Одержимость плотью

Я долго кричал. Долго сражался внутрени. — Стой... стой, Годжо! Это не я… не я!.. — голос разрывался, как ржавое лезвие, царапая горло изнутри. Он срывался, повторялся, затихал. Я пытался плакать, но глаза были сухими, выжженными. Слёзные каналы — пусты, как и всё остальное. Тело наполовину было пустым. Нет — полностью. Просто оболочка. Сломанная кукла. Я его не чувствовал. Только отдалённое, ленивое биение сердца где-то в глубине груди. Ватные пальцы, чужие руки. Рот еле-еле поддавался — губы тряслись, но звуки выходили глухие, искажённые, будто произносил их кто-то другой, не я. Годжо что-то кричал — возможно. Но мои уши слышали только шелест. Будто ветер где-то вдали. Стая собак, лающих на кого-то в тумане. Или пьяного подростка, который не дойдёт до дома. Шум — белый, вязкий. Он заполнял голову, мешал понять, что происходит. Я не видел. Не мог сфокусироваться. Перед глазами — смазанные тени. Всё двоилось, плыло. Его лицо исчезло. Его голос исчез. Я ничего не чувствовал. Я — труп. Я не чувствую тела. Оно как мусорный мешок: лежит, подчиняется, но не моё. Как смятый, грязный плащ, которого кто-то натянул на труп. Я двигаю пальцами, а они шевелятся с опозданием. С неохотой. Будто им противно прикасаться ко мне. Воздух тяжел, вязок. Его можно разрезать. Он не для дыхания — он для удушья. Я не дышу. Не хочу. Боюсь вдохнуть. Внутри — звенящая тишина. Страшная. Я будто умер заново. На этот раз — внутри. Что я должен чувствовать? Гнев? Ужас? Стыд? Но внутри — только гул. Пульсирующий. Гул — это и есть я. А он... он смотрел на меня. Как будто я подарок. Как будто я принадлежу ему. Как будто даже смерть не отменила этого. Особенно смерть. Он смотрел, как на собственность. Он брал, не спрашивая. Он делал то, что так просто сделать с тем, кто не может сопротивляться. Я вспоминаю, как мы смеялись. Над глупыми вещами. Над поддержками. Над тем, как легко можно было верить в свет. Он вытягивал меня из бездны. Из боли. Теперь он и есть эта бездна. Не внешняя. Внутренняя. Он — внутри меня. Он занял всё. Я хочу кричать, но челюсть осела. Сломалась. Заклинила. Застыла в полуоткрытом положении. Хочу убежать, но ноги не мои. Чьё это тело? Наверное, того, кого он сломал. Кого переделал. Кого он сделал из меня. Я не знаю, кто я. Но это точно не тот Гето, который когда-то верил в него. И вдруг — язык шевельнулся. Из глухой тишины — звук: — С-стой... Годжо... Голос — чужой. Осипший. Сломанный. Он рассыпался, как пепел. Горло будто выжжено. Кричать не получалось — звук рвался где-то внутри, застревал в груди, не добирался даже до ушей. — Это... не я… Но тогда — кто? Кто этот кусок мяса, зажатый у него в пальцах? Кто этот пустой сосуд, в который он вливает свою волю, как в бездонную банку? Я не чувствую рук. Не чувствую ног. Только ледяное эхо. Будто кто-то выскоблил меня изнутри. Оставил только кожу. Только оболочку. Подделку. Годжо что-то говорит. Я вижу, как двигаются губы. Но не слышу. Или уже не способен слышать? Может, он сжёг и это? Я пытаюсь вдохнуть — и каждый глоток воздуха будто кислотой по лёгким. Они не расправляются. Они не хотят. Сердце бьётся глухо. Где-то глубоко. Как в подводной гробнице. — П… "Почему" — такое простое слово. Но оно не выходит. Даже этот вопрос — уже не мой. Просто рефлекс. Обломок. Остаток. Ты оставил мне только это. Обрывки. Обглоданные края. Тень от личности. А глаза… Его глаза не смотрят на меня. Они смотрят через. Как будто меня нет. Как будто я — просто объект. Мешок с формой. Вещь. Вещь. Хорошее слово. То, во что он превратил меня. То, что теперь я. Я больше не Гето. Я — вещь. Дыра. Пустота. Я — то, что осталось, когда он забрал всё. Когда его руки коснулись меня, я почувствовал тепло. Он был живым. Настоящим. Горячим. А я — нет. Я был холодом, замершим внутри. Его прикосновения ползли, как воспоминания. Будто он пытался нащупать того Гето, которого потерял. Вернуть из мёртвых. Вытянуть. Но меня там не было. Он заходил всё дальше. А я просто лежал. Без сопротивления. Без мысли. Без “я”. Что-то дрогнуло — может, призрак боли. Может, отголосок страха. Может, то, что осталось от меня. Но всё было, как за стеклом. Я видел — и не видел. Чувствовал — и не чувствовал. Я был телом, лишённым смысла. Я не знал, что именно делает Годжо. Может, он был не со мной. Может, с тенью. С воспоминанием. С кем-то, кем я должен был быть. Но, может быть, я умер не тогда. Может, я умер именно сейчас. Вроде все закончилось. Годжо смотрел на то что сотворил с Гето, улыбка начала спадать с лица. И он вдруг резко осознал всю ситуацию и резко схватился за плечи Гето. _________________________ Он очнулся — и понял, что поздно. Всё вроде бы закончилось. Воздух застыл, время вытекло из подвала, как мёртвая вода. Годжо смотрел на то, что он сделал с Гето. Его улыбка, натянутая, безумная, начала исчезать с лица — как краска, смытая дождём. И вдруг — будто по щелчку — осознание. Он резко подался вперёд, схватил Гето за плечи — пальцы вцепились в холодную кожу, как в пластик. — Гето?! Гето, ты меня слышишь?! Хей! — голос дрожал, предательски срывался. Паника рвалась наружу, как пар из треснувшего чайника. — Эй, проснись! Тишина. Гето не ответил. Он даже не моргнул. Его тело было живым, но только по форме. В нём не было жизни — ни искры, ни души. Только пустая оболочка, истощённая, как после десятилетий в коме. Годжо перевёл взгляд на подвал. Обшарпанные стены, запах плесени, сырость... всё стало слишком реальным. Тело под ним — нереальным. Он ударил Гето по щеке — не думая, на автомате, как в кино. Пощёчина раздалась глухо. И вдруг — вдох. Резкий, как у ныряльщика, всплывшего с глубины. Словно лёгкие с усилием вспомнили, что они когда-то умели дышать. Гето дёрнулся. Очень слабо. Но этого было достаточно, чтобы Годжо вздрогнул и отпрянул. — Ебать... — прошептал он, опуская ладони. — Не думал, что поможет... Смех прорвался неожиданно — нервный, неестественный. Короткий, как икота. Он тут же оборвался, и в пустоте эхом отразилось: я схожу с ума. Он достал телефон — руки дрожали — включил фонарик. Свет полоснул по лицу Гето, тускло отразился в глазах. Годжо медленно наклонился, светил прямо в зрачки, выискивая хоть какую-то реакцию. И... Она была. Слабая, микроскопическая — но зрачки отозвались. Сжались, как если бы мозг, зарытый под слоями ужаса и мертвечины, на мгновение вспомнил, что такое жизнь. — Мозг... не до конца умер, — прошептал Годжо, как будто боялся, что кто-то подслушает. — Хотя, в принципе, я тебя с того света поднял... Ожидаемо. Голос звучал глухо, пусто, как в могиле. Как будто он сам не верил в то, что произнёс. А в это время Гето всё ещё лежал — между мирами, в серой пустоте. Его тело дышало. Его глаза были открыты. Но внутри ничего не шевелилось. Никакой надежды. Только дыра. Годжо смотрел в эту дыру — и в ней отражался он сам. — Пупупу... — пробормотал Годжо, глядя в пустые, не мигающие глаза. — Так что с ним делать-то теперь... Наступила секунда молчания. Глухая, тяжёлая, как бетонная плита. Потом — резкий хлопок ладоней. Звук раздался так неожиданно громко, что сам Годжо чуть не вздрогнул. — Так-так-так! — сказал он на выдохе, слишком бодро, будто озвучивал кулинарное шоу в прайм-тайм. Губы скривились в нервной улыбке. — Придумаем, ага. Всё под контролем. Он нагнулся, поднял с ледяного пола свой врачебный халат — грязный, мятый, с запёкшимися пятнами крови — и молча закинул его на голое тело Гето. Не из жалости. Просто потому что... так принято. Так должно быть. Он должен был что-то сделать. Прикрыть. Не смотреть. Гето даже не шелохнулся. Как труп, забытый на вскрытии. Годжо отвернулся. Начал быстро собирать разбросанные медицинские инструменты. Каждый металлический щелчок, каждое движение — как ритуал. Как будто в этом был порядок. Как будто он этим сможет вернуть себе человеческое лицо. Он не смотрел на Гето. Не смел. Потому что знал: если посмотрит — увидит не друга, не тело, не жертву. Увидит себя. И именно поэтому он собирался уйти. Просто оставить его там. Одного. В сыром подвале, под халатом, в полумраке. Оставить — и сделать вид, что ничего не произошло. Потому что иначе придётся признать, что чудовище — это он. Он сложил последние инструменты в сумку. Захлопнул её — звук разнёсся глухо, как выстрел в подвале. Всё стихло. Даже дыхание Гето — редкое, вымученное — звучало теперь как часть тишины, как её придаток. Годжо выпрямился. Застыл. Руки сжаты в кулаки. Лицо — каменное. Как маска. Потом он медленно повернулся, не глядя на тело, и двинулся к лестнице. Шаг. Скрип. Второй. Ступень хрустнула под ногой, и он словно услышал, как дом зашептал: Ты уходишь? Правда? Ты бросаешь его? Он не ответил. Не мог. Каждая ступень вверх казалась выталкивающей его прочь — но не к свободе, а к вытеснению. Как будто сам подвал отторгал его. Или, наоборот, приглашал обратно — остаться, сойти с ума окончательно, перестать делать вид. На последней ступеньке он остановился. Сумка в руке потяжелела, как будто в ней лежали не инструменты, а груз, от которого не избавиться. Он обернулся. Снизу, в темноте, под светом одного слабого фонаря, лежал Гето. Пустой. Закрытый халатом, как могильным покрывалом. Свет от телефона всё ещё бил в его лицо, делая его мёртвым, восковым, чужим. И вдруг Годжо почувствовал: он не один. Там, внизу, с ним осталось нечто. Тень. След. Возможно, сам Гето. Или то, что от него осталось. А может — то, что внутри Годжо проснулось и уже не заснёт. Он прошептал: — Прости... Но слова упали, как пепел. Ни до кого не долетели. Он закрыл за собой дверь. С громким скрежетом. Медленно. Как крышку гроба. Но прошло всего пять минут. Пять минут снаружи. Пять минут, наполненных звуками — гулом холодильника, капающей водой в раковине, шелестом его собственных шагов по полу, — но Годжо не слышал ни одного. Он стоял у стены, сжавшись в комок, вцепившись в собственную шею так сильно, что ногти оставили следы. Его спина медленно сползала вниз по штукатурке, и в какой-то момент он просто вскочил, не выдержав собственного тела. Он вернулся. Снова вниз. По тем же ступеням. В ту же вонючую, глухую яму. С фонарём, что трясся в руке. Не потому что боялся. А потому что хотел. Хотел снова там быть. Хотел назад. Дверь открылась с хрустом. Халат был всё так же наброшен на тело Гето. Голова его чуть повернулась набок, глаза всё так же не мигают. Свет от телефона слабо пульсировал. Годжо вошёл, как в храм, полный проклятий. Он медленно присел на корточки рядом. Положил ладонь на грудь Гето — слабый, но всё ещё тёплый. Всё ещё здесь. Он колебался. Потом склонился ниже. Обнял. Осторожно, как будто боялся, что тело рассыплется. Лёг рядом. Прижал голову к плечу Гето. Его собственное дыхание стало сбивчивым, как у ребёнка после истерики. — Прости... — прошептал он. — Прости, прости, прости... Губы прикасались к коже, к уху, к щеке, но в голосе не было ни страсти, ни желания. Только разложение. — Я не знаю, зачем это сделал... Я не понимаю. Это не был я. Я клянусь... — он вцепился пальцами в мертвую ткань халата, как в спасательный круг. — Ты ведь... ты ведь всегда был рядом. А теперь я тебя... ты же теперь не ты... Слёзы начали капать. Он не сразу понял. Только почувствовал, как влага падает на кожу Гето, на шею, впитывается в ткань. — Ты можешь меня ненавидеть. Ты должен. Но не молчи. Не лежи так. Я… не вынесу. Я не могу... Гето… Он начал укачивать его, как будто пытался убаюкать или разбудить. Его губы прикасались к виску Гето, к волосам, его дыхание становилось всё более рваным. Он дрожал. — Я ведь люблю тебя... я… правда... ты ведь знал... всегда знал… Тишина не ответила. Гето не ответил. А Годжо продолжал лежать рядом. Он обнимал тело, как последний якорь в мире, который он сам уничтожил. Он не мог уйти. Потому что теперь он был привязан. К телу. К пустоте. К вине. И эта вонь подвала была уже не наказанием — а домом. Гето медленно пошевелился. Его пальцы дрогнули, будто вспоминая, как это — быть живым. Глаза, пустые и расфокусированные, поднялись на Годжо. В них не было упрёка. Не было боли. И не было тепла. Просто взгляд. Как будто откуда-то из глубин. Сквозь толщу сна, сквозь сломанные связи между телом и разумом, между прошлым и настоящим. И тогда — почти машинально, неуверенно — одна рука поднялась. Она легла на спину Годжо. Слабо. Без усилия. Без смысла. Как объятие? Как жест? Как сигнал? Годжо замер, как будто в него ударило током. Вцепился крепче. А затем разрыдался. Не как взрослый. Не как проклятый. А как мальчишка, которого никто не держал за руку, когда всё рушилось. Он всхлипнул, уткнувшись лицом в холодное плечо. — Ты меня прощаешь?.. — шёпот утонул в собственных рыданиях. — Или ты просто... не знаешь, как иначе? Но Гето не ответил. Может, это была поддержка. А может, это была только память о ней. Жест, выученный на рефлексах прошлого, на привычке утешать — даже сейчас, когда сам был пуст. Или... может, это ему был нужен кто-то, к кому можно дотянуться, хоть как-то напомнить себе, что он всё ещё здесь. Годжо сжал это безвольно обнявшее его тело, как последнюю иллюзию любви. И продолжал шептать: — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я исправлю. Я всё исправлю... Но, возможно, в этой комнате уже ничего нельзя было исправить. Только остаться в тишине. Вместе. В пустоте. Где один — мёртвый, а другой — просто ещё не понял, что тоже.