — старая преданность, тихое восхищение, глубокое, болезненное напряжение. Они смотрели друг на друга, как иконы друг на друга, как изломанные отражения, в которых скрывалось, что-то похожее на яд. *** Платье цвета выдохшегося рассвета — нежно-розовое, почти не касающееся земли, — скользило за ней, оставляя на холодном полу следы, не поддающиеся глазу, но тяжёлые для сердца. Оно выглядело чужеродно здесь, в этом коридоре, словно что-то вырванное из другого мира, всё ещё наивного, светлого и живого. Но тот мир давно растворился. Облупился, как старинная фреска под пальцами времени. И теперь его напоминанием был только этот подол, что цеплялся за камень, как за прошлое, за ускользающее чувство безопасности. Каблуки, снятые заранее, остались у двери — как символ капитуляции перед этим местом, перед её хозяйкой. Кожа на пятках была натёрта, ступни болели, но Грейнджер шла босиком. В этом было что-то унизительно откровенное: как будто она сама себя готовила к жертвоприношению. Огоньки факелов, развешанных вдоль стен, колыхались, как дыхание спящей змеи. Они вели её, неспешно, безмолвно, словно заманивая, а не указывая путь. Северное крыло… Она не знала его. Никогда не была здесь по собственной воле. А если и проходила случайно — не запоминала. Беллатрикс не звала её прежде в свой кабинет, и даже сама мысль о том, что теперь она приглашена — будто к приёму, к осмотру, к чему-то, что зовётся ласково, но несёт в себе насилие, — вызывала не холод даже, а пустоту. Онемение. Порывы ветра гуляли по коридору, стягивая с плеч лёгкую ткань, задувая в грудную клетку так, что казалось — дышишь изнутри воздухом гнили, влажной пыли, затаённого зла. Низ платья развевался, обнажая щиколотки, но она не заботилась о приличии. Кто в этом месте заботился о приличии? Оно здесь означало только одно — удобство для палача. Гермиона шла медленно. Каждый шаг давался усилием. В голове крутились мысли — тугие, тревожные. Она отчаянно напиоминала себе: Беллатрикс не делает ничего просто так. Ни взгляд, ни касание, ни слово. Всё имеет вес. «Она отпускает, чтобы затянуть покрепче», - слова тени всплыли в голове. Наверное, она права… Коридор свернул, незаметно и будто не по плану. Небольшая арка вела в боковой проход, где тускло мерцал одинокий свет. Гермиона уже собиралась отвернуться, продолжить путь, но что-то — может, едва уловимое движение, может, просто инстинкт — заставило остановиться. Лёгкий поворот головы, неуверенный, почти стыдливый шаг, и она отклонилась от линии факелов, нарушив маршрут. Проход в сторону балкона был не отмечен ни факелами, ни привычной архитектурой коридора. Он появился будто сам по себе, как мысль, которую не хотел думать, но которая уже возникла. Девушка остановилась, словно услышав зов не словами, а костями. В горле стояла тишина, напряжённая, как перед криком. Она свернула, пусть на мгновение, пусть даже чтобы только посмотреть. Балкон открылся ей, как тайна, которую не выбираешь, но всё равно узнаёшь. Ночной воздух был плотным, солёным, как будто кто-то выжал из ветра все слёзы. Вдалеке темнели башни, а над ними — выжженное небо и мёртвая луна, будто высохший глаз, лишённый век. И на фоне этого холода на перилах сидела фигура. Агнета. Она сидела прямо, как будто не ветер, а её собственная воля держала баланс. Чёрное платье тянулось вниз, сливаясь с мраком. Рыжие волосы, тлея в лунном свете, казались последним, что горит в этой тьме. Она знала, что Гермиона рядом, но не двигалась. Она всегда сначала чувствовала, потом — действовала. — Ты не туда свернула, — произнесла она, не глядя. Голос был ровным, как лёд, но в нём не было вражды, только факт. — Я… — Грейнджер не договорила. Слова не слушались. Страх поднимался с живота вверх, словно туман — невидимый, но вязкий. — Идёшь к ней? — Штерн повернула голову. В её взгляде не было жалости, но было нечто другое. Может, сосредоточенность? — Да, — выдохнула девушка, и только после этого почувствовала, как колени ослабли. — Долго думала, что ты другая, — произнесла та, спрыгивая с перил. Шаг ее был точным и выверенным. — Но ты почти такая же, какой была я. Гермиона посмотрела на неё. В зеленых глазах не было и тени сочувствия, но она смотрела вглубь, как будто искала то, что было спрятано даже от самой Грейнджер. — Я думала… ты на её стороне, — прошептала девушка. — Я с ней. Это не одно и то же. — Агнета остановилась на расстоянии вытянутой руки. — Быть с ней — значит быть частью чего-то, что выше логики. — Ты ведь знаешь, что она делает. Рыжеволосая медленно кивнула. Не как утверждение, а как признание. — Да, знаю. Ветер сорвал с плеч Гермионы прядь волос. Штерн чуть наклонилась вперёд, подхватила пальцами и убрала за ухо. Мягко, почти по-матерински, но в этом движении была не забота, а признание. — Она не уважает силу, мисс Грейнджер. Она уважает суть. Пусть даже израненную, дрожащую, но — настоящую. Девушка смотрела в её глаза, и вдруг поняла: Агнета не просто верна Беллатрикс. Она — её отражение, но не копия. Своё существо она сохранила, пусть холодное, выжженное, но — своё. — Я запомню. — Голос сорвался, но прозвучал. Агнета кивнула и сделала шаг в сторону прохода, исчезая в тенях. А затем, на прощание, почти не слышно сказала: — Дверь, ближайшая справа. Она ждёт. Ветер всё ещё расчесывал волосы волшебницы, оставшиеся неубранными после ухода Агнеты. Он напоминал прикосновение — отстранённое, чужое, но странно живое. Воздух в коридоре казался густым, словно сотканным из старых звуков и чужих мыслей. Агнета Штерн исчезла за поворотом, оставив после себя ощущение не оконченного разговора. Как всегда. Гермиона чувствовала это каждый раз: разговоры с ней были похожи на чтение шифра, где каждое слово скрывало за собой второе, а то и третье значение. Словно Штерн общалась не с ней, а с самой тканью будущего, случайно позволяя кому-то быть свидетелем. Но в одном она не могла ошибиться — Грейнджер действительно звали. Ждали. Девушка медленно повернулась обратно и пошла вперёд. Шаги её звучали глухо, но в тишине замка они отдавались эхом, тревожным и неуместно живым. Свет факелов продолжал вести её, прыгая по каменным плитам, выхватывая из темноты замысловатые узоры обоев, старинные портреты и медные дверные ручки. Воздух становился плотнее, тяжелее с каждым шагом. Время здесь казалось неподвижным, растянутым, будто пространство само сопротивлялось. Наконец она увидела её — ту самую дверь, к которой её вёл весь этот путь. Тяжёлая, массивная, сделанная из тёмного дерева, будто вырезанного из самого мрака. Прожилки в древесине напоминали застывшее пламя, сплетённое с ветвями и следами когтей. Это было не просто полотно — это был вход. Она подняла руку и постучала. Три чётких удара, неуверенных, но сдержанных. После них повисла тишина, и ничто не сдвинулось внутри. Не было ни звуков, ни движений, но интуиция подсказывала ей, что кто-то уже знал о её присутствии. Что кто-то ждал. Гермиона толкнула дверь и прошла внутрь. Комната встретила её не звуками, а атмосферой. Она была просторной, наполненной полумраком и запахом нагретой древесины, пыли и чего-то более пряного, будто намёк на горькую благовонию. Пространство дышало величием. Полки с книгами тянулись вверх, до самого потолка. Их было так много, что воздух казался насыщенным заклинаниями и прошлыми голосами. Камин горел тихо, словно в полусне, на стене над ним — портрет Беллатрикс. Чёрные волосы, холодные глаза, почти нетронутое временем лицо. Оно следило за ней. Буквально. Волшебница чувствовала, как напряжение нарастает. Пальцы она бессознательно сжала, ногти слегка впились в кожу ладони. Комната напоминала логово, обитель чего-то не только опасного, но и священного в извращённом смысле. Всё было пропитано ею — не только ароматом, но присутствием. Блэк словно осталась здесь даже в своё отсутствие. В центре стоял массивный стол из красного дерева. На нём была чернильница, старинный пресс для писем, какие-то свитки, перья и две рамки с фото. Девушка подошла, не в силах удержаться от порыва — словно что-то в этом беспорядке притягивало её внимание. На первой фотографии были два мальчика. Один из них — без сомнений — Сириус Блэк. Молодой, ещё без следов тюремного излома, с той же самой вызывающей улыбкой, которую Гермиона запомнила по Ордену. Рядом с ним стоял другой — на вид моложе, с похожими чертами, но совсем другим выражением лица. Глаза были замкнутыми, губы сжаты. Подпись внизу гласила: «Р и С Блэк». Следующая фотография выглядела как реликвия. Те же мальчики, только теперь рядом с тремя девочками. Нарцисса — холодная и сдержанная, Андромеда — мягкая, как будто ещё не выбравшая сторону. И Беллатрикс. Она стояла в центре, на полголовы выше сестёр. В её лице было что-то непереносимо надменное, взгляд прожигал даже через застывшее изображение. Она смотрела не в объектив, она смотрела сквозь него, сквозь время. Гермиона отвела взгляд. Сердце стучало с неприятной чёткостью. Всё в этом кабинете говорило о превосходстве, о власти, о контроле, о том, как изнутри ломаются чужие воли. Она сделала шаг назад, отдаляясь от стола, и именно в этот момент дверь за её спиной открылась беззвучно. Вошла Беллатрикс. Она не просто появилась — она подчинила собой пространство, как только пересекла порог. Движения её были медленными, полными той грации, которую обретают только хищники перед прыжком. Тёмное платье струилось, будто тень, глаза светились от внутреннего огня. Ведьма не смотрела на Гермиону сразу. Она прошла вперёд, будто забирая обратно своё пространство, и опустилась в кресло за столом, так, как садятся не просто вожди, а те, кто уверен в безусловном подчинении мира. Повисло молчание, оно было почти театральным. Блэк позволяла времени тянуться, наблюдала за тем, как Грейнджер справляется с тишиной, как сжимается её поза, как глаза её выдают тревогу, которую та тщетно пытается скрыть. Наконец, взгляд ведьмы замкнулся на ней. Он был ровным, спокойным, даже ласковым, но в этой мягкости было больше угрозы, чем в любом выкрике. Это был взгляд человека, который точно знает, где твои уязвимые места, и умеет нажимать. — Ты начинаешь меня радовать, грязнокровка, — проговорила она тихо, и каждое слово будто прокатывалось по коже. Гермиона молчала. Внутри неё всё сжалось, но она стояла. Её взгляд был твёрд, хотя в нём скрывались сотни чувств — гнев, страх, отвращение, и кое-где, глубоко, — горечь того, что ей приходилось быть здесь, с ней, в этом месте, откуда нет прямого выхода. Чистокровная чуть склонила голову. Волосы её сдвинулись, обнажая шею. Она смотрела внимательно, как в лаборатории. В ней было что-то одновременно величественное, безумное и одновременно что-то большее — как будто за гранью человеческого. Она была тенью богини и ножом в её руке. — У меня есть для тебя подарок, — проговорила ведьма, почти ласково, как будто между ними не было ни боли, ни подчинения, ни тех безмолвных обрывков страха, что жили в стенах этого замка. Она наблюдала, не отводя взгляда, и в её глазах светилось предвкушение. — За твоё почти хорошее поведение. Голос был будто намазан на воздухе — медленно, густо, с приторной сладостью. Волшебница чуть наклонила голову, напрягаясь. Само слово «подарок» в устах Блэк звучало пугающе. Оно не принадлежало обычной реальности. Не сулило ничего доброго. — Что? — спросила она осторожно, не скрывая подозрения. Это казалось ей неуместным. Подарки от Беллатрикс Блэк? Это всё равно что принимать питьё из рук ядовитого цветка — ты можешь любоваться, но не должен прикасаться. Улыбка скользнула по губам тёмной ведьмы. И в тот же миг она выпрямила руку, извлекая из-за складок мантии свою палочку. Никаких излишних жестов — только один, выверенный, как удар скальпеля. Она направила её на пол перед камином и взмахнула запястьем, почти небрежно, будто создаёт не заклинание, а жест произведения искусства. Пол перед ней вспыхнул, словно дыхание горна вырвалось наружу, и в этом мимолётном жаре возник человек. Он появился внезапно — будто выплеванный из самой преисподней, выброшенный на колени в тяжёлом, судорожном вздохе. Его тело было изломано, как поломанная кукла: раны, словно открытые уста, зияли на коже, одежда была залита кровью, грязью и чем-то ещё — чем-то липким, жутким, почти нечеловеческим. Его лицо не сразу поддавалось узнаваемости. Оно было опухшим, с глубокими порезами и вздувшимися синяками. Один глаз не открывался вовсе, второй метался, пытаясь сфокусироваться. Когда взгляд его наткнулся на Гермиону, рот расползся в судорожной, отвратительной ухмылке. Изнутри выступила кровь, струясь по подбородку и падая на пол густыми каплями. Запах железа наполнил воздух. Но ей не понадобилось много времени. Она узнала его. Крыс. Он был перед ней — изуродованный, обнажённый в своём унижении, и всё же живой. Его дыхание было рваным, как у умирающего зверя. Он шевелил губами, будто хотел сказать что-то, но лишь хрипел, сдавленно, бесполезно. Девушка застыла. Не дышала. В груди сжалось что-то старое, тяжёлое. Воспоминания нахлынули, как поток: холодная библиотека, его внезапное появление, как он навалился, как его руки сомкнулись на её запястьях, как грязь из его рта смешалась с её криком. И сейчас он на коленях. Изломанный, бессильный, мерзкий. Она не заметила, как на правое плечо опустилась чужая рука, а на левое — острый подбородок. Пальцы были холодными и слишком мягкими, почти нежными, но под этой мягкостью угадывалась сила — та самая, что ломает, как ветку. А затем прозвучал голос. Низкий, обволакивающий, слишком тихий, чтобы быть случайным. — Ты же помнишь, что он собирался сделать с тобой? — слова лились прямо в ухо, оставляя после себя липкий след. — Помнишь, как чувствовалась его тяжесть, его запах, его пальцы? Гермиона закрыла глаза. Да. Она помнила. Она помнила всё. Не было дня, чтобы это полностью покидало её. Вечера, чтобы кошмары не возвращались. Не было взгляда в зеркало, который не напоминал бы о слабости. — Разве ты не хочешь, чтобы он получил по заслугам? — продолжала ведьма, и голос её был тёплым, как воск. — Он был животным. А теперь ты можешь решить, будет ли он жить. Волшебница открыла глаза, смотря на изломанное тело перед собой. Он хрипел, корчился, как червь, и всё же в нём оставалась искра — страх. Он знал, что происходит. Он боялся её. Она видела это. — Его жизнь в твоих руках, милая, — сказала Беллатрикс и медленно, выверено, подняла край её платья. Грейнджер не сразу поняла, что происходит. Она была в ступоре — между реальностью и сном. Холодные пальцы скользнули вверх по её бедру, обнажая кожу. Пальцы дошли до крепления ножен. Затем металл с лёгким щелчком покинул ножны. Женщина вложила кинжал в её ладонь. Рукоять была прохладной, выверенной по форме, и от её веса рука слегка дрогнула. — Ты же так любишь справедливость, мисс честность. — Ведьма наклонилась ближе. Её дыхание касалось виска, будто исповедник склоняется к уху грешника. — Так убей его. Гермиона сглотнула. Металл в её руке казался тяжёлым не весом, а смыслом. Перед ней было не просто решение. Это был выбор, который изменит её. Навсегда. Её губы дрожали. В голове смешались мысли. Разве не она, всего несколько дней назад, шептала сквозь всхлипы, что никто, даже он, не заслуживает смерти? Разве не она, захлёбываясь собственными страхами и стыдом, пыталась внушить себе, что человек — даже самый подлый, даже самый гнилой — всё ещё остаётся человеком? Что его жизнь не может быть в её власти, потому что она не бог и не палач? Что если она начнёт решать, кто достоин жить, а кто нет — в ней не останется ничего настоящего, ничего человеческого, ничего прежнего? Теперь она стоит, а в её руке кинжал. Его рукоять холодна и тяжела, как будто вобрала в себя весь ледяной воздух этих стен, всё напряжение последних дней. Её пальцы побелели от напряжения. Кожа на ладонях словно прилипла к металлу. Кажется, будто лезвие само тянет её вперёд, будто подталкивает, будто шепчет что-то древнее и жестокое. Перед ней он. Сквозь хрип и сип он пытается говорить, но из его рта сочится кровь, пузыри и судороги искажают лицо. Он пытается поднять глаза, но в его взгляде нет уже ни силы, ни воли, только страх, грязный, липкий, как и вся его сущность. Гнилые зубы, мерзкая усмешка, вывернутый наизнанку страх. Он отвратителен. До тошноты. До боли в зубах. До дрожи в желудке. Это он. Она помнит. Она не забыла ни одного мгновения. И теперь он у её ног. Он беззащитен. Он боится. И у неё есть шанс. Один миг. Одно решение. Её пальцы крепче сжимают рукоять, суставы ноют от напряжения. Всё в ней требует ответа. Возвращения справедливости, даже если оно придёт через кровь. Особенно, если через кровь. И тут звучит голос. Её голос, но как будто исказившийся, ставший хриплым, незнакомым. Словно тот, кто выживает слишком долго, начинает говорить иначе. Ты можешь закончить это. Один удар. Просто один. И всё. Но затем она понимает. В груди стучит ярость, усталость, вина, память, отвращение. Всё сразу. И всё смешивается с чем-то большим, чем месть. Это уже не про него. Это никогда не было про него. Это про неё. Про то, что происходит в её собственных глубинах. Про то, кем она становится. Ведьма не хочет его смерти. Ей всё равно на Крыса. Она хочет Гермиону. Другую, переиначенную. Она хочет довести её до конца. Чтобы она сама сделала выбор. Чтобы шагнула туда, откуда не будет дороги обратно. Это не будет просто убийство. Это будет жертвоприношение её принципов, сущности, её «я». «Она отпускает, чтобы затянуть покрепче». Эта фраза возвращается неожиданно. Тогда она не поняла. А теперь чувствует. Гермиона дышит. Пульс гремит в ушах, а сердце словно тянет рёбра наружу. Всё внутри кричит, требует выхода. Но в этом крике её свобода. Не в ударе, а в отказе от него. В том, чтобы остаться собой, даже если все вокруг считают это слабостью. Она выпрямляется. Её рука дрожит, но не падает. Лезвие слегка смещается вниз. — Я не буду, — говорит она, ровно, спокойно. Не потому что спокойна, а потому что в этом голосе суть. Решение. Она знает, чего это стоит. Знает, что за этим последует, но она выбирает. Блэк молчит, а потом делает шаг назад, как будто убирает не только своё тело, но и всю ту силу, которую навесила на неё. Словно отдёргивает верёвку, на которой собиралась дёрнуть. Её лицо меняется. Никакой ласки. Никакого участия. Только ледяная ярость и отвращение. — Ты просто жалкая… Но Гермиона не позволила себе колебаться. Она не дала разуму ни малейшего шанса вмешаться и отговорить. Всё внутри неё будто сжалось в один-единственный импульс. Быстро, почти инстинктивно, она развернулась, и её рука сжалась на рукояти кинжала, будто сама судьба повела её. Острие скользнуло по воздуху и вошло в плоть. Легко. Словно давно знало путь. Блэк даже не успела пошевелиться. Она стояла слишком близко. Её глаза раскрылись, в них вспыхнуло сначала изумление, затем яркая, почти осязаемая боль. Не было крика. Только напряжённое дыхание, прерывистое и неровное, как будто сама реальность на мгновение остановилась и не знала, как ей реагировать. Грейнджер отдёрнула руку. Кинжал с хлюпающим звуком выскользнул наружу, и звеняще упал на каменный пол. На пальцах осталась кровь. Она чувствовала, как она стекает по коже — тёплая, липкая, будто живая. Но её это больше не волновало. Что-то внутри неё уже отмерло, оставив только холодное, сосредоточенное ощущение необходимости. Она знала, что ведьма не простит. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Волшебница понимала, что теперь всё изменилось, и никакого прощения, никакой передышки ей не будет. Всё, что оставалось — бежать. Ноги понесли её вперёд. Каменные коридоры сливались в одну размытую, серую воронку, как будто стены сближались, стараясь не выпустить её. Сердце билось в груди с такой силой, что казалось — его удары раздаются эхом в этих бесконечных переходах. Она не знала, куда бежит, но знала — должна добраться до сада. Только там у них было условленное место встречи. Только там могла быть Она. Каждый шаг отдавался болью в ногах. Она бежала слишком долго. Воздух казался тяжёлым, тянущим вниз, и в какой-то момент показалось, что она просто упадёт на месте. Но она не остановилась. Не могла. Она должна была добраться до Нее, сказать, что всё получилось, что они могут уходить, пока ещё не слишком поздно. Терраса встретила её пустотой. Порыв ветра пронёсся по плитам, всколыхнул листву и цветы в саду внизу, разбросал на мраморной дорожке сухие лепестки. Грейнджер остановилась. На мгновение она просто стояла, не двигаясь, вглядываясь в знакомое пространство, которое в прошлые разы казалось ей почти безопасным. Словно это место, этот уголок, каким-то чудом оставался чистым от той грязи, в которой она жила. Это было их убежище. Их маленький, вырванный из плена, мир. Но теперь оно было пустым. Где-то впереди, на кованой спинке скамейки, сидел ворон. Он слегка покачивался на ветру, словно маятник. Его чёрные глаза были неподвижны и равнодушны. Он наблюдал за ней, как за чем-то давно предрешённым. Она подошла ближе. Её голос, когда она заговорила, был тихим, почти шепчущим, как будто она боялась потревожить само пространство. — Позови её, — выдохнула она. — Пожалуйста… Маледиктус, если ты слышишь меня… Птица не отреагировала. Она будто окаменела. И только когда Гермиона, уже на грани слёз, повторила: «Пожалуйста…» — ворон встрепенулся. Он поднялся в воздух, резко, как чёрное пятно, вырванное из неба, и исчез где-то над аркой. Осталась только тишина. Волшебница опустилась на холодный мрамор. Камень прожигал её кожу сквозь одежду, но она не обратила на это внимания. Она сидела, обхватив себя за плечи, и смотрела, как ветер играет лепестками цветов. Воздух наполнился их тонким ароматом, почти сладким, как воспоминание о чём-то далёком и добром. Она закрыла глаза, будто пыталась отгородиться от всего, что происходило. Хоть на мгновение поверить, что это не реальность, а плохой сон, который скоро закончится. Ветер шевелил волосы. Он пах влажной травой, ароматами цветов, и чем-то неуловимо чужим, будто присутствием чего-то, чего не должно было быть. Девушка попыталась отогнать эти мысли. Всё было правильно. Всё должно было быть правильно. Она сделала то, что от неё просили. Она рискнула. Она выбрала. И Она придёт. Она всегда приходила. Но минуты шли. Ничего не происходило. И с каждой секундой, с каждым новым порывом ветра, тревога начинала закрадываться под кожу. Сначала она была крохотной — как царапина. Потом — как давление на грудную клетку. Ветер дунул сильнее, пробежал по ступеням, взъерошил листву и сорвал несколько лепестков, которые плавно закружились в воздухе. И в тот момент, среди этого хрупкого и зыбкого спокойствия, Грейнджер почувствовала, как пространство будто бы изменилось. Не произошло ни звука, ни вспышки — просто всё вокруг сжалось в один точечный момент, став более плотным, вязким, насыщенным тревожным ожиданием. Она не услышала шагов, не обернулась сразу, но её тело отреагировало раньше сознания: мышцы напряглись, сердце на миг застыло, прежде чем ускорить свой ритм. Тень появилась в арке, ведущей из внутреннего сада. Она словно вплыла в пространство террасы, не нарушив ни одного звука, и остановилась у самой границы света, оставаясь скрытой в глубине капюшона. Длинный чёрный плащ обтекал фигуру, подчёркивая её движения — медленные, почти усыпляющие, будто тень сама была частью этого мрамора, этого ветра, этой тишины. Лица видно не было: тьма под капюшоном казалась чернильной, плотной, совершенно непроглядной. Но Гермиона узнала её всё равно — не по чертам, которых не могла видеть, не по словам, которых та ещё не произнесла, а по ощущениям, по той особенной тяжести, которую несла с собой эта женщина. — Гермиона, — тихий голос прорезал воздух, как тонкий, еле слышный звон, от которого мурашки побежали по коже. Он был знаком ей до боли, слишком ласковый, слишком тёплый, чтобы принадлежать чему-то настоящему. Она медленно встала, не сводя взгляда с тёмной фигуры. Сердце бешено колотилось, как будто чувствовало приближение чего-то важного, чего-то необратимого. Внутри всё боролось — страх и надежда, сомнение и вера, боль и необходимость снова чувствовать хоть что-то, кроме пустоты. — Я сделала это, — произнесла она с надрывом, выдавливая из себя слова, словно извинение. — Я сделала, все как ты говорила… Нам нужно уйти, пока она не пришла в себя. Ответа не последовало. Незнакомка лишь медленно подошла ближе, каждый её шаг был будто отмерен временем, которое само затаило дыхание. Ветер больше не трепал плащ, цветы замерли, воздух стал вязким, как сон. Когда расстояние сократилось до нескольких шагов, она протянула руку, легко и мягко коснулась щеки девушки, и в этом прикосновении было столько тепла, столько обманчивой заботы, что девушка на мгновение почти заплакала. Ей так хотелось, чтобы это было правдой. Она шагнула вперёд и прижалась к тёплому плечу, пытаясь раствориться в этом мимолётном покое, как будто в нём было её спасение. Объятия сомкнулись, осторожно, словно кто-то действительно хотел удержать её от бездны. Гермиона закрыла глаза. Всё казалось правильным, но это ощущение длилось недолго. Она почувствовала что-то странное — едва уловимое тепло, которое проступало сквозь ткань. Сперва она не обратила на него внимания, решив, что это всего лишь её пот, кровь, воспоминания. Но потом рука, скользнувшая вдоль спины, остановилась на боку, где ткань оказалась влажной. Она отпрянула и посмотрела на ладонь — на ней была кровь. — У тебя кровь, — сказала она почти шёпотом, будто не верила в собственные слова. Фигура не двигалась. Только тишина, только вязкое ожидание. — Ты ранена? — переспросила волшебница, с трудом переводя дыхание. — Это… твоя кровь? Женщина под капюшоном медленно опустила руку к своему боку, провела по ткани, а потом подняла ладонь. Алый след ясно проступил на её пальцах. Но лицо всё ещё скрывалось в тени, не выдавая ни страха, ни боли, ни даже эмоций. Мир вокруг начал дрожать. Всё, что казалось ранее устойчивым — небо, терраса, ветер, даже собственное тело — больше не ощущалось настоящим. Карканье ворона разрезало тишину, и в тот же миг он опустился на плечо фигуры. Порыв ветра поднялся и сорвал капюшон, словно сцена, достигшая своего пика. Из-под капюшона выбились густые тёмные локоны и упали на плечи. Лицо, озарённое косым лунным светом, наконец стало видимым. Черты, которые Гермиона так надеялась никогда не увидеть вновь, проступили, как оживший кошмар. Та самая улыбка, губы, уголки которых дрожали от наслаждения, глаза, наполненные безумием и хищным восторгом. — Ну вот мы и познакомились, куколка, — проговорила Беллатрикс, больше не скрываясь, больше не шепча. Девушка не могла двинуться. Она будто приросла к земле, каждый вдох давался с трудом, а сердце билось в горле, превращаясь в болезненный комок. Ведьма медленно двинулась вперёд. Её шаги были лёгкими, почти скользящими, будто она не шла по земле, а растворялась в воздухе, словно призрак, как наваждение, как та самая Тьма, которую невозможно осознать до тех пор, пока она не накроет с головой. Гермиона не могла пошевелиться. Всё внутри неё застыло — кровь, мысли, дыхание. Она смотрела, как приближается женщина, чьё лицо теперь было ясно видно, и не могла поверить, что всё это — реальность. Та самая, от которой она пыталась убежать. Та самая, к которой шла каждый раз, веря, что там, в темноте, есть кто-то, кто услышит. Кто поймёт. Кто не предаст. Но именно предательство шагало к ней с теми безупречно выверенными движениями, что были одновременно ласковыми и хищными. Беллатрикс не отводила взгляда. В её глазах плескалось нечто большее, чем просто победа — она будто любовалась моментом, как художник, завершающий штрихи на шедевре. Когда она подошла вплотную, её пальцы медленно поднялись, холодные и уверенные. Она не торопилась. Казалось, она наслаждалась каждым миллиметром, каждым вздохом своей жертвы, каждым судорожным биением её сердца. Пальцы коснулись подбородка девушки. Они были холодными, и в этом прикосновении не было ни нежности, ни заботы — только власть. Медленно, чуть сильнее, Беллатрикс приподняла ей лицо, вынуждая смотреть прямо в глаза. Бежать уже было некуда. Даже закрыть глаза — не было сил. — Твой страх — мой, — прошептала она почти ласково, но это звучало так, будто слова вырезались лезвием по коже. — Твоё восхищение тоже. Эти слова обрушились, как ледяной водопад. Они растекались по телу, пробирались вглубь, прожигали сердце, отравляли воздух, которым она дышала. И в тот момент всё внутри неё кричало, но голос так и не сорвался с губ. Только глаза говорили за неё — широко распахнутые, полные боли, обмана и той невыносимой правды, которую она так долго пыталась не видеть. Она не просто проиграла. Она впустила врага в своё сердце. И враг теперь стоял перед ней, держа её лицо в ладони, словно оно принадлежало ей всегда.