Игра на выживание (чувств)

***

— Я принес охуенную игру! Джисон с Минхо вваливаются в шикарный номер Сынмина в отеле в Макао с огромными пакетами с едой и выпивкой, и Джисон сразу бросает угощение и демонстрирует остальным карты и игральные кости с изображениями поз для секса. — Я пытался запретить ему это купить, но… Феликс ржет и забирает кости из рук Джисона, с интересом разглядывая. — И как ты нам предлагаешь в это играть? Двое проигравших должны что? Потрахаться? — Нет, — Джисон улыбается и плюхается на диван между Сынмином и Чонином и, обнимая обоих и закидывая ногу на ногу, продолжает, — это карточная игра на набор очков. Двое, у кого меньше очков, кидают кости и в одежде изображают соитие в течение одной минуты в той позе, которая выпала. — Соитие? Там так и написано? — Чан заинтересовано приходит из другой части номера. — Мы читали инструкцию, — пыхтит Минхо, — там так и написано, да. А ты чего прибежал? Про соитие тебе сразу интересно стало? — Я не буду в это играть, — заявляет Чонин. — Я тоже не хочу, — поддерживает его Чанбин, недовольно хмурясь на похабные изображения на кубиках, которые вертит в длинных пальцах Чан. — Как будто это слишком, разве нет? — трогая губу, неуверенно спрашивает Хенджин. — Да хорош вам, это же реально весело! Это будет супер стыдно, стремно и мы просто помрем со смеху, — Джисон пытается подуть в ухо Чонину и тут же получаем кулаком в бок. — Но разве не… — Хенджин поворачивается к Феликсу, а тот пожимает плечами. — Мы будем в одежде. Да и как будто мы до этого более стремные вещи на спор не делали. А это реально смешно, немного смущающе, но забавно. — Я не хочу, — скрипит Чанбин, а Сынмин плавно стекает с дивана к нему на пол и подползает ближе. — Чего ты не хочешь? Играй внимательнее и не проигрывай, и тогда не придется ничего делать. Он так же, как Джисон Чонину ранее, дует Чанбину в ухо, и тот вопит и пытается отмахнуться, но Сынмин упрямо лезет ему под футболку и радостно хохочет. — Ну хватит ныть и изображать из себя нежные цветочки, давайте сыграем хотя бы один раз, — Джисон сползает на пол к остальным, оставляя Чонина на диване одного, — тем более что всем, кто не проиграет вместе с Чаном, достанется лайт-вариант. — Чего это? — Чан смотрит исподлобья, но появившуюся на его губах ухмылку замечают абсолютно все. — Все знают, что у тебя недотрах, — кивает Минхо, — перманентно. Просто всегда. Я такого приставучего человека с вечным стояком в жизни своей не видел. Поэтому ты и через одежду нас трахнешь так, что мало не покажется. Я все еще считаю, что Джисон эту игру для тебя купил, чтобы задобрить на случай, если мы завтра на концерте косячить будем. — Я абсолютно точно не буду с вами играть, — Чонин решительно хочет подняться с места, но Хенджин дергает его на себя и валит на пол. — Тише, Йена, и тогда, может быть, я буду нежным, — хихикает Хенджин под общее веселье. — Да отцепись ты! — Чонин переползает поближе к Феликсу и прячется за ним, но смотрит на карты заинтересованно, успокаивается и вроде больше уходить не планирует. Первый раунд проходит в сосредоточенном сопении, все каждые две минуты заглядывают в правила и пытаются не упустить возможность набрать побольше очков. — Да ты шутишь! — Феликс отбрасывает карты и зачесывает светлые волосы назад, — да как это возможно вообще? Даже тут! — Обожаю тот факт, что Енбока больше беспокоит сам проигрыш, а не то, что его сейчас фейково Джисон сношать будет, — Сынмин кладет голову на плечо хмурого Чанбина, а потом тягуче выдыхает, — а если я с тобой проиграю, ты обещаешь быть нежным? — Сынмин-а, просто… не беси меня. — Кто кидать кости будет? — спрашивает Джисон, весело подскакивая на месте. — А как мы позу будем выбирать? — В правилах сказано, что тот, у кого меньше очков, кидает кости, а второй проигравший выбирает позу. Феликс перемешивает кости в руке, а потом, едва сдерживая смех, роняет их на пол. Все наклоняются ближе, пытаясь разглядеть, что там выпало. — Да, детка, хочу тебя у стеночки. Джисон подскакивает с места, подает Феликсу руку и тянет к ближайшей стене, поворачивая к себе спиной и прижимая собой к твердой поверхности. — Это смешно и неловко, — хихикает Феликс, а пыхтящий сзади Хан двигает тазом, имитируя фрикции, а еще зачесывает длинные волосы Феликса набок и утыкается носом в шею. — О, детка, ты такой горячий! Феликс ржет, а Чонин пинает своей ногой ногу Чана. — Кто-нибудь секундомер включит? Он же Феликса там и десять минут продержит, если его не остановить. — Как будто Енбок не выглядит расстроенным, — Хенджин свистит, а Джисон, повернувшись к нему лицом, подмигивает и одними губами говорит «ты следующий». — Я думал, это будет более неловко, — задумчиво тянет Чанбин, — а Феликс вон ржет так, как будто ему в целом все нравится. — Проигравшие саншайны — худший вариант. Нет в них никакого смущения, — Сынмин поджимает губы и хищно разглядывает других, — вот если бы проиграл Чонин, было бы веселее. — А если ты проиграешь? — спрашивает Чанбин. — Только если с тобой, чаги-я, — тут же скалится Сынмин, и Чанбин его от себя отпихивает. — Все, Сынмо, успокойся, мы не на сцене, можно ко мне уже и не липнуть. — Я липну к тебе всегда, если ты не замечал. — Замечал, спасибо, больше так не делай. — Даже, блять, не думай! — Минхо внезапно орет на Чана, который полез за телефоном с явным намерением все снимать. — Да почему? — Почему? А тебе не кажется, что снимать такое — это слишком? — Слишком что? Они похожи на щенят, Хан так особенно. Посмотри на него, он похож на собачку, которая пытается трахнуть игрушечную утку. Это смешно, а не пошло. — Детка, они говорят, что я смешной, а не страстный, — фыркает Джисон и делает резкое движение. — Ты притормози, а если у тебя реально встанет? Я-то переживу, а следующий? Они тебя сейчас из номера выгонят, если стояк увидят. Феликс шепотом пытается успокоить Джисона, а потом вдруг верещит, когда Джисон переворачивает его к себе, прижимает уже спиной к стене, подхватывая ногу под бедро, и снова толкается вперед. — Эй, нам же нельзя позу менять, — Феликс выглядит обалдевше-изумленным и все еще продолжает хихикать, мягко положив Джисону руки на плечи. — Нет, там сказано изобразить секс, а разве это не скучно все в одной позе? Ты такой горячий, хочу тебя по-всякому. Джисон картинно стонет и охает, а Чанбин тихо в никуда спрашивает: — То есть, сейчас тоже никто не считает, что это слишком? — Нет, мне все нравится, — Хенджин вытягивается на полу, подставляет руку под голову и с улыбкой разглядывает, как Феликс, упираясь ладонью Джисону прямо в лицо, отталкивает его от себя, не позволяя еще и поцеловать. — Минута прошла, — кричит им Минхо, и Джисон тут же отпускает Феликса и идет обратно, картинно вытирая несуществующий пот со лба. — Фух, я аж вспотел. Нелегкое это дело, знаете ли, Енбока сношать. Он горячий как пиздец, а еще строптивый — то не говори, так не поворачивайся. Никакого полета фантазии. Феликс, все еще ухмыляясь, тоже возвращается на место, дает Джисону пять и садится с ним рядом, с улыбкой качая головой. — Не советую тебе, Йена, проигрывать с Джисоном. — Да это пиздец, а вы Чана боитесь, вот кто ненормальный. — Чего это? — Хан оборачивается к Чонину, выпячивая губы, — я молод, полон сил и желаний. И ты следующий, дружочек, так что готовься выгибаться подо мной. Я видел твое тело в тренажерном зале, так что тебе вообще никакой пощады не будет. Они играют следующий кон, и под конец Чанбин орет на Чана, подозревая его в жульничестве, а Сынмин незаметно пихает рядом сидящего Хенджина локтем в бок. Они смотрят друг на друга ровно секунду, а потом Сынмин незаметно кладет на пол карту, прямо за ногой Хенджина, а тот аккуратно подгребает ее под себя, оставаясь незамеченным. — У меня больше, чем у тебя, — Чан показывает язык Чанбину и потягивается, обнажая полоску кожи на животе, — готовься, Бин-и. С тобой я нежным не буду. — У кого-нибудь есть меньше очков? Спасите меня от этого ебливого чудовища. Феликс с Хенджином покатываются со смеху, Минхо с тихим «ладно, а вот это заснять можно» тянется за телефоном, и вдруг Сынмин аккуратно кладет карты на пол лицевой стороной вверх и тихо говорит: — У меня меньше. Чем у вас обоих. Чанбин сглатывает и прикрывает глаза. — Ким Сынмин! Ты отнял у меня Чанбина! Буквально выдрал из моих рук, — Чан возмущенно тыкает пальцем в Сынмина, а потом кивает Хенджину, — он же наверняка жульничал, ты рядом сидишь, должен был видеть. Хенджин пожимает плечами и качает головой. — Ты ведешь, Чанбин, — тихо выдыхает Сынмин, — я бросаю кости, а ты выбираешь. Игральные кости бликуют в длинных пальцах Сынмина, а потом мягко падают на пол, устеленный ковром, а сверху пледом, чтобы они все не замерзли. Чанбин тяжело сглатывает, разглядывая картинки. — На колени щенка! — вопит Джисон. — Черт возьми, это хорошо, — шумно выдыхает Чан, снова касаясь своего живота, приподнимая футболку, поглаживая себя и покачивая головой. — Ким Сынмин на коленях! Ким Сынмин на коленях! — скандируют Феликс с Чонином, но Чанбин вдруг раздраженно рычит на них. — Это унизительно, я не стану этого делать. — С каких это пор минет унизительно? — лениво спрашивает Минхо. — С тех самых. Если хочешь, можем тебе этот раунд уступить. Вставай вон перед Чаном на колени и что хочешь с ним делай, хоть минет, хоть пой в него, ясно? Пойдем, Сынмин. Сынмин переглядывается с Хенджином, проводя языком по внутренней стороне щеки, беззвучно ухмыляется, прикрывая глаза. А потом легко встает и следует за Чанбином к огромной кровати. Чанбин валится на нее, отодвигается от края и вздыхает: — Видел же позу? Можешь садиться. Сынмин, все еще слегка улыбаясь и дыша приоткрытым ртом, заползает на кровать следом, усаживается Чанбину на бедра, вытягивает ноги позади него, а потом скрещивает их у Чанбина за спиной, прижимаясь теснее. Чанбин тут же обнимает его, кладя ладони на поясницу, а потом вздрагивает и пытается отдернуть руки. Сынмин же склоняется над ним, потираясь головой о шею. — Кто из нас будет двигаться? Я или ты? — Хорошо сидят! — орет с пола Джисон, — снимайте их! — Я хочу, чтобы подвигался ты, Бин. — Сынмин, прекращай так говорить со мной, — Чанбин чувствует, как дрожат пальцы, и чтобы унять эту дрожь, он возвращает руки Сынмину на спину и сжимает в кулаках ткань свободной футболки. — Мы ведь все равно уже оказались в этой ситуации. И остальные окажутся. Это просто игра, так ведь? Сынмин делает движение бедрами, и Чанбин с трудом удерживает в себе стон. Он закрывает глаза, вцепляется в Сынмина только сильнее, но все равно не может помешать ему раскачиваться на себе. Медленно, томно, почти любовно. — А он хорош, — гудит Феликс. — Блять, Ким Сынмин, в следующий раз я хочу тебя, — не унимается Джисон. — Сделай движение, Бин, это ведь должен быть ты, не я, — Сынмин отстраняется, кладет руки Чанбину на плечи и с трудом дышит, увеличивая амплитуду движений, — я ведь проиграл. Проиграл для тебя. — Ты жульничал, да? — задушено стонет Чанбин, вызывая у остальных свист, крики и хлопки, — ты сделал это специально? — Конечно, я сделал это специально, — Сынмин выгибается, притягивая голову Чанбина к себе, вжимая его в свою грудь и глуша стоны, — не проигрывай другим, Бин. Слышишь? — Да. Чанбин сжимает зубы на губе до боли, почти прокусывая до крови, а потом властно кладет руки Сынмину на ягодицы, останавливая его, обездвиживая и толкаясь вверх самостоятельно. Сынмин тягуче стонет, прочесывает ногтями волосы на затылке Чанбина, распахивает глаза и уже хочет что-то сказать, как они оба слышат позади себя: — Минута прошла. — Я кончил, — Джисон поднимает руку, когда они возвращаются и садятся обратно на пол. — Я тоже, — кивает Хенджин, а Чан молча поднимает руку вверх и все еще недовольно косится на Сынмина. — Я думал, хотя бы ты тут нормальный, — Чонин перегибается через Хенджина и бьет Сынмина в плечо, — ты чего устроил? Я думал, что тебя можно не бояться, но теперь понимаю, что тут бояться надо абсолютно всех. — А то ты не знал, — фыркает Феликс, — ну что, еще раунд играем? — Енбок! — орет Хенджин. — Я не понимаю, почему я все время проигрываю, — Феликс покатывается со смеху и берет кости. — У меня меньше очков чем у тебя, я проиграл, — Хенджин облизывает губы, улыбается, глядя в пол, едва сдерживая в себе смешки, и вытягивает руку, прося отдать кости. Хенджин бросает их сразу же, как только они ложатся ему в руку, и все снова наклоняются, чтобы получше разглядеть. — Скукотища, — фыркает Чан. — Ну что выбираешь? — Хенджин выгибает бровь и смотрит на Феликса. — Нет, нет. Я же джентльмен, я позволю выбрать тебе. — Это вообще-то против правил, — начинает Минхо, но Феликс отмахивается. — Вот когда проиграешь вместе с кем-то, тогда и будете решать, как вы хотите. А у меня Хенджин-и выбирает. — Это как с объятиями, — задумчиво тянет Хенджин, касаясь пальцами кубиков, — обниматься спиной или лицом. Что я тогда выбрал, напомни? — Лицом, — мягко улыбаясь, отвечает Феликс. — Ну вот и сейчас давай так же. — Миссионерская? Хван Хенджин, ты скучный, — недовольно тянет Джисон и подвигается поближе к Чонину, — ну так что, если в следующем раунде я проиграю остальным, но выиграю у тебя, как ты хочешь, малыш? — Заткнись. Хенджин встает и тянет Феликса за руку к кровати, останавливается, оглядываясь на остальных, заглядывает Феликсу в глаза, а потом картинно падает спиной на кровать, раскидывая руки и ноги звездочкой. — Иди ко мне, — капризно и наигранно тянет он, а Феликс внезапно вообще невесело ухмыляется, понимая, что закрывает своей спиной лицо Хенджина от остальных, опирается одним коленом на кровать и медленно ползет к нему. Он проводит руками по бедрам, и Хенджин тут же сгибает ноги в коленях, чтобы Феликсу было удобнее, разводит ноги шире и тяжело смотрит в глаза, зная, что это взгляд сейчас только для Феликса. — Повернитесь боком к нам, ничего же не видно, — ругаются остальные, но ни Феликс, ни Хенджин их не слышат. Феликс ложится на него, аккуратно подкладывая руку под голову, а вторую просовывая под спину, чтобы прижать крепче. Он делает первое движение, медленное тягучее, и Хенджин тихо вздыхает, откидываясь назад. — Ты представляешь это, да? Прямо сейчас, на глазах у остальных? — Стоит мне только закрыть глаза и мне так легко чувствовать тебя внутри, — Хенджин шепчет и тыкается Феликсу губами в лицо, оставляя влажные поцелуи на щеках и подбородке. — Они не должны узнать или понять. — Они давно все знают, Ликс. Слышишь, никто даже не шутит. — Черт, — рычит Феликс, и его движения становятся резче, а Хенджин издает высокий звук, пытаясь притереться к нему. — У меня встало уже когда тебя Джисон обхаживал. Блять, что за идиотская игра, почему мы не можем снять одежду и… — Тише, Джин, тише. — Вот мне сейчас кажется, что они… — тем временем тихо тянет Чанбин. — Тебе вообще не кажется, — фыркает рядом Сынмин, касаясь его руки пальцами и довольно улыбаясь, когда Чанбин на секунду сжимает его пальцы своими, но руку не отдергивает. — Заткнитесь, вы мне мешаете запоминать то, на что я позже буду дрочить в душе. — Джисон, ты мерзкий. — А вы ханжи. Это же реально красиво. — Что красивого? Мы буквально видим только их жопы и ноги в штанах. — Но они разговаривают! Это красиво — они вместе, так близко, Феликс имитирует толчки, но при этом они говорят друг с другом. В такой момент! Джисон разваливается на полу, любовно их разглядывая, а остальные косятся на него с недоумением. — Бин, — тихо шепчет Сынмин Чанбину на ухо, — мы можем поговорить? Потом? — О чем? — О произошедшем. Мне нужно с тобой поговорить. — Я не уверен, что я хочу… в это ввязываться. Чанбин отдергивает руку и отсаживается в сторону, не смотрит в глаза, низко опуская голову, и Сынмин поджимает губы, пытается придвинуться, прикоснуться, но Чанбин скидывает его с себя, а потом смотрит гневно. Сынмин тоже закипает ровно за одну секунду. — Что ты почувствуешь, когда я окажусь под кем-нибудь из них? Понравится тебе это? Или будешь смотреть равнодушно? — Это всего лишь игра, это ничего не значит. — Неужели? Тогда представь меня в руках Чана или Минхо? Они будут грубыми, а я буду тихим и покорным, и я буду позволять им делать со мной все, что… — Хватит! — Чанбин отшатывается, громко вскрикивая, а остальные вздрагивают, удивленно на него оборачиваясь, а потом Джисон нехотя говорит: — Эй, голубки. Минута уже давно прошла, вы там останавливаться планируете? Или нам подождать, пока вы кончите? Чанбин-хен вон уже кончил, ему следующих подавай. — Я хочу уйти отсюда, — стонет Хенджин, обхватывая Феликса ногами и не позволяя подняться, — я хочу продолжить. — Это игра, Джин, успокойся. — Мне больше неинтересно в нее играть. Хочу тебя. Сейчас. Хенджин валит его на себя, а потом переворачивается, оказываясь сверху, выпрямляется и двигается на Феликсе, заставляя того глухо застонать. — Эй! Проваливайте с моей кровати, хотите уединиться — идите к себе. Хенджин хочет что-то ответить, но Феликс качает головой. Они поднимаются и возвращаются к остальным, и Хенджин, садясь рядом с Сынмином, недовольно спрашивает: — А чего ты такой злой? — Отвали. — Эй, ну чего ты, — Хенджин ловит его, прижимая к себе, и Сынмин, яростно вращая глазами, тыкает в заметную выпуклость в штанах Хенджина, — тише, ну. Ты же получил немного Чанбин-хена, с моей помощью, между прочим. Что случилось? — А ты посмотри на него и увидишь, что случилось, — пыхтит Сынмин, радуясь, что внимание остальных отвлечено на совместные попытки Феликса и Минхо стянуть с Чонина футболку. Чанбин сидит рядом с хихикающим Чаном, и у него такое выражение лица, будто бы он математик, пытающийся решить самую важную в его жизни задачу. — Он не обрадовался, да? Что ж, это было предсказуемо. Сынмин тяжело вздыхает, отстраняясь и садясь ровно. Хенджин сочувственно поглаживает его по ноге и вдруг заговорщицки шепчет: — Проиграй ему еще раз. — Еще чего! — Он же с ума сойдет от тебя такого и точно перестанет валять дурака. Либо ему реально это все не нужно, но зато ты точно об этом узнаешь. — Но я же, блять, знаю, что он тоже… — Еще партию? — Джисон с самым довольным выражением лица мешает карты и стреляет в окружающих глазами, — в этот раз я собираюсь занять второе место с конца и кого-нибудь хорошенько облапать. Если есть желающие, то карты можно пока отложить, просто кинем кости, да пообжимаемся на кроватке, м? — Ты когда-нибудь успокаиваешься? — тяжело вздыхая, спрашивает Минхо. — Ну… нет? — Тогда играй с Чаном. Ему надо. — Ой, нет, спасибо. Давайте Чана подарим макнэ. Чонин сильный, он с ним справится. — Да ни за что! — рявкает Чонин, отбирая у Хана колоду карт, — я сам раздам, потому что знаю тебя, тебе вообще веры никакой нет. Они играют этот кон намного медленнее и размеренее, снова внимательно следя друг за другом, пока Сынмин не начинает швыряться картами. — Ты проигрываешь, да? — смеется с него Феликс, — да расслабься. И молись, чтобы это был Чонин. — Я не хочу проиг… сука, — Сынмин валится на пол, прикрывая лицо руками. — Ким Сынмин дуралей, — равнодушно бросает Минхо. — Нет, но подождите, а кто второй? У Хенджина и Хана по восемнадцать очков. — Тройничок? — тут же подскакивает Джисон, ползя в сторону листовки с правилами, — мы ведь не посмотрели, что будет, если количество очков одинаковое, и условных проигравших трое и больше. — Там, кажется, переиграть надо в таком случае. — Нет! Минхо, не обламывай мне удовольствие. — Это да, — тихо говорит Хенджин, беря стопку карт Чанбина, — но у Чанбин-хена ведь шестнадцать очков, а не девятнадцать, как он сказал ранее. — А? — Сынмин подскакивает с места и жадно впивается взглядом в карты Чанбина в руках Хенджина. — Вот тут, если посчитать… — Хенджин, ты, как всегда, ошибся. — Да нет же. — А ну-ка тихо, — молчавший до этого Чанбин берет свои карты и быстро пробегается глазами, — да, я ошибся, я почему-то подумал… неважно. — Но ведь у Сынмина семнадцать очков, — Феликс хихикает, — это значит, никакого щеночка на коленях мы опять не увидим. — Ты украл его карту? — одними губами спрашивает Сынмин у Хенджина, а тот качает головой, а потом ухмыляется. — Бери кости. — В это раз кидает хен, — Сынмин улыбается, хищно разглядывая потерянного Чанбина, — а я выберу позу. Чанбин кидает кубики, и Сынмин мельком мазнув по выпавшим позам взглядом, поднимается на ноги и указывает сначала на Чанбина, а потом на кровать. — Ну что, хен. На колени. Чанбин молча встает и идет к постели, взбирается на нее и так и остается в коленно-локтевой позе, отвернувшись ото всех остальных. — Почему Сынмину так везет? — Чан хищно раздувает ноздри, разглядывая чужую выпяченную задницу, — ударь его, что ли. Для нас. — В правилах такого нет, — гудит Чанбин. — В правилах написано — имитируйте секс. А с такой задницей в такой позе, занимаясь сексом, грех не шлепнуть. Давай, Сынмин, раз не хочешь Чанбином с остальными делиться, то хоть бы сделай нам приятное, устрой шоу. — Шоу я устрою, это точно, — фыркает Сынмин так, что слышит его только Чанбин. Он оглаживает Чанбина по ягодице, похлопывает легонько, а потом бьет со всей силы. Чанбин стонет, выгибается, но не говорит ни слова, а Чан присвистывает и подначивает остальных попросить еще. Сынмин же запрыгивает на кровать, придвигается к Чанбину вплотную, давая почувствовать себя, и, наклонившись вперед, накрывая его собой, шепчет на ухо: — У нас с тобой в распоряжении всего одна минута. Это все, что у нас есть, потому что ты боишься признать очевидное. — Прекрати. — Прекращу. Как только мое время истечет. Сынмин выравнивается, двигает бедрами, вжимаясь в Чанбина, и тот удивленно стонет, чувствуя чужое возбуждение, но боится это как-то прокомментировать, чтобы не привлечь внимание остальных. Сынмин толкается ему в задницу, трется сквозь несколько слоев ткани, и Чанбин жмурит глаза, честно стараясь бороться с собой, но Сынмин слегка склоняется и касается его члена сквозь треники и белье. — Ты что творишь? — вскрикивает Чанбин. — Он о тебе заботится, — с места орет Чан. — Щеночек такой нежный любовник, всем бы нам такого, — картинно ноет Джисон и, судя по звукам, опять пытается кого-то облапать. — В такой позе, — тихо говорит Сынмин Чанбину, наклоняясь чуть ниже, сжимая его твердый член сквозь одежду и двигая рукой, — очень удобно ласкать партнера. А я не жадный, Бин, я не ты. Я о тебе тоже позабочусь. Сынмин ласкает его рукой, толкается сзади и, Чанбин всхлипывает, понимая, что не может этого вынести, что не может вытерпеть чужого напора и давления, что близость остальных вызывает жгучий стыд, а еще нездоровое желание и какое-то темное удовольствие — Сынмин на глазах у всех дрочит ему, и все убеждены, что это игра, но они оба сейчас знают, что это не так. Сынмин знает, что у Чанбина на него стоит, знает, что Чанбин умирает от каждого прикосновения и движения, знает, и это так больно и так сладко одновременно, что Чанбину хватает этой минуты, чтобы кончить в штаны, прокусив губу до крови, чтобы не застонать в голос. — Ваша минута прошла! Чанбина трясет, а Сынмин ощупывает его промежность, чувствуя мокрое пятно, размазывает его, втирает сильнее, заставляя ткань пропитаться спермой. — Хватит, — выдыхает Чанбин, с трудом поворачиваясь к нему на постели. Он видит, как Сынмин лижет пальцы, которым касался его влажных штанов, а потом фыркает, — Наша минута действительно прошла. Он шустро спрыгивает с кровати и идет обратно, а Чанбин медленно сползает вниз и встает на ноги, слегка пошатываясь. На черных трениках ничего не видно, но ему кажется, что каждый сидящий здесь понял, что именно Сынмин с ним сделал. — О, ну эта парочка уже была, это не интересно, — Джисон вздыхает и вновь берет карты в руки, — ох, а как бы мы сейчас Сынмо-то с Хенджином объездили бы, если бы кто-то очки не полез считать. — Я не сильно-то и хотел, — нудно тянет Хенджин. — Ну хочешь, я тебя без него объезжу, — Хан вытягивает губы трубочкой и пытается переползти прямо через Чонина к Хенджину поближе. — Да почему вы такие? Сколько вам лет, вообще? Сядь! — рявкает Чонин, недовольно дыша, — я сваливаю после этого раунда, хватит с меня. Чанбин садится рядом с Сынмином и пытается заглянуть ему в глаза, но Сынмин не смотрит на него, вообще по сторонам не смотрит, просто пялится в карты, которые ему раздает Джисон. Теперь Чанбин тянется, касаясь пальцами пальцев Сынмина, и тот вздрагивает, сжимает зубы и отдергивает руку. — Сынмин, — тихо шепчет Чанбин. — Это всего лишь игра, это ничего не значит, — монотонно выдыхает Сынмин и всем видом демонстрирует, что потерял к этому разговору всякий интерес. — Это несправедливо. — Твое молчание несправедливо. Твои усмешки несправедливы. Твои интрижки несправедливы. В тебе очень много несправедливого, но я предлагал поговорить, а ты не захотел, а теперь сидишь в грязном белье и требуешь разговоров. Думаешь, я не знаю, как ты на меня смотришь? Минута, Со Чанбин. Тебе потребовалась одна минута, чтобы кончить от моих прикосновений. — Чего вы там шепчетесь? — Джисон недовольно косится на них и кивает на карты, — давайте, последний раунд и расходимся. Сейчас мы все должны постараться, чтобы последняя парочка выдала нам шоу и огня, чтобы завтрашний концерт прошел как по маслу. Файтин! — Нет, ну пожалуйста, нет, Енбок, пощади меня, — вопит Чонин, когда они разыгрывают с Феликсом последние карты, — проиграй вместе со мной или набери меньше всех, умоляю тебя. — Извини, но Чан мой австралийский бро, я даже в штанах не могу позволить его члену прикоснуться к моей заднице, — Феликс весело фыркает, смотрит на карты, а потом отбрасывает их с победным кличем. — Нас ждет шоу, подождите, я за попкорном, — Джисон вскакивает с места и несется к забытым пакетам. — Шоу всего на минуту, куда ты понесся? — С Чани-хеном эта минута растянется в вечность. Подождите, не начинайте без меня! Джисон возвращается с огромной пачкой сладкого цветного попкорна, плюхается на пол, рассыпая его на окружающих, и повелительно машет Чану и Чонину рукой. — Можете начинать. — Кидай, Йена, — выдыхает Чан, подсаживаясь ближе и проводя языком по губам. — Будь нормальным, прошу тебя, — стонет Чонин, но Чан только криво улыбается на это. — Ты был непослушным всю последнюю неделю. Не позволял себя обнимать, нескромно шутил, был слишком дерзким. — Чан, заканчивай, меня сейчас стошнит, — ворчит Минхо. — Не, не, не, — Джисон с трудом проглатывает огромную порцию попкорна, — продолжай, пожалуйста, каким он там еще был? Я почти уверен, что его надо наказать. — Его надо наказать, — соглашается Чан. — Его определенно надо наказать, — тут же кивает Хенджин, — он не звонит своему любимому хену и не говорит, что любит меня. Может быть, ты научишь его манерам, а? — Вы все рехнулись, да? — Чонин растерянно оборачивается к пытающемуся не смеяться Феликсу, не находит в нем поддержки и смотрит на Сынмина с Чанбином, но обнаруживает, что те сидят, отвернувшись в разные стороны и как будто за устроенным Чаном представлением вообще не следят. — Кидай, — резко говорит Чан, и Чонин подпрыгивает на месте от его тона. Он Чана не боится. Совершенно. Абсолютно точно. Чонин сглатывает, понимая, что все остальные ему помогать не планируют, а сбивать обороты Чана тем более. Он берет деревянные тяжелые кубики в руку и перебирает их пальцами. Он видит уже знакомые позы, в которых были другие, видит новые, и все они, как одна, кажутся ему ужасными. Он мельком смотрит на Чана, видит, как он облизывается, как нервно подрагивают его пальцы. — Йена, давай живее. Либо ты кидаешь и что-то одно делаешь с Чаном, либо весь набор с нами всеми, выбирай, — Хенджин выглядит довольным собой и ухмыляется, а Чонин скалится ему в ответ, не чувствуя никакого веселья. — Заткнись и не отвлекай меня. Вы все извращенцы. Чонин испытывает странное чувство, думая о том, что остальные так легко могут прикасаться друг другу, даже выходя за рамки обычного дружеского рукопожатия или объятия. Он вспоминает Сынмина верхом на бедрах у Чанбина и вздрагивает — даже он явно испытывал от этих действий если не удовольствие, то по крайней мере веселье, потому что выглядел не так, что собирался блевать от этого прямо сейчас. Чонин смотрит на кубики в своей руке и разжимает пальцы. Они падают медленно, приглушенно стукаются о мягкую поверхность и лениво перекатываются, меняя всего пару ребер. Один из них падает совсем рядом с Чаном и тот опускает взгляд вниз, улыбается совсем злодейски и напевно тянет: — Отлично, мне это подходит. — Ты второй даже не посмотрел, — Феликс вытягивает шею, чтобы разглядеть, что там, но Чан отмахивается и поднимается на ноги. — Без разницы, я хочу это. На колени, Йена. — Чан, — хрипло зовет его Чанбин, — ты бы выбрал другое. Одно дело, когда тебе в задницу чем-то упираются, а совсем другое, когда в лицо. Серьезно, это не хорошо. — Что, понравилось, как Сынмин тебе в задницу упирался? — хохочет Минхо. — That’s not very nice! — в один голос горланят Хенджин и Феликс. Чонин поднимается, подходит к Чану, заглядывает ему в лицо, качает головой и встает на колени. Его успокаивает мысль, что Чан сразу после Сынмина стоит в ряду патологических чистюль, так что его ширинка прямо рядом с носом не вызывает рвотные позывы. — Я бы попросил тебя облизать, но ты ведь не послушаешься, правда? — Чан кладет руку на его затылок и склоняет к себе. Чонин утыкается носом в промежность, чувствуя тонкий запах порошка и кондиционера для белья, а еще что-то твердое. Чонин не может в таком положении понять, что это, стояк Чана или просто мошонка, но под давлением чужой ладони тыкается носом снова, специально с нажимом, полагая, что это ощущается не слишком-то приятно. Чан шипит и отпускает его, а Чонин поднимает голову и смотрит, выгнув бровь. — Что? Не нравится? — Ты не ласковый, Чонин-а. Совершенно. — А ты тыкаешь мне членом в лицо. Думаю, мы оба друг от друга не в восторге. — С таких вот сцен препирательств начинается обычно самое жесткое порно, — отчетливо слышит Чонин громкий шепот Джисона. — И самые крепкие отношения, да, Ликс? — тут же откликается Хенджин, а потом стонет от, очевидно, щипка маленькими сильными пальцами. Чонин прикрывает глаза на секунду, желая расслабиться и перестать вникать в их бесячий шепот. Но пока он стоит так, он чувствует касание теплых пальцев своего рта. Он распахивает глаза и смотрит изумленно, и уже хочет сказать, что это против правил, но он видит подрагивающее лицо Чана, его приоткрытые полные губы, его дергающийся от каждого частого сглатывания кадык, и замирает, забыв возмутиться. Он чувствует себя странно, но эти поглаживания, ласковые, мягкие почему-то заставляют что-то внутри сжаться, и Чонин ерзает на месте, чувствуя себя неудобно. А Чан давит ему на губу и проникает пальцем в рот. — Оближи, — выдыхает он на грани слышимости, и Чонин, не понимая, зачем это делает, зачем вообще слушает Чана и его непристойные просьбы, касается пальца языком внутри своего рта, лижет его и снова прикрывает глаза, не в силах вынести происходящее. Он не слышит, что говорят другие, не слышит ни шума, ни свиста, совершенно ничего, только чувствует, как Чан толкается в него вторым пальцем, и он обхватывает их губами и аккуратно посасывает, пачкая слюной. Пальцы у Чана длинные, и он медленно, но неумолимо проталкивает их все глубже, и Чонин тихо стонет и сжимает себя сквозь штаны, хмурясь, но не решаясь открыть глаза или попросить остановиться. Он чувствует возбуждение, когда с ним делают такое, и то, что остальные смотрят, как будто… делает ситуацию только острее, а чувства ярче. Чонин почти уверен, что никогда не ощущал такого болезненного тянущего возбуждения. Чан вытаскивает пальцы из его рта, и Чонин тянется следом, пытаясь их поймать, но сталкивается с чужой промежностью. — Давай же, Йена, побудь хорошим, — теперь ладонь ложится на его затылок нежно, его любовно поглаживают, прочесывая пряди, и Чонин сдается, забивает и на время, и на зрителей, и, тихо постанывая, открывает рот и высовывает язык. Чан двигает тазом, так что Чонин чувствует, как чужой член, несомненно, твердый член проезжается по его языку раз за разом, пока он послушно стоит перед Чаном на коленях, не возражая и не отталкивая его. Он понимает, что хочет большего, хочет ощутить вкус и тепло чужой плоти на языке, хочет увидеть, правда ли Чан будет резким и грубым или он возьмет себя в руки и позволит изучать себя, будет терпеть и проявлять заботу. Чонин ровно секунду думает, что он сошел с ума, а потом вспоминает про остальных. Чанбин стонал удивленно, едва себя сдерживал, оба раза, когда был с Сынмином, а потом сидел с потерянным лицо и прикрывал пах. Между ними что-то случилось, что-то явно большее, чем просто игра. Он знает, что Феликс с Хенджином трахаются, и их перфоманс прекратился исключительно потому, что их прервали — сами они и не думали останавливаться, а Феликс и правда целовал Хенджина на глазах у всех, думая, что сзади ничего не было видно. Они все, несомненно, сумасшедшие извращенцы, но… Чонин поднимает взгляд на Чана, смотрит, не моргая, и тянет его штаны вниз. Он обнажает полоску живота, жадно разглядывает косые мышцы и уже почти видит основание члена, когда Чан за шкирку поднимает его наверх. Он близко, и его глаза дикие, и лицо хищное, что Чонин теряется, издавая какой-то странный писк. — Ты хочешь продолжить? — спрашивает прямо Чан, — без этого всего? Без игр? Чонин трясет головой и пытается отвернуться, он не хочет себе признаваться в том, что он такой же, как и все, но Чан не дает ему отстраниться, смотрит жадно и выдыхает почти в самые губы: — Я отпущу, если нет. Но спрашиваю еще раз — ты хочешь? Он чувствует чужие пальцы на своей промежности и хочет взвыть. Ходят слухи, что если Чан вознамерился кого-то трахнуть, то он этого человека получит, это просто вопрос времени. Но Чан никогда всерьез не лез к мемберам. Всегда останавливался. Ниже пояса никого не трогал, даже по заднице редко шлепал. Он держал дистанцию, мог заобнимать до смерти, мог трещать над ухом часами, но всерьез не трогал никогда. Но они живут вместе, и Чонин до сих пор не знает почему, ведь он вообще не выбирал жить с Чаном, а был просто поставлен им перед фактом. Чан должен был жить с Ханом или Чанбином, но выбрал его, а Чонин не спорил, просто потому что те, с кем бы он сам хотел жить — Феликс или Сынмин — поселились вместе. А сейчас Чан гладит его, прощупает его возбуждение, ловит губам отчаянные вздохи и ждет ответа. — Да. Чонин сдается ему, потому что это кажется невыносимым, а еще, потому что упустить это кажется намного более страшным, чем прыгнуть в этот омут с головой. Он разберется со своими чувствами потом. Сейчас он просто хочет почувствовать член Бан Чана в своей глотке, а потом узнать, насколько он будет заботлив после, когда кончит. Чан вцепляется в его предплечье и тянет к выходу, не оборачиваясь, просто громко обращаясь к остальным: — На сегодня мы закончили. Завтра сбор в десять утра. Бай. — Ну нихуя себе, да? — красноречиво тянет Джисон, растягиваясь на полу, — а макнэ поплыл, видели? Я потому с Чаном боюсь в одной студии оставаться и съехал от него нахуй. А то знаете, вот так зазеваешься на его тело, и вот ты уже с его членом во рту, пускаешь слюни и просишь называть себя деткой. Остальные молчат, Сынмин собирает карты и кости в коробку, а Хенджин громко зевает. — Ну что, еще один раунд? — не унимается Джисон. — Нет! — хором орут остальные и лениво начинают подниматься, чтобы разойтись по своим номерам. Сынмин не смотрит на них, продолжая убирать беспорядок, когда слышит, что его окликает Чанбин. Сынмин устало поворачивается к нему, понимая, что они остались вдвоем. — Устроишь разборки мне завтра, — говорит он и отворачивается обратно, продолжая заниматься рутиной. Он чувствует чужие сильные руки на своем теле, поддается, когда Чанбин поднимает его с пола и обнимает сзади, утыкаясь носом в шею. — Ты сделал это со мной на глазах у всех, Сынмо. Все, чего я боялся, все, чего в себе стеснялся, все, что считал стыдным и нездоровым — ты все это вывернул наизнанку, заставив обнажиться. При этом даже штаны с меня не снял. — Ты сейчас меня ругаешь или нет, я пока не понимаю, — Сынмин бездумно смотрит в одну точку, кладя свою руку на руку Чанбина у себя на животе и мягко поглаживая. Чанбин ощущается твердым и горячим, даже самые мягкие его объятия веют силой, он всегда прижимает к себе властно, не сомневаясь, а сейчас держит аккуратно, будто чего-то боится. — О чем ты хотел поговорить? — Это неважно. — О чем, Сынмин? Если мы оба будем обижаться раз за разом, ничего хорошего из этого не выйдет. — Ты меня оттолкнул. Сделал вид, что ничего не происходит. Ты всегда так делаешь. Но почему правильно при этом поступать должен я? — Ты честнее. И смелее. — Как будто это совершенно не дает никаких преимуществ и не делает меня счастливым, — Сынмин изворачивается в его руках. В глазах Чанбина усталость и печаль, но он мягко улыбается и вытаскивает из кармана кубики, которые Сынмин до этого успел сложить в коробку. — Кинем кости? Ты выбираешь. Сынмин качает головой, поджимая губы и понимая вдруг, как он на самом деле устал. Устал быть отвергнутым, устал ходить следом, устал знать о взаимности, но не получать ее в ответ. Он понимает Чанбина, и еще сильнее понимает все его опасения, но каждый раз, глядя на других, на Хенджина с Феликсом ежедневно, на Чана и Чонина сегодня, он понимает, как одиноко он себя чувствует. — Давай, Сынмин, с этим всем надо заканчивать. — Просто поцелуй меня, — просит Сынмин, не сильно веря, что Чанбин это сделает, — а еще останься со мной. Просто останься, без этих игр и попыток что-то доказать. — Давай пойдем в бассейн? — вдруг спрашивает Чанбин и отходит, — подожди, мне надо в душ, потому что… ну ты знаешь, почему. Чанбин уходит, а Сынмин остается бестолково стоять посреди номера, не зная, что Чанбину пришло в голову. Он стоит на месте несколько минут, а потом сбрасывает с себя всю одежду и залезает в бассейн голый. Он надеется спугнуть Чанбина этим, но тот выходит из душа в одном полотенце и демонстративно скидывает его на пол, прежде чем присоединиться к Сынмину. Тот сглатывает и, тяжело вздохнув, отворачивается. Он успел увидеть тело Чанбина полностью, успел заметить, что тот возбужден. Сынмин не знает, что от него ждать, а Чанбин вновь прижимается к нему сзади, а потом вновь поворачивает к себе лицом. Он окунулся с головой, его волосы влажные лоснящиеся, он зачесывает их назад, обнажая лоб, и Сынмин подвисает, разглядывая его. — Ты красивый, — вырывается у Сынмина, и он вздыхает, понимая, что сейчас это неуместно. — Ты тоже. Чанбин цепляет его за подбородок и поворачивает к себе. — Я знаю, что я старше и должен взять ответственность. Я знаю. Прости, что тебе приходилось выносить это в одиночку. Страдать от своих неправильных неодобряемых желаний вместе всяко лучше, чем по одному, верно? — Бин… Чанбин подходит вплотную, слегка задирает голову, чтобы поцеловать, и Сынмин задыхается и от этого, и от того, как Чанбин обхватывает их обоих под водой и мягко проводит кулаком по длине. — Я знал, что ты меня хочешь, видел прекрасно, — низко выдыхает Чанбин, прерывая поцелуи, чтобы говорить, — я думал, ты успокоишься, остановишься. Но ты непрошибаем, Сынмо. У тебя нет совести, нет тормозов. — И мозгов нет, — соглашается Сынмин, обиваясь вокруг него, толкаясь ему в кулак и покусывая его мягкие губы, — у меня вообще ничего нет, кроме любви к тебе. — Если нас выгонят из группы — это будет твоя вина. — Ладно. — И на коленях перед моими родителями за испорченного сына тоже ты будешь стоять. — Хорошо. — Мы будем жить отвергнутые и ненавидимые, и раз так, то жить мы будем на твои деньги. — Окей. — Ты вообще хоть чего-нибудь боишься? Сынмин останавливается и заглядывает в глаза Чанбину. Тот тяжело дышит, кусает губы, поднимает обе руки вверх, кладя их Сынмину на талию, но продолжает тереться о его бедро членом. — Что ты скажешь, что это всего лишь игра. Вот, чего я боюсь. — Понял. Этого не будет. Больше нет. Чанбин подхватывает его под бедра, с силой поднимает и усаживает на бортик бассейна. — Если мы кончим в бассейне, завтра будет неловко перед персоналом гостиницы. Сынмин молчит, разглядывая его, и мерно покачивает ногой в воде. Он не знает, что Чанбин сделает и самый очевидный вариант кажется ему нереальным. — Я сказал, что это унизительно — когда тебе тыкаются членом в лицо. Я не сделал это с тобой, но… на самом деле, я бы хотел, чтобы ты сделал это со мной. — Ты серьезно? Чанбин кивает, а потом смотрит Сынмину между ног, снова прикусывая и облизывая губы. Бортик бассейна невысокий, так что Чанбин расставляет ноги пошире под водой, чтобы оказаться ниже, и наклонятся, утыкаясь Сынмину в пах. — Возьми меня за волосы. — Ты хочешь грубости? — Нет. Просто… хочу, чтобы ты вел. Сынмин вдруг понимает. — Тебе больше по душе был наш первый или второй раунд? Если убрать за скобки то, что мы поругались? — Второй, — задушено шепчет Чанбин, касаясь языком головки и слизывая выступающую смазку. — Дело в этом? Поэтому ты…? — Я сам себе кажусь таким… — Идеальным. Чанбин вздрагивает, а Сынмин не дает ему отстраниться, запуская руку во влажные волосы и крепко сжимая их в кулаке. Он держит Чанбина на одном месте, гладит себя второй рукой, придвигает Чанбина ближе и проводит головкой по губам. Чанбин приоткрывает их и тихо постанывает, а потом высовывает язык и открывает рот шире. Сейчас он напоминает Сынмину Чонина в его внезапной покорности. — Я могу? Чанбин согласно мычит, а Сынмин направляет член в его рот и медленно входит на половину. Он держит Чанбина так некоторое время, а потом отпускает, но тот не стремится отстраниться, ласкает Сынмина языком внутри своего рта. — Задохнешься же, — посмеивается Сынмин, поглаживая его по волосам. — Ну тебе повезло, — Чанбин отрывается от него и облизывается, — у меня вообще нет проблем с дыхалкой, а, судя по тому, как мне делали гастроскопию, рвотный рефлекс у меня развит тоже слабо. Сынмин таращится на него, а потом тянет на себя. — Вылезай. — Чего? — Вылезай из чертова бассейна, говорю. Чанбин подтягивается на руках и выпрыгивает из бассейна, а Сынмин заставляет его упасть рядом, набрасывается, прижимая собой к полу, и целует. Они катаются голые и мокрые по полу, сплетаются ногами, целуются, и теперь Сынмин обхватывает их и дрочит, но Чанбин отталкивает его руку. — Ты. Я хочу, чтобы было хорошо тебе. — Это нечестно. — Я получил свою порцию удовольствия. Теперь твоя очередь. Позволь мне, Сынмин, пока я смелый. И Чанбин ползет поцелуями вниз, прихватывает губами кожу, оставляет влажные дорожки языком. Он снова позволяет Сынмину толкнуться в свой рот и неспешно, но усердно сосет, помогая себе руками, лаская тело Сынмина. Сынмин не верит в то, что это происходит, но позволяет себе раствориться в ощущениях. Он кончает слишком быстро и тяжело дышит, разглядывая Чанбина, слизывающего его сперму и с сомнением хмурящегося. — Что такое? — Ты вкуснее, чем я. — Ты пробовал свою сперму на вкус, серьезно? — Сынмин откидывается назад и щипает себя за руку, начиная думать, что напился в одиночестве после того, как все ушли, и теперь ему это все кажется. — Я представлял… неважно. — Я не верю в то, что это происходит, — признается Сынмин, расслаблено дыша. Он все еще чувствует твердый член Чанбина, прижимающийся к его бедру, но не находит в себе сил что-то с этим сделать. — Давай искупаемся и ляжем спать, Сынмин. И поговорим обо всем завтра. Да, и в любом случае, это разговор не на пять минут, а если мы завтра будем плохо выглядеть утром, Чан нам устроит разборки. — Чан сношает Чонина и вряд ли успокоится на одном разе. Так что сомневаюсь, что он сам сейчас спит. — Да, но он-то будет утром довольным, а мы уставшими. Пойдем спать, Сынмин. Ты хотел, чтобы я остался с тобой на ночь, и я останусь, а остальное… — Я хотел, чтобы ты просто остался, — Сынмин поднимается и садится, разглядывая Чанбина, — можем не обсуждать, можем не извиняться и не искать виноватых. Просто останься. Ты сможешь? — А подробности этого «останься»? Условия, правила? Что мы будем дальше делать, как будем сосуществовать? — На любых условиях, по любым правилам. Просто ответь — ты можешь остаться? Ты хочешь остаться со мной? Чанбин кивает. Поднимается на ноги и протягивает Сынмину руку. — Хочу. Уже давно и, думаю, ты это знаешь. А сегодня я останусь. Сынмин фыркает и молча идет за Чанбином в душ. Он чувствует себя странно, утыкаясь носом Чанбину в грудь, обнимая его под большим двуспальным одеялом. — Нам будет жарко, — гудит Чанбин. — Отодвинешься. А сейчас, дай мне просто насладиться. — Завтра будет отличный концерт, Сынмин. И прекрасный день. Постарайся ни о чем не думать и просто уснуть. Я больше не буду бегать, так что… как будто на одно переживание у тебя стало меньше. — На одно большое глупое переживание. — Спи давай. И не беси меня. Сынмин фыркает, целует горячую кожу, зарывается в нее носом и затихает. Он все еще ощущает себя странно, как будто наблюдает свою жизнь со стороны, но сопящий Чанбин, от которого ровном фоном исходит жар, заставляющий Сынмина вспотеть за три минуты, игрой воображения не кажется. — Ладно, новый день, так новый день. Только не исчезни, пожалуйста. Сынмин закрывает глаза и позволяет себе уснуть, окутанным чужим теплом и руками.

***