Одержимость плотью

Время шло… Сколько именно — не скажет никто. Оно текло беззвучно, как талая вода подо льдом, неуловимо ускользая между пальцами бытия. И только тишина знала, сколько минут, часов или, быть может, вечностей провёл он в этом оцепенении. Наконец, Годжо медленно поднялся на ноги. Его движения были тяжёлыми, словно мир наложил на его плечи невидимую тяжесть. Он вновь перевёл взгляд на то, что сам же сотворил с Гето. Молчание между ними было громче любых слов. Он долго смотрел, почти не дыша, словно надеясь, что если замрёт — всё исчезнет, окажется сном, иллюзией, чем-то, что можно развеять усилием воли. Но нет — реальность была неподкупна. Годжо глубоко вздохнул. Его грудь наполнилась воздухом, но лёгкости это не принесло. Он не знал, что теперь делать. Как двигаться дальше, когда весь путь кажется разрушенным? И вдруг, среди хаоса мыслей, в сердце его вспыхнула искра. Идея. Неожиданная. Ясная. Прекрасная. Она пришла, как первая звезда на чёрном небе — тихо, но с обещанием света. Взяв каталку, он молча и аккуратно переложил на неё тело Гето. Пальцы дрожали, но движения оставались точными, почти автоматическими — будто сам разум отстранился, уступив место инстинкту. Он накрыл его с ног до головы белоснежным покрывалом, словно стараясь скрыть не только тело, но и саму тяжесть содеянного. Осторожно катя каталку по коридору, он двигался бесшумно, будто тень, стараясь избегать камер и посторонних глаз. Пустые коридоры больницы были безмолвными свидетелями его пути, не издав ни звука, не задав ни одного вопроса. Когда он, наконец, вышел на парковку, небо уже окрасилось в глубокий синий, вечер окунул всё в полумрак и тишину. Людей почти не было — город дышал усталой тишиной конца дня. Он быстро распахнул дверь машины, с трудом, но решительно усадил тело Гето на заднее сиденье. Все действия были отточены до странной грации, в которой чувствовалась неотвратимость. Захлопнув дверь, он сел за руль. Несколько секунд просто сидел, уставившись в лобовое стекло, будто надеясь, что мир сам подскажет, что делать дальше. И лишь потом, сделав глубокий вдох, он нарушил молчание, словно отдавая дань моменту: — ну, погнали, сейчас начнется твоя лучшая жизнь. Гето сидел, откинувшись на спинку сиденья, его голова была словно тряпочкой, она просто лежала на плече, он не мог ее поднять. И парень молча смотрел в окно, насколько позволяли силы. Зрение его постепенно прояснялось — мир больше не плыл перед глазами, словно сквозь толщу воды. Контуры обретали чёткость, краски — глубину. Он начал различать мельчайшие детали: рябь в отражении на капоте, паутину трещин на фаре встречной машины, отсветы фонарей на влажном асфальте. И вдруг — небо. Он заметил это сразу. В один миг оно словно залагало, словно вся небесная твердь стала экраном, который вот-вот выведет ошибку. Странные, рваные помехи пробежали по облакам, как искажения старой плёнки. Ветер, казалось, застыл — облака то исчезали, то снова возникали, обрывками, фрагментами, как будто кто-то неаккуратно вырезал куски из картины и пытался склеить обратно, забыв, как она выглядела изначально. На мгновение небо стало совершенно чёрным, как отключённый монитор. Затем — полосы, рябь, искажённые оттенки сиреневого и бледно-зелёного, словно баг в симуляции. Где-то в глубине этого искажения проскользнула форма — нечто, что могло быть лицом, или только его иллюзией, рожденной нарушенной реальностью. Выражение лица Гето изменилось мгновенно. Глаза распахнулись шире, зрачки дрогнули, как будто что-то внутри него оборвалось. Он медленно — почти с усилием — перевёл взгляд на Годжо, сидящего впереди. Его хотелось спросить: "Ты тоже это видел?" — но слова застряли в горле. Годжо выглядел спокойно. Никаких признаков тревоги. Он просто смотрел вперёд, следил за дорогой, будто ничего странного не произошло. Гето вновь повернул голову к окну, почти с опаской. И… Небо было обычным. Чистым. Сумеречным. Без изъяна. Ни следа помех. Ни ряби, ни искажений. Только лёгкие облака, застывшие в сиреневом свете заката, и догорающий день. Гето отвёл взгляд от окна, от небес, что только что ломались на его глазах, как хрупкое зеркало. Он больше не хотел смотреть туда. Что-то в этом нарушении привычного порядка мира вызывало в нём первобытный страх — не перед смертью, не перед болью, а перед тем, чего не должно было быть. Небо не имеет права лагать. Оно должно быть вечным, спокойным, равнодушным — как фон, на котором происходит жизнь. "Больше не смотреть," — подумал он, тяжело сглатывая. — "Пусть оно остаётся за спиной. Даже если снова сломается — я не увижу." Он закрыл глаза и попытался погрузиться в сон. Хотя бы в дремоту. Хоть на минуту. Но покой не приходил. Мысли, как мухи в банке, метались в голове, бились о стеклянные стены сознания. Он лежал почти без движения, стараясь отрешиться от всего, даже от тела, но сознание продолжало цепляться за каждое ощущение, за каждый звук, за каждый вздох рядом. Сон не шёл. Он тихо вздохнул и повернул голову, посмотрел вперёд, на Годжо. Тот всё так же молча вел машину, будто этот путь не имел ни начала, ни конца — только дорогу и фары, разрезающие сумерки. Гето открыл рот, чтобы заговорить. Спросить хоть что-нибудь. Хоть слово. Хоть имя. Хоть «зачем». Но горло сжалось. Слова словно захлебнулись прежде, чем смогли родиться. Грудь сжала какая-то невидимая рука. Воздух был, а дыхания — нет. Он просто смотрел. Молча. Немного приоткрытые губы, напряжённый взгляд. А потом медленно, почти обречённо закрыл рот и вновь отвернулся. Годжо, не оборачиваясь, не зная, что в это мгновение происходит на заднем сиденье, продолжал вести машину, словно всё происходящее — лишь ещё одна глава в череде странных дней. Он не чувствовал взгляда Гето, не слышал тишины, нависшей за его спиной. Чтобы хоть как-то разрядить атмосферу, он протянул руку к панели и щёлкнул по кнопке — радио ожило с треском, словно проснувшись после долгого молчания. В салон тут же ворвались ритмы какой-то популярной песни — лёгкой, заводной, из тех, что застревают в голове и не отпускают. — О, это же хит, — пробормотал он с усмешкой и, будто забыв на мгновение о том, кто у него в машине, начал негромко подпевать. Его голос был расслабленным, почти беззаботным. Он не старался петь в ноты, скорее просто мурлыкал в такт, позволяя музыке заполнить пространство. Казалось, будто он использовал песню как щит — чтобы не слышать собственных мыслей, чтобы не чувствовать тяжесть в воздухе, чтобы на несколько минут забыть, что в зеркале заднего вида должно быть лицо, на которое он не решается посмотреть. А машина всё ехала вперёд — сквозь вечер, сквозь тишину, сквозь небо, которое больше никто не хотел видеть. Машина тихо притормозила у скромного дома на окраине какой-то забытой деревушки. Вокруг не было ни душ, ни света — только редкие огоньки вдалеке и шелест травы под слабым ветром. Дом выглядел старым, покосившимся, будто давно покинутым, но всё же живым — с крыльцом, обшарпанной дверью и светлой тенью деревьев, склонившихся над крышей. Гето почувствовал, как сердце сжалось. Мысли, тревожные и мрачные, вспыхнули в голове одна за другой. Зачем он привёз меня сюда? Почему так далеко от людей? Почему — в тишину? Одна из мыслей особенно остро засела в сознании: Он собирается избавиться от меня... закопать где-нибудь заживо. Похоронить, как ошибку. Гето, конечно, хотел бы умереть во второй раз — спокойно, без лишнего шума, без мучений. Но не так. Не закопанным заживо, чувствуя, как сырая земля медленно обволакивает его тело, проникает в рот, в уши, под ногти. И главное — в такой ситуации он бы ничего не смог сделать. Ни крика, ни движения. Только ждать конца, бессильно, с открытыми глазами. Но Годжо, выйдя из машины, ничего не сказал. Подошёл к задней двери, открыл её и, не проронив ни слова, осторожно поднял Гето на руки. Взял его, как невесту — с той самой, странной смесью заботы, лёгкости и силы, которая была ему свойственна. В этот момент страх в груди Гето смешался с растерянностью. Он не понимал. Совсем. Дверь в дом отворилась с лёгким скрипом. Годжо ногой включил свет — старая лампа под потолком вспыхнула тусклым, жёлтым светом, словно из прошлого века. Комната встретила их пылью, тёплым воздухом и запахом старого дерева. Годжо, будто не замечая всего этого, уложил Гето на видавший виды диван, порылся в комоде и достал простую одежду — тёплый свитер, мешковатые штаны. Всё выглядело старым, немного вытянутым, но чистым. Словно он готовился. Словно знал, что когда-то придёт этот день. Он начал одевать Гето молча, стараясь быть аккуратным. Но в какой-то момент попытался посадить его, чтобы надеть свитер… и тело Гето, всё ещё слабое, податливое, как у сломанной куклы, рухнуло вбок. Его голова с глухим тум ударилась о край деревянного подлокотника. А затем лишь болезненное мычание, но в нем было столько боли. Годжо замер. А затем резко схватился за голову, словно сам почувствовал тот же удар. — Ой ей! Прости, Гето! — воскликнул он, в голосе тревога и почти паника. — Блин-блин-блин… Я не хотел, честно. Тихо, тихо… Сейчас, сейчас… Он тут же опустился на колени рядом, провёл ладонью по его волосам, осматривая ушиб, словно пытаясь вернуть всё обратно — и время, и боль, и ошибку. Затем Годжо склонился и осторожно поцеловал то самое место, куда Гето ударился. Лёгкое, почти детское движение — как будто этим можно было стереть боль. Он тут же улыбнулся, тепло и немного неловко, словно извинялся без слов. — Ну вот, готово, — пробормотал он, аккуратно натягивая свитер на Гето, следя, чтобы не задеть лишний раз ушиб. Он немного отступил, выпрямился и, словно подводя итог: — Ну… в течение года ты точно сможешь ходить. Главное, что я тебя оживил, — он усмехнулся, потеребив рукав свитера. — А дальше… дальше дело времени. Хехе. После удара Гето словно вылетел из реальности. Всё вокруг потемнело, как будто кто-то резко убавил яркость мира. Он не чувствовал тела — только странную лёгкость, почти невесомость, как во сне, когда ты падаешь, но никогда не приземляешься. Перед глазами начали всплывать образы — рваные, нечеткие, будто старые слайды, сменяющие друг друга без смысла. Вот комната, залитая красным светом. Вот чей-то профиль, смутно знакомый, но слишком расплывчатый, чтобы узнать. Потом — лес, в котором листья двигались против ветра. Затем — лицо кошки, слишком близко, слишком ярко, с огромными глазами, смотрящими прямо в душу. Потом — мужчина. Высокий, с искажённым лицом, без глаз, без рта, но будто говорящий что-то прямо в разум. Эти картины шли одна за другой, без конца, словно его сознание застряло между мирами, между памятью и бредом. А потом — резкий толчок. Возвращение. Воздух вновь наполнил лёгкие, тяжесть вернулась в мышцы, боль загудела в голове. Он моргнул. Свет лампы слепил глаза. Всё поплыло, потолок будто дрожал. Он увидел Годжо, но лицо было размыто, как сквозь воду. Он попытался сосредоточиться, прижаться к реальности, к настоящему — к тому, что есть, а не к тому, что виделось. Губы дрогнули. Язык едва шевельнулся. Он будто силой вытаскивал слово из глубины себя. — Ч-что…? — еле-еле прошептал он, как будто даже звук от него не хотел рождаться. — Ох, похоже, ты сильно ударился... — сказал Годжо с лёгкой усмешкой, но в голосе слышалась забота. — Ладно, это точно должно пройти. Если нет — я тебя подлечу. А пока что надо как-то тебя отвлечь. Он внимательно осмотрел комнату, перебирая в голове, что может заинтересовать парализованного Гето, что заставит его отвлечься от боли и беспокойства. В углу комнаты его взгляд упал на телевизор — старенький, но исправный. Годжо быстро настроил канал и включил экран, на котором развернулись политические дебаты. Громкие голоса, перебивания, оскорбления — всё это казалось ему бессмысленным шумом, но именно такой хаос и привлёк внимание Гето. Он осторожно положил пульт под руку Гето. — Ну, пальцем ты хотя бы должен шевелить, — улыбнулся Годжо, глядя на неподвижную руку друга. — Или я слишком сильно тебя покалечил. Если второе — это плохо. Несмотря на то, что Гето не любил политику и пустые споры, шум и накал страстей на экране захватили его внимание. Он даже не стал пытаться переключать канал. — Ладно... развлекайся пока, Гето, — мягко сказал Годжо и немного отступил, оставив друга наедине с телевизором и суетой, что хоть на время заполнила тишину.