Too late for feelings

Минхо не сразу обратил внимание на коробку. Спросонья, шаркая тапочками по полу, он поплелся на кухню, где уже хозяйничала мама. Ее визиты после утренней йоги давно стали традицией: она заходила без стука, заваривала чай, могла что-то приготовить или просто болтала о пустяках. Минхо привык к ее присутствию, привык к тому, что она без стука заходит в его квартиру, как к себе домой. Поэтому он не сразу понял, что сегодня привычная картина изменилась. Но когда глаза немного привыкли к свету и зацепились за чужеродный предмет в знакомом интерьере, остатки сна улетучились. На стуле у стены стояла картонная коробка. Вчера ее здесь точно не было. — Это еще что? — хрипло после сна спросил он. Мама обернулась, взяла коробку и поставила ее на стол перед ним, стряхивая с пальцев невидимые пылинки. — На почте сказали, это копилось годами, представляешь? — произнесла она, возвращаясь к плите. В ее голосе скользнула непривычная серьезность. — Отправитель, видимо, не знал, что ты переехал. Я сегодня забирала свою посылку, и мне отдали заодно и это. На твое имя. Минхо нахмурился, недоверчиво разглядывая картон. Коробка казалась старой, со слегка помятыми углами, но без единой надписи, которая могла бы выдать отправителя. Впрочем, вспыхнувшее было любопытство быстро угасло — утро совершенно не располагало к загадкам, особенно учитывая плотное расписание на день. Проводив маму, Минхо прибрался, покормил Суни, Дуни и Дори и уехал на тренировку, задвинув мысли о странной посылке на задворки сознания. Только глубокой ночью, когда квартира погрузилась в тишину, а город за окном зажег свои огни, он вдруг о ней вспомнил. Минхо вышел из спальни и, зевая, направился на кухню. Подняв коробку, он оценил ее вес. Легкая. Слишком легкая для того, что «копилось годами». Хмыкнув, он вернулся обратно. В спальне разливался теплый свет прикроватной лампы, окрашивая стены в мягкий янтарный оттенок. Минхо забрался с ногами на кровать, натянул на себя плед и, больше не раздумывая, вскрыл упаковку. Внутри оказались письма. Не одно. Не два. Стопка аккуратно сложенных конвертов, пожелтевшие листы бумаги, пара красочных постеров. И на каждом — до боли знакомый почерк. Бан Кристофер Чан. Дыхание перехватило. Минута текла за минутой. Минхо просто смотрел на содержимое коробки, отказываясь верить своим глазам. Этого не может быть. Внутри всё сжалось от застарелой боли, к которой примешалась дикая, пугающая надежда. Семь долгих лет пронеслись перед глазами в один миг. Семь лет он ждал хоть какой-то весточки, проверял пустой почтовый ящик, изводил себя. А всё это время… письма просто лежали на старой почте. Его пальцы дрожали, когда он высыпал содержимое на покрывало. Листы, исписанные аккуратным почерком. Даты, выведенные в уголках. Их было так много, что на мгновение накатило головокружение. Судорожно выдохнув, Минхо принялся искать самое первое. Начало этой истории. Ушло несколько минут на то, чтобы разложить их по порядку, пока он не нашел пожелтевший конверт с самой ранней датой. 1973 год. 6 марта. Минхо провел подушечками пальцев по бумаге, ощущая каждую шероховатость. Конверт был невесомым, но казалось, что он тянет на дно, заставляя сердце колотиться в панике — так, будто его загнали в угол. Он слишком долго просто смотрел на него. А потом раздался треск разрываемой бумаги. Минхо вытащил слабо шуршащие листы и развернул их, поднося поближе к свету лампы. И начал читать. ---- 1973 год, 6 марта. Привет, Минхо. Это я, твой Чан-а. Хотя, наверное, правильнее было бы представиться как тот самый парень, который вытащил тебя из воды и выслушал отборный корейский мат. Признаюсь, до того дня я и половины этих слов не знал. Я тогда здорово опешил! Даже не сразу понял, что ты кореец — здесь это редкость. А ты оказался таким нахальным, что это было даже… мило? Прости за мой корявый корейский, я всё-таки родился и вырос здесь, в Австралии. Но ради тебя я стараюсь. Надеюсь, ты благополучно добрался домой и сейчас отсыпаешься в свое удовольствие. Пожалуйста, не забывай вовремя есть и отдыхать. У меня всё по-старому. Патрулирую пляж, плаваю. Ладно, не буду писать слишком много. Просто… спасибо, что не утонул в тот день. Я очень по тебе скучаю, хотя с твоего отъезда прошла всего неделя. Обязательно напиши мне, ты ведь помнишь свое обещание? Я буду ждать тебя здесь. Не забывай обо мне, Хо. Я очень тебя люблю. До встречи. Твой Чанни. ---- Минхо перечитывал письмо снова и снова, цепляясь за каждую букву, за каждый пробел между словами. Его пальцы дрожали, сжимая бумагу слишком крепко. Она слегка сминалась в ладони, но он не разжимал рук. Он так и не ответил. «Чанни…» Как давно он не слышал это имя? Что-то неприятное и вязкое подступило к горлу из самой глубины груди. Сначала легкое, почти незаметное, но с каждой секундой оно впивалось когтями всё сильнее. А потом… Память, как старая кинопленка, начала прокручиваться назад. Туда, в то жаркое, залитое солнцем лето. В то лето, которое было по-настоящему счастливым.

***

1972 год, середина декабря, Сидней. Австралия пахла солью и свободой. Город, отделённый от всего мира, жил в своем собственном ритме — ритме ветра, жары и океана. В декабре воздух здесь становился густым, раскаленным, до последней капли напитанным морским бризом. Палящие солнечные лучи превращали песок в жидкое золото, обжигающее босые ноги. Волны лениво разбивались о камни и тянулись к пляжу прозрачными ладонями, чтобы тут же отступить обратно. В небе надрывались чайки, споря из-за объедков, а на воде ярко-красные буйки строго очерчивали границу дозволенного. Чан любил Сидней. Любил шумные улицы и пляжи, яростное солнце, целующее загорелую кожу, и ветер, путающийся в его выбеленных волосах. Но больше всего на свете он любил океан. Океан был первой любовью Чана. Кажется, он любил его всегда. С самого детства он просыпался под шум прибоя, бегал босиком по горячему песку и ловил пальцами теплый ветер. Вода манила его своей бескрайностью, вечным спокойствием и скрытой, смертельной силой. Океан дарил ему смысл и покой. А потом океан подарил ему его. В тот день волны лениво накатывали на берег Бонди-бич, рассыпаясь белой пеной. Чан стоял по колено в воде, щурясь от золотистых бликов на поверхности. Море казалось мягким и податливым, но Крис знал цену этой обманчивой ласке. Стоило океану разозлиться, и он утащит тебя на самое дно. Пляж гудел: туристы смеялись, дети строили песчаные замки, кто-то с разбегу нырял в спасительную прохладу. Чан привычно сканировал толпу. Работа спасателя въелась в подкорку, заставляя замечать каждую мелочь. Вот малыш с красным ведерком. Вот пожилая пара идет за хот-догами. А вон там, за буйками… Чан замер. Фигура в воде двигалась неправильно. Крис отлично знал, как выглядят уставшие пловцы. Но это была чистая паника. Судорожные, хаотичные рывки. Вода затягивала человека всё глубже, раз за разом накрывая с головой. Секунда — и Чан уже рванул вперед, врезаясь в волны. Холод обжег разгоряченную кожу. Вода сопротивлялась, но Крис греб с бешеной скоростью, сокращая расстояние. Парень впереди боролся за жизнь, но делал это в корне неверно: бил руками по воде, тратил силы и глотал океан вместо воздуха. — Эй! Посмотри на меня! — рявкнул Чан, прорываясь сквозь течение. — Не двигайся, я рядом! Но тот не слышал. Когда Чан наконец дотянулся до него, парень резко дернулся и вцепился в спасателя мертвой хваткой, пытаясь вскарабкаться на него, как на плот. Чан ожидал этого. Топающие всегда хватаются за соломинку, утягивая на дно обоих. — Стой! Успокойся! — Крис жестко перехватил его, сдерживая панику. — Мы оба утонем, если ты не перестанешь! Парень попытался что-то крикнуть, но лишь захлебнулся и издал хриплый всхлип. — Черт… Просто не мешай мне! Я вытащу нас! Понимая, что слова бесполезны, Чан сменил тактику: заломил чужую руку, надежно фиксируя парня, и потащил его на себя. — Держись и не дергайся! Брюнет судорожно вцепился в его плечо. Течение сносило их в сторону, но Чан прекрасно знал, как выходить из таких ситуаций. Мышцы горели от напряжения, легким не хватало кислорода, но сопротивление прекратилось — парень просто повис на нем, тяжело дыша. Еще несколько мощных гребков. Ноги коснулись твердого дна. Чан вытолкнул спасенного вперед, на мелководье. В этот момент волна с головой накрыла их обоих, но это уже было неважно. Незнакомец рухнул на колени в мокрый песок, заходясь жестоким кашлем и выплевывая соленую воду. А потом, сделав первый судорожный вдох, хрипло выдавил: — Блять… какого хуя. Чан вздрогнул. Корейский? Только сейчас, когда смертельная опасность миновала, Крис смог рассмотреть его по-настоящему. Капли воды медленно стекали по смуглой коже, теряясь в прилипшей к телу футболке. Темные волосы влажными прядями льнули к скулам. А глаза… Темные, глубокие, как водоворот, в который затягивает без остатка. Этот парень был красив. Настолько красив, что Чан на секунду забыл, как дышать. Как морская звезда, которая прячется в расщелине скалы, но, оказавшись на солнце, вспыхивает тысячей граней. В каждом его изгибе, в каждом смазанном, полупридушенном взгляде был сам океан. Чан сглотнул и отвел взгляд. — Ты кореец? — вырвалось у него. Только сейчас до него дошло, что этот парень — не просто турист. Брюнет моргнул, устало поднял на него глаза и кивнул. — Ага. Чан издал нервный смешок и плюхнулся на песок рядом, пытаясь отдышаться. — Просто супер. Ты вообще чем думал, когда поперся за буйки? Брюнет нахмурился, убирая со лба мокрые пряди. — Я не собирался заходить так глубоко. — Да ну? — Крис скептически приподнял бровь. Тот шумно выдохнул. — Я просто сидел у воды. Течение усилилось, и я сам не понял, как оказался там. Чан прикрыл глаза, чувствуя, как накатывает раздражение пополам с облегчением. — Ты хоть плавать умеешь? Незнакомец отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор ему не по душе. — Ну… не особо. — Ты меня убьешь, серьезно, — Чан закатил глаза. Парень вдруг слабо усмехнулся: — У тебя работа такая — спасать идиотов. — О, так ты признаешь, что ты идиот? Брюнет фыркнул. — Сегодня — возможно. Чан посмотрел на него и вдруг поймал себя на том, что улыбается. — Ладно. Раз уж ты жив, да еще и кореец, давай начнем с базы. Имя? Откуда ты тут взялся? Брюнет снова зачесал мокрые волосы назад. — Ли Минхо. Прилетел с родителями неделю назад, у них тут дела. Чан улыбнулся шире, обнажая ямочки на щеках. — Приятно познакомиться, Ли-я-не-умею-плавать-Минхо. Я Бан Кристофер Чан, смотритель и спасатель этого пляжа. Запомни на будущее, если снова соберешься тонуть. Минхо хмыкнул. — О, не сомневайся. Запомню.

***

Тонкие края бумаги подрагивали, и Минхо непроизвольно сжал письмо сильнее — будто боялся, что оно ускользнет, растворится, станет призрачным эхом прошлого, которого он так долго избегал. Он моргал, раз за разом пробегаясь взглядом по знакомому, чуть небрежному почерку, но смысл слов ускользал, тонул в лавине эмоций. Прошлое обрушилось резко, как гигантская океанская волна, смывая все мысли. Сердце замедлило ритм, словно пытаясь догнать годы, потерянные в тишине. Где он? Минхо зажмурился и заставил себя оглядеться. Его комната. Ничего не изменилось: те же стены, та же кровать... но теперь ее покрывало было усыпано конвертами. Одни всё еще оставались запечатанными, нетронутыми, другие — раскрытыми, с расправленными пожелтевшими страницами, впитавшими в себя само время. Коробка стояла рядом. Минхо помнил, как долго не решался к ней прикоснуться. Но стоило вскрыть первый конверт, и внутри стало одновременно невесомо, больно и… страшно. Он откинулся на спинку кровати, глубоко вдыхая, но воздух казался спертым, ненастоящим. В висках гулко пульсировало. Мысли разбегались, но одно воспоминание вспыхивало ярче остальных. Солнце. Пляж. Соленый ветер, путающийся в волосах. Аромат нагретого песка вперемешку с запахом солнцезащитного крема. И Чан. Чан, чья кожа светилась в солнечных лучах, чьи глаза отражали закатное небо, а улыбка была такой широкой, что могла разогнать любые тучи. Минхо резко моргнул, прогоняя образ, но Чан не исчез. Он должен был прочитать остальные письма. Пальцы опустились в коробку, наугад выхватывая следующий конверт. Бумага шершаво скользнула по коже, и Минхо отметил, что углы уже порядочно истрепались и пожелтели. Дата — всего несколько месяцев спустя после первого письма. Он вскрыл его, развернул лист, и буквы — ровные, чуть заваленные вбок, словно летящие по строке — унесли его обратно в прошлое. ---- 1973 год, 26 мая. Привет, Минхо. Ты даже не представляешь, что сегодня произошло! Помнишь парня, который врезался в нас на пляже, когда ты впервые решился на дайвинг? Да-да, того самого, который уронил мороженое и матерился громче тебя. Никогда не думал, что кто-то может превзойти тебя в этом искусстве, но он смог, и ты тогда знатно выпал. В общем, его зовут Ли Феликс. Твой однофамилец, а теперь еще и мой друг. Знаешь, у него смех точь-в-точь как крик чайки! Я серьезно, это невозможно забыть. Недавно мы гуляли по городу, и он заставил меня попробовать какие-то дурацкие местные сладости. Гадость редкостная. Напомни мне никогда не доверять блондинам в выборе еды, ладно? Хотя… он забавный. Может, рискну еще раз. Как ты там? Уже не боишься воды? Или всё так же делаешь вид, что океан тебе не интересен? Это уже которое письмо, а ответа всё нет. Я скучаю. Напиши мне хоть строчку, а? Просто скажи, что с тобой всё в порядке, и я буду спокоен. Люблю тебя очень сильно, Хо. Твой Чанни. ---- Горло сдавило спазмом. Минхо перечитывал строки снова и снова. Вот шутка про Феликса — он отлично помнил этого парня, который в тот день его безумно взбесил. Вот переход, плавный, но пропитанный тоской — к словам про океан, к воспоминаниям об их общих страхах. А потом… «Я скучаю». Эти два слова выбили воздух из легких. «Напиши мне хоть раз, а?» И он не написал. Ни разу. Минхо судорожно выдохнул и опустил письмо на колени, но не позволил себе передышки. Рука вновь потянулась к коробке — почти дрожащая, почти отчаянная. Следующий конверт. Дата близилась к концу их первого года в разлуке. Внимательный взгляд сразу заметил бы перемены: почерк Чана стал ровнее, спокойнее. Он больше не торопился, выводя буквы. Будто смирился с тем, что ответа не последует. Но в конверте было не только письмо. Постер. Цветной, с заломами на сгибах, но всё еще невероятно яркий. На нем был запечатлен закат. Оранжево-розовое небо и тяжелые облака, подсвеченные уходящим солнцем. Минхо развернул письмо. ---- Минхо, привет. Сегодня на пляже был невероятный закат. Небо окрасилось в такие сумасшедшие цвета, что я чуть не залип, хотя должен был следить за водой. Один парень даже поржал надо мной, сказал, что у меня вид по уши влюбленного идиота. Ну, может, так оно и есть. Вложил тебе постер с таким же красивым закатом. Думаю, тебе понравится. Феликс смеется надо мной, потому что я каждый день прихожу на то самое место, где мы познакомились. Говорит, что я похож на брошенную собаку, которая ждет своего хозяина. Думаешь, он прав? Я всё еще скучаю. Всё еще жду. И всё еще до безумия люблю тебя. Ты ведь обещал, что время пролетит незаметно, но знаешь… оно ползет, как проклятая улитка. Ну да ладно. Феликс снова зовет меня есть эти свои дурацкие сладости. Кажется, он всерьез задался целью меня отравить. Напиши мне, Хо. Хотя бы раз. Твой Чан. ---- Минхо до хруста сжал письмо в руке и зажмурился. «Ты ведь обещал, что время пролетит незаметно». Но оно не пролетело. Годы растянулись в тягучую, невыносимую пустоту. А если бы в тот вечер, перед самым отъездом, они знали, что случится потом? Если бы… Если бы Минхо тогда остался?

***

Февраль 1973 года, Сидней. Чана бьет крупная дрожь. Не от холода — воздух всё ещё тёплый, густой от жара уходящего дня. Не от усталости — он мог бы стоять здесь вечно, если бы это заставило время замереть. Дрожь идёт изнутри, зарождается где-то под ребрами, перехватывает дыхание и заставляет пальцы до побеления сжимать запястья Минхо. Он старается дышать ровно, но легкие сдавливает так, словно кислорода больше не осталось. Минхо стоит совсем близко. Его руки — тёплые, чуть влажные от океанского ветра — не отпускают. Их пальцы переплетены, сцеплены так отчаянно крепко, будто одного этого усилия хватит, чтобы удержать ускользающее мгновение. Закат. Небо переливается нежными оттенками розового и золотого, солнце медленно соскальзывает за горизонт, растворяя тени на остывающем песке. Ветер приносит с собой запах соли — едва уловимое напоминание, что океан всё ещё здесь, дышит у их ног. Волны лениво накатывают на берег, ласково касаясь босых ступней. Вода кажется почти горячей. Всё это слишком красиво. Слишком красиво для прощания. — Не плачь, — голос Минхо тихий, почти шёпот, но на губах играет улыбка. Не грустная. Тёплая. Пропитанная любовью. — Я не плачу, — хрипло отзывается Чан и тут же смахивает со щеки предательски горячую каплю. Они стоят так долго, как только могут. Не говорят, не двигаются. Просто дышат одним воздухом, впитывая тепло друг друга. Пытаются отпечатать это прощание на кончиках пальцев, выжечь его под кожей. Чан отчаянно хочет верить: если вцепиться в Минхо достаточно крепко, тот не уйдёт. Но судьба уже сдала свои карты. Их нити — натянутые до предела — тянутся в разные стороны, перерезанные чем-то гораздо большим, чем их собственные желания. — Ты даже оглянуться не успеешь, как пролетит время, — шепчет Минхо, подаваясь чуть ближе. Его голос звучит мягко, обволакивающе. Как обещание. Как заклинание. — И я снова буду рядом. Он делает крошечную паузу, а затем спрашивает, почти умоляя: — Ты ведь дождёшься меня? Чан вскидывает голову. Тёмные глаза напротив. Слишком близко. Так близко, что он видит в них отражение гаснущего неба, видит, как мелко дрожат темные ресницы, как приоткрыты губы. Минхо тоже до одури боится его потерять. — Я буду здесь, — отвечает Чан. Медленно. Впечатывая в пространство каждое слово. Его голос звучит твёрдо, упрямо, и лишь на самых краях едва заметно дрожит. — Пока ты снова не окажешься рядом и не скажешь, что любишь меня. Минхо замирает. Широко распахивает глаза, словно Чан только что выбил из него весь воздух, сорвал последнюю броню, обнажив всё, что было спрятано внутри. А потом… Потом Минхо его целует. Резко, отчаянно, так, будто это последнее, что ему позволено в этой жизни. В этом поцелуе — всё: скручивающая внутренности тоска, животный страх, любовь и кровоточащая надежда. Его пальцы сжимаются на плечах Чана, скользят по шее, зарываются в волосы — он хочет запомнить его навсегда. Чан вцепляется в него в ответ с такой силой, словно стоит разжать руки — и Минхо рассыплется пеплом. Сердце бьется о ребра. Волны всё так же ласково омывают их ноги. Небо стремительно темнеет, наливаясь густой синевой, но Чан больше ничего не видит. Только Минхо. Только этот поцелуй. Но Ли всё равно уходит. Позже, когда окончательно падает ночь. Когда в пустоту брошены последние слова. Когда пальцы, наконец, разжимаются. А Чан остаётся. Остаётся на пустом берегу с фантомным теплом чужих губ на своих, с солью на коже и прощальным обещанием, которое бьется в груди вместо сердца. Ему остаётся только одно. Ждать.

***

Минхо тяжело выдохнул и моргнул. Воспоминание растворилось, словно морская пена на песке, оставив после себя лишь горько-солёное послевкусие. Оно ещё подрагивало на кончиках пальцев, но неумолимо ускользало, стоило попытаться удержать его в мыслях. Перед ним лежала стопка непрочитанных писем. Аккуратно сложенные конверты, истрепанные временем и выцветшие от долгих лет забвения. Минхо понимал: это ещё не конец. Там, под тонкими слоями бумаги, всё ещё был Чан. Его голос, его мысли, его след — застывший в чернилах, в неровных строчках, в сильном нажиме ручки, который ощущался даже сквозь годы. Минхо сделал глубокий вдох. Дрожащими пальцами он снова потянулся к коробке, словно та могла исчезнуть, стоило ему замешкаться. Он листал письма одно за другим, скользя взглядом по датам, перескакивая через месяцы и годы. Остановился. Вытянул конверт, уже слегка надорванный с одного края, и развернул пожелтевшую бумагу. И замер. ---- 1977 год. Минхо, ты ведь помнишь, как я однажды сказал, что никогда не смогу работать в офисе? Забавно, но, знаешь, сегодня я действительно задумался: а может, всё-таки стоило? Вчера я потерял сознание прямо на пляже. Очнулся уже в тени, а Феликс орал на меня так, будто я его младший брат. Не знаю, может, для него так оно и есть. Он сказал, что это солнечный удар, но, если честно, мне кажется, я просто расклеился. Ты главное не волнуйся, правда. Всё хорошо. Феликс теперь настаивает, чтобы я ушел из спасателей. Грозится, что, если я не соглашусь, он позвонит моей маме. Минхо, если он это сделает — я его прибью. Хотя… если честно, я и сам на секунду подумал: может, действительно стоило уйти еще тогда, когда ты уехал? Кстати, Ликс познакомил меня со своим парнем. Его зовут Чанбин. Он музыкант. И, кажется, я подсел на его гитару сильнее, чем на саму музыку. Я никогда раньше не думал, что буду писать песни. Но теперь у меня есть блокнот, и там есть строчки, которые мне даже нравятся. Может, однажды я спою их тебе. Ну или… ты бы спел мои песни? Хотел бы я услышать твой голос. Минхо, я скучаю. Я по-прежнему жду. Напиши хоть что-то, а? Чан. ---- Минхо перечитывал строчку про обморок. Раз. Другой. Он медленно провел пальцами по бумаге, ощущая едва заметные вмятины от чернил. Слова казались такими простыми, но в них скрывалось нечто большее, пугающее. Солнечный удар? Или всё-таки что-то серьезнее? Мысли сбивались, клубились в голове, накатывая тяжелой волной и оставляя после себя глухой, тягучий осадок. Но сильнее всего в сознании застряла музыка. Чан писал песни. Минхо даже не мог представить, каково это — слышать его голос в песне. Он вообще почти забыл его голос. Минхо зажмурился. В груди что-то сжалось — слишком сильно, слишком резко, — и в голове пульсом забилась болезненная мысль: «Как много я пропустил?» Он провел пальцами по неровным строчкам, а затем потянулся за следующим письмом. Оно было отправлено всего через неделю. ---- Минхо, я больше не работаю спасателем. Теперь я просто Чан. Который сутками сидит в квартире и… внезапно пишет музыку. Знаю, звучит странно, но… я просто устал. Феликс счастлив. Говорит, что теперь я точно не умру от солнечного удара. А ещё… врачи сказали, что это глиобластома. Пока начальная стадия. Они успокаивают, говорят, хорошо, что выявили рано. Что можно пройти лечение и даже выздороветь. Минхо, ты главное не волнуйся. Всё под контролем. Я справлюсь. Просто знай, что я скучаю. И всё еще жду. Бан Чан. ---- Минхо больше не мог дышать ровно. В груди стало невыносимо тесно, мысли спутались в тугой ком, а пальцы сжали письмо так сильно, что бумага с жалобным треском надорвалась. Одна лишь строчка, короткая, простая, но в голове она звучала оглушительно громко. «Врачи сказали, что это глиобластома». Он перечитывал её снова и снова, будто пытался впитать смысл, но какая-то часть сознания упрямо отказывалась принимать это за правду. Этого не могло случиться. Только не с Чаном. Но вот оно. Чёрным по белому. Минхо кинулся к коробке, лихорадочно вытаскивая конверты, почти не глядя, что именно хватает. Разные даты мелькали перед глазами, но он искал только одно: ответы. Что было дальше? Он срывал бумагу, разворачивал листы. Глаза в панике метались по строчкам. Он был не в силах читать всё целиком, выхватывая лишь отдельные слова и фразы, которые били прямо в сердце. «Сегодня был шторм, но я всё равно пошёл к океану». Образы вспыхивали перед глазами: штормовое небо, тяжёлые свинцовые облака, беснующийся ветер, швыряющий в лицо песок и солёные брызги. Чан, мокрый до нитки, стоит на берегу и смотрит туда, где ломается горизонт. «Феликс ругается. Говорит, что я веду себя как влюблённый придурок, который ждёт весточки от парня, не желающего ему отвечать. Наверное, он прав». Сердце Минхо мучительно сжалось. Глупый. Какой же он был глупый и слепой. «Я всё ещё не могу смотреть на закаты без мысли о тебе». Минхо резко зажмурился. Закаты. Ему даже не нужно было напрягать воображение, чтобы увидеть их — те самые, когда солнце опускается в воду, заливая небо алым золотом, а море становится зеркалом для прощального света. «Врачи говорят, что мне нужно больше отдыхать. Смешно, да? Я и так будто в вечном отпуске». Слова казались лёгкими, будто брошенными в шутку, но между строк кричало другое: смертельная усталость, скрытая тревога и леденящее чувство неизбежности. А потом… «Минхо, мне страшно». Простые, голые слова. Никаких отговорок, никакого утешительного «не волнуйся». Минхо судорожно вдохнул, но кислорода не хватало. Он видел, как письма становились короче. Листы оставались почти пустыми. Чернила едва касались бумаги, словно даже на это уходили последние силы. Чан всё реже писал о хорошем. Всё меньше шутил. И всё меньше пытался скрыть правду. Теперь эти письма напоминали дневник, а не послания другому человеку. Записи того, кто осознал, что ответа не будет. Того, кто говорил уже не с любимым, а с пустотой. Минхо жадно перебирал их, пропуская сквозь пальцы шершавые края, словно это могло отмотать время назад. И вот — последнее письмо. Оно ничем не выделялось. Тот же конверт, тот же почерк. Всё как прежде. Но почему-то именно оно врезалось в сознание острее остальных. Год назад. С того дня больше не было отправлено ничего. Минхо надорвал конверт, развернул лист и начал читать. ---- Минхо, привет. Я уже не уверен, зачем продолжаю писать. Наверное, просто по привычке. Глупо, да? Каждый раз, беря в руки ручку, я говорю себе, что это будет в последний раз. Что больше не стоит. Что я больше не жду. Но проходит день, два, неделя — и вот я снова вывожу твоё имя на конверте. Наверное, я просто не умею по-другому. Я столько раз мысленно проговаривал твои ответы, что иногда мне кажется, будто ты действительно со мной говоришь. Будто всё как раньше. Будто ты просто далеко, но мы по-прежнему вместе. Ты бы смеялся, если бы слышал мои диалоги с тобой. Иногда я спорю с тобой о глупостях — например, можно ли пить кофе после полуночи. Ты бы сказал, что это вредно, а я бы фыркнул, заявил, что мне плевать, и выпил бы назло. Иногда я ругаюсь, потому что ты снова молчишь. А иногда просто говорю, что скучаю. Но ты ведь всё равно этого не слышишь, да? Я думал, что однажды ты ответишь. Что в ящике всё-таки окажется конверт с твоим именем. Я ждал. Очень долго. Но прошли годы, и мне стало ясно — ты не напишешь. И знаешь, я даже не злюсь. Может, так и должно было случиться. Может, ты прочитал одно из моих первых писем, улыбнулся, вспомнил меня… и решил оставить всё как есть. Не ворошить прошлое. А может… может, я был единственным, кто за это прошлое цеплялся. Минхо, мне кажется, я так и не смог по-настоящему тебя отпустить. Застрял в воспоминаниях, в мыслях о том, что между нами было. Я жил только этим ожиданием, потому что боялся, что без него… у меня вообще ничего не останется. Но, знаешь… Врачи говорят, что мне лучше. Что болезнь отступает. Я должен радоваться, правда? Но это странное чувство. Будто мне уже не так важно, лучше мне или нет. Раньше я жил только ожиданием. Только письмами к тебе. Но, видимо, пора что-то менять. Феликс и Чанбин решили пожениться. Позвали меня шафером на свадьбу. Они движутся вперед. Наверное, и мне пора. Я больше не буду писать, Минхо. Не потому, что перестал скучать. Просто… я больше не могу оставаться там, где тебя нет. Я начну жить заново. Постараюсь. Но если вдруг однажды ты откроешь одно из моих писем и поймёшь, что хочешь меня увидеть… вот мой адрес. Я не буду ждать. Но если ты придёшь — я буду очень рад. Прощай, Хо. Береги себя. Бан Кристофер Чан. ---- Минхо перечитывал письмо снова. И снова. Пальцы дрожали, сминая тонкий, чуть потрёпанный лист. Он скользил взглядом по знакомым строчкам, но смысл, казалось бы, простых слов ускользал, рассыпался, как песок сквозь пальцы. Чан всегда писал аккуратно, но здесь чернила были слегка размазаны. Минхо знал, почему. Крис всегда слишком сильно давил на ручку, когда нервничал. В груди всё сдавило, но он продолжал вчитываться в текст. Ещё раз. И ещё. «Я начну жить заново. Постараюсь». Минхо зарылся пальцами в волосы и резко встал. В комнате было тихо. Слишком тихо. Слишком много воздуха, слишком мало движения, слишком много тягучей пустоты. «Я не буду ждать». Где-то под ребрами всё болезненно сжалось. Ли надеялся. До последнего. Надеялся, что Чан… что он всё ещё ждёт. Что там, где-то за тысячи километров, на другом краю мира, он точно так же прокручивает в голове прошлое. Точно так же замирает, глядя на пустой почтовый ящик, и думает — а вдруг? Но Чан больше не ждал. И если Минхо сейчас остановится, если даст себе хоть секунду на раздумья — он пропадёт. Он знал себя. Если он начнёт размышлять, анализировать, если позволит себе взвешивать всё и сомневаться — его затянет в эту воронку. Глубже, чем раньше. Поэтому он не думал. Просто сделал шаг. А потом ещё один. Ближайший рейс в Сидней. Билеты. Он не смотрел на стоимость. Не обращал внимания на то, что предстоит долгая пересадка в Гонконге. Какая разница, через сколько часов он окажется там, если он уже опоздал на семь лет? Багаж не нужен. Прямо сейчас — только он, паспорт и дорога. Минхо до скрипа стиснул зубы. «Я не буду ждать». Но он всё равно летел к нему.

***

Минхо вышел из здания терминала, и его тут же окутал совершенно другой воздух. Тёплый. Влажный. Солёный. Совсем не такой, как в Сеуле — густой, тяжёлый, пропитанный морским ветром и солнцем, которое здесь, казалось, светило иначе. Здесь даже дышалось по-другому. Глубже. Свободнее. Минхо остановился на мгновение, прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Сидней. Прошло больше семи лет, но город встречал его всё так же: мягким шумом волн где-то вдалеке и лёгким бризом, скользящим по разгорячённой коже. Где-то за спиной кто-то звонко и искренне рассмеялся. В стороне просигналила машина. Площадь перед аэропортом кипела жизнью: люди спешили, встречались, обнимались, кто-то торопливо говорил по телефону, кто-то нервно крутил в руках билеты, проверяя время. Жизнь здесь продолжалась. Она всегда продолжалась. Но для Минхо мир словно замер. Он стоял на границе двух реальностей, глядя на город, в котором его не было долгие годы. Чан жил здесь. Дышал этим воздухом. Ходил по этим улицам. Писал ему письма отсюда. И теперь, спустя вечность, Минхо наконец был здесь. Он медленно открыл глаза. Внутри всё дрожало от паники, но он не позволил себе поддаться этому чувству. Просто крепче сжал в кармане сложенный листок с адресом. И сделал шаг вперёд, окидывая взглядом поток машин. Вдоль обочины выстроились такси. Водители лениво облокачивались на капоты или болтали друг с другом, но стоило кому-то поднять руку — тут же подбирались, готовые к работе. Минхо глубоко вдохнул. А затем поднял руку. Раньше он бы на такое не решился. Семь лет назад он ни слова не понимал по-английски. Не смог бы даже объяснить, куда ему нужно. Он помнил, как смотрел на Чана, когда тот что-то увлеченно рассказывал — быстро, взволнованно, смеясь или эмоционально размахивая руками, — а Минхо улавливал лишь половину смысла. Помнил, как Чан ругался, как терпеливо объяснял, пытаясь помочь ему выучить язык, а Минхо злился на себя за то, что не мог ответить сразу — быстро, без пауз и мучительных запинок. Помнил, как Чан шутил: обещал, что когда Минхо наконец заговорит свободно, он первым делом потребует извинений на чистом английском за все свои мучения. Минхо горько усмехнулся. Теперь он мог сказать всё, что угодно. — Куда едем? — водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида чуть устало, словно заранее предвкушая долгий маршрут. Минхо моргнул, возвращаясь в реальность, и назвал адрес. Голос прозвучал ровно. И только крепко сцепленные на коленях пальцы предательски подрагивали. Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток. Минхо уставился в окно. Город разворачивался перед ним, и он понимал, что почти его не узнаёт. Конечно, прошло слишком много времени. Сменились здания, улицы обросли новыми вывесками, в потоке мелькали совсем другие машины. И всё же в груди глухо ныло от этой щемящей чужеродности. Он так долго здесь не был. А Чан — был. Чан здесь жил. Дышал этим воздухом. Ждал. Сколько раз он приходил на тот пляж? Сколько раз смотрел на горизонт и думал о нём? Минхо до боли прикусил губу. Он надеялся, что прошедшие годы сделали его сильнее. Но сейчас, на заднем сиденье такси, он чувствовал себя слабее, чем когда-либо. Строчки из писем всё ещё выжигали сетчатку. «Я больше не могу оставаться там, где тебя нет». «Я не буду ждать». Чан ждал. Чан ждал годами. А Минхо не пришёл. И теперь он рисковал оказаться лишь незваным гостем в чужой, заново отстроенной жизни. Погруженный в тяжелые мысли, Минхо даже не заметил, как такси плавно притормозило. Лишь когда водитель тактично кашлянул, намекая, что поездка окончена, Ли моргнул, вырываясь из оцепенения. Район выглядел так, будто сошёл с глянцевой открытки: аккуратные светлые дома, утопающие в зелени, идеально подстриженные газоны, белые заборчики и кусты лаванды вдоль дорожек. Всё здесь дышало умиротворением. Лишь где-то вдалеке слышался приглушённый рокот океана. Воздух был свежим, тёплым; он тянул за собой запах соли и чего-то ещё — чего-то неуловимого, но до боли родного. Минхо вышел из машины, едва слышно поблагодарил водителя и закрыл дверь. Несколько секунд он просто стоял на месте, позволяя лёгкому бризу скользить по коже, но внутренний лед не таял. Он огляделся. Сверил адрес на листке. Нужный дом стоял в самом конце улицы. Аккуратный, с выбеленными ставнями и небольшой верандой, на которой покачивалось плетеное кресло. На перилах кто-то оставил чашку с кофе — над ней всё ещё вились тонкие струйки пара. Кто-то был здесь. Кто-то был дома. Чан жил здесь. Минхо сглотнул, чувствуя, как горло стягивает спазмом. Он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Ноги налились свинцом, а воздух вокруг словно загустел, сопротивляясь каждому его движению. Вот и дверь. Минхо потянулся к звонку, но в последний момент рука дрогнула и опустилась. Он судорожно выдохнул. Постучать будет правильнее. Внутри послышались шаги. — Ёнбок-а, открой! У меня руки заняты! — донесся из глубины дома голос. Лёгкий, чуть торопливый. И он… он говорил по-корейски. Минхо замер. Сердце сделало болезненный кувырок, с размаху ударившись о ребра. Дверь распахнулась резко, без промедления. Перед ним стоял парень. Высокий, светловолосый, с россыпью веснушек на щеках и лёгким недоумением во взгляде. Он всего секунду изучал Минхо, а затем его брови сошлись на переносице. — Вы кто? — голос оказался неожиданно низким, но сейчас в нём звенело напряжение. Минхо смотрел в эти светлые, чуть прищуренные глаза, отказываясь понимать, почему перед ним стоит не Крис. — Минхо, — его собственный голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Ли Минхо. Блондин моргнул. Едва заметно, словно шестеренки в его голове со скрипом провернулись. — Я… я ищу Чана, — выдохнул Минхо. И в ту же секунду человек перед ним окаменел. Мягкие веснушки больше не спасали положение. Губы парня сжались в тонкую линию, а руки, ещё мгновение назад расслабленные, сжались в кулаки. Воздух между ними внезапно стал липким и тяжёлым. — Ты… — блондин сделал шаг вперёд, и Минхо, сам того не осознавая, попятился. — Ты тот самый Ли Минхо? В горле пересохло. — Да, — ответил он, растеряв всю уверенность. — Я… я недавно получил все письма. Я только хотел… — Поздно. Это короткое слово оборвало его на полуслове. В нём было столько концентрированной боли, что у Минхо перехватило дыхание. — Слишком поздно, Ли Минхо! — Феликс почти прорычал это. В его глазах больше не было ни удивления, ни растерянности. Только чистый, испепеляющий гнев. — Какого черта ты вообще здесь забыл?! Внутри у Минхо всё оборвалось. — Я… я хотел увидеть Чана, — его голос сорвался, потонув в знойном австралийском воздухе. Феликс горько, зло усмехнулся. — Увидеть? — он сделал ещё один шаг, наступая, и Минхо вдруг с ужасом поймал себя на мысли, что хочет сбежать. — Ты, блять, ублюдок. Кислород исчез. Минхо словно провалился в вакуум. — Ты просто кусок дерьма, — в низком голосе клокотала такая ненависть, что заложило уши. — Ты даже не представляешь, как сильно ты его сломал. Послышались быстрые шаги. Феликс выбросил руку вперёд, намертво вцепившись в воротник чужой рубашки и дёрнув Минхо на себя. Ли даже не попытался сопротивляться. — Ты, сука, убил его, Ли Минхо. Ты убил его своим молчанием! — Ликс… Голос был спокойным, но веским. Феликс вздрогнул, но не отстранился. Его пальцы, побелевшие от напряжения, продолжали сминать ткань рубашки Минхо, ногти больно впивались в ключицы. Дыхание блондина сбилось, грудная клетка тяжело вздымалась. К ним подошел второй парень. Минхо узнал его мгновенно: короткие фиолетовые волосы, очки, за которыми прятался внимательный, сканирующий взгляд. Чанбин. Тот самый. Муж Феликса. На фоне блондина он казался ниже, но шире в плечах, монолитнее. Его осанка была прямой, движения уверенными, но на дне глаз плескалась бесконечная усталость. Он молча положил ладонь на плечо Феликса. Аккуратно. Почти бережно. — Ликси, отпусти его, — тихо, но непререкаемо произнес он. Феликс дёрнулся, словно от удара током. Он не смотрел на мужа, но Минхо видел, как ходуном ходят его желваки. Медленно, неохотно он разжал пальцы. Минхо пошатнулся, отступая на шаг. Земля уходила из-под ног. В груди разрасталась удушающая паника. — Кто ты? — Чанбин перевел тяжелый взгляд на гостя. — Ли Минхо. Голос прозвучал как чужой. Чанбин смотрел на него долго. Слишком долго. А затем медленно, с шумом выдохнул. Взгляд его изменился: настороженность ушла, уступив место глухой, непроницаемой тяжести. — И зачем ты здесь? Минхо приоткрыл рот, но слова застряли в горле. Голова нещадно гудела. — Я… — он облизал пересохшие губы. — Я получил его письма. Недавно. Феликс отшатнулся, как от пощёчины. Его руки снова сжались в кулаки. Чанбин помолчал секунду, а затем произнес ровно, абсолютно безэмоционально: — Ты опоздал. Минхо часто моргнул. — Что? — Чана больше нет, — голос Чанбина оставался ледяным, но эти слова прошили Минхо насквозь. — Уже год. Он не справился. Слова дошли не сразу. Они прозвучали глухо, будто пробиваясь сквозь толстую бетонную стену. Минхо слышал их, но мозг наотрез отказывался обрабатывать смысл. Нет. Этого не может быть. Это какая-то чудовищная ошибка. Последнее письмо… он же писал, что болезнь отступает. Он сглотнул, раздирая пересохшее горло. — Ч… что? — Он болел всё это время. Больше двух лет. Ты ведь читал письма? — Чанбин кивнул на пачку конвертов, которые Минхо бессознательно стискивал в руке. — Крис держался до последнего. Минхо замотал головой, пятясь назад. — Нет… Нет, этого не может быть… — Может, — отрезал Чанбин. Феликс резко отвернулся. Его плечи мелко дрожали, костяшки побелели от напряжения. В глазах стояли слезы, но он не позволял им пролиться. — Он умер, так и не дождавшись тебя, — произнес он сдавленно, с надрывом, от которого Минхо захотелось выть. — Ты не сдержал обещание. Кислород закончился. Минхо попытался вдохнуть, но лёгкие свело судорогой. Нет. Нет. Но всё вокруг — суровый Чанбин, сломленный Феликс, звенящее напряжение в воздухе — кричало о том, что это реальность. — Где… — губы не слушались, голос превратился в жалкий сип. — Где он? Ответом ему была тишина. Грудь сдавило так, что потемнело в глазах. — Вы ведь шутите, да?.. Чанбин опустил глаза. — Его больше нет, Хо. Гул в ушах превратился в рев. Всё вокруг начало терять чёткость: лица парней, очертания веранды, зелень газона, даже яркий солнечный свет. Минхо сделал ещё один неуверенный шаг назад, а потом… Его пальцы разжались. Стопка писем с тихим шелестом рухнула на асфальт, разлетаясь белыми пятнами по дорожке. Феликс отвернулся, обхватив себя руками за плечи. Чанбин только глухо вздохнул. — Мне жаль. Слишком поздно. Минхо не чувствовал земли. Воздух стал вязким, чужим, ядовитым. Всё вокруг — звуки улицы, солнце, голоса — отдалилось, словно он погрузился на самое дно океана. Тело стало невесомым. Лишь жгучая, рвущая на куски боль в груди напоминала, что он всё ещё жив. Она разрасталась, заполняя его изнутри, ломая рёбра, не давая сделать ни единого вдоха. Чанбин смотрел на него, и в его взгляде больше не было ни ненависти, ни злобы. Только глухое понимание, от которого становилось в тысячу раз хуже. — Мне правда жаль, — повторил он. Но слова долетали сквозь толщу мутной воды. Феликс молчал, до скрипа стиснув зубы. Тишина. Минхо сглотнул, но огромный ком в горле никуда не делся. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Ему нужно было уйти. Ему больше нечего было здесь искать. Всё, ради чего он прилетел, давно исчезло. Он развернулся и пошёл прочь. Не прощаясь. Чанбин что-то негромко сказал Феликсу, но Минхо их больше не слышал. Он просто шёл. Мимо аккуратных, сказочных домов с ухоженными садами и белыми верандами. Сквозь пелену слёз мелькали цветы, ровные газоны, раскачивающиеся на ветру пальмы. Всё было слишком солнечным. Слишком живым. Как будто ничего не случилось. Мимо людей, которые смеялись, болтали, спешили по своим делам. Их лица сливались в одно смазанное пятно, голоса превращались в невнятный гул. Им не было до него дела. Никто из них не понимал, что прямо сейчас, на этой залитой солнцем улице, целый мир раскололся пополам. Мимо солнца, которое безжалостно сияло в безоблачном небе. Оно грело макушку, заливало асфальт золотом, будто праздновало начало прекрасного дня. Слишком спокойно. Слишком безразлично. Для этого мира ничего не изменилось. Но внутри Минхо всё выгорело дотла, разлетелось в пыль, рухнуло так, что уже никогда не собрать. Шаг. Ещё шаг. Минхо почувствовал, как на руку что-то капнуло. Сначала он подумал, что начинается дождь. Но небо было абсолютно чистым. Он остановился, медленно поднял ладонь и посмотрел на влажные следы, сверкающие в солнечных лучах. И только тогда понял: это были его собственные слезы. Он никогда не плакал. Ни в детстве, когда отец строгим голосом отчитывал его, заявляя, что мужчины не имеют права показывать слабость. Ни в юности, когда разбивал колени в кровь, но лишь стискивал зубы и упрямо поднимался на ноги. Ни долгими вечерами, когда в одиночестве ждал писем, которые так и не приходили. Но сейчас… Сейчас он рыдал, как потерявшийся ребенок. Горячие слезы обжигали кожу, падали на одежду, впитывались в песок. Минхо рухнул на колени. Его дрожащие руки судорожно сгребали этот песок, сминали его в комки, а горло сдавило так, что кислород перестал поступать в легкие. Он не видел перед собой ничего, кроме безнадежно размытого горизонта. Океан тихо шумел, волны накатывали на берег и отступали, будто пытаясь что-то прошептать. Но Минхо их не слышал. Внутри зияла пустота. Оглушающая, выжженная пустота, которая разрасталась всё больше и больше, пока ее тяжесть не стала совершенно невыносимой. Он не успел. Опоздал. Сколько лет он носил в себе эту глупую надежду? Сколько раз до мельчайших деталей прокручивал в голове момент их встречи? А теперь… теперь ее не случится. Никогда. Чана здесь не было. И уже целый год как не было вообще. Чан ждал. Ждал, пока безжалостная болезнь по капле вытягивала из него жизнь. Ждал, когда выводил последние строки, вопреки всему надеясь на невозможное. Ждал, когда приписывал адрес, даже не зная, попадет ли этот конверт когда-нибудь в нужные руки. Ждал, пока смерть не забрала его окончательно. А Минхо всё это время просто жил. Работал. Ел, смеялся, встречался с людьми. Он тоже ждал писем, а когда ящик оставался пустым — злился, думая, что Чан его забыл. А Чан в это время умирал. — Чанни… — прошептал он, но имя без следа растворилось в морском ветре. Минхо смотрел вперед, туда, где темная вода сливалась с небом. Чан любил океан. Всегда любил. «Ты даже оглянуться не успеешь, как пролетит время, и я снова буду рядом», — пообещал ему тогда Минхо с мягкой улыбкой. А Чан плакал. Но продолжал улыбаться в ответ. «Я буду здесь, пока ты снова не окажешься рядом и не скажешь, что любишь меня». Голос Криса звучал в голове так отчетливо, будто он стоял прямо за спиной. Но его там не было. Минхо до крови прикусил губу и до хруста сжал кулаки. Зажмурился из последних сил, но это не спасло — под веками всё равно стоял Чан. Живой. Теплый. Улыбающийся. Тот, кого он не спас. — Я всё-таки опоздал, да?.. — голос сорвался в жалкий хрип. Минхо горько, надломлено усмехнулся, глядя на безмятежные волны. Океан был всё тем же. Точно таким же, как в то жаркое лето. Только Чана здесь больше не было. И уже никогда не будет.