Картинная галерея

      В мастерской пахло промозглой серединой осени. Из открытого окна холодный ветер приносил сырость сопревшей листвы, которая смешивалась с резким запахом краски и густой тишиной оседала на дубовом паркете комнаты.       Каждый мазок тяжестью ложился на холст, словно вместо краски кисть наносила глубокую темноту летних ночей. Тьма окружила юношу, изображенного вполоборота к зрителю, размывая границы его фигуры и тенями пряча черты лица.       Юноша смотрел прямо на зрителя, его темно-зеленые глаза пытались выпытать у сидящего напротив какой-то ответ, который тот дать не мог. Художник большим пальцем коснулся морщинки между бровей юноши, стирая ее. Каждый раз, когда он пытался ухватить нужную эмоцию, кисть не слушалась, не могла уцепиться за ускользающие воспоминания той ночи.       Каким же тогда был взгляд? Подозрительным? Обвиняющим? Хитрым или, может быть, радостным? До болезненного легко отразить на холсте то, что хотелось бы там увидеть, — но кисть колебалась, будто нуждалась в правде, отыскать которую не представлялось возможным.       Каждый год, как только начинали опадать первые листья, Том возвращался к этому сюжету. Работа над картиной шла ровно до первого снега, а затем незаконченный холст убирался в кладовку. Сжечь его он не мог, как и смотреть на неудавшуюся работу. Та картина, что стояла сейчас на мольберте, была пятой по счету.       Том со вздохом отложил кисть и поднялся. Мучить юношу на портрете больше нельзя. До первого снега еще есть время. Он подошел к рукомойнику. Работая над другими картинами, Том редко пачкал руки, но эта… Эта была другой. Она заставляла позабыть его обо всем на свете в поисках ответа, превращая руки в палитру, покрытую уродливым слоем смешанных красок.       Избавившись от маслянистой текстуры на руках, Том закрыл окно и в последний раз взглянул на неудавшуюся картину. Совсем не то, что он видел пять лет назад, никакого сходства с человеком, которого он любил.       Коридор встретил его спокойствием бархатных стен. Этот этаж был выполнен в бордовых, истинно гриффиндорских тонах. Поэтому Том разместил здесь все приятные воспоминания о Хогвартсе: обеденный зал, поле для квиддича, Запретный лес, озеро. Милые и безобидные пейзажи, призванные вызвать легкую ностальгию о счастливом прошлом.       Том проходил мимо этих картин, но взглядом искал в каждой из них лишь одну маленькую точку — фигуру, блуждающую в одиночестве. Без нее все эти сцены были лишены всякого смысла.       Комнаты в этом коридоре пустовали. Почти. Зачастую в них не было ничего, кроме стула или дивана, стоящего перед одной единственной картиной. Сюда Том заходил только ради того, чтобы вспомнить моменты, запечатленные на холстах. Моменты, каждому из которых отводилась своя комната.       Наконец он вышел из левого крыла особняка к парадной лестнице. Если спуститься вниз и немного пройтись, можно увидеть со стороны выхода парадный портрет в полный рост — один из самых любимых и удачных. На холсте — зеленоглазый юноша в бальном костюме с взлохмаченными волосами, будто он их то и дело тормошил. Свет золотил складки одежды и локоны, заставляя взгляд задержаться на них подольше. В его глазах Том видел игривый вызов и легкую насмешку.       Том любил этот портрет. Но тем больше он причинял ему боль: если бы только Том переступил свою гордость и обратился к другому художнику-волшебнику, то портрет мог бы ожить, как все прочие работы творцов-не-магглов, способных вложить в рисунок душу. Юноша мог бы двигаться, улыбаться и даже разговаривать с Томом. Но мысль о том, что кто-то другой изобразит эти зеленые глаза и непослушные вихры волос, заставляла его содрогаться от ревности.       Том рисовал его карандашом, кистью, пальцами, чтобы хотя бы так прикоснуться к нему, но никогда за все десятки и сотни рисунков портреты не оживали.       Он видел в этом наказание за собственное уродство — души, мыслей, чувств. Внешне дети амортенции не отличались от обычных людей, могли колдовать, имитировать полноценную жизнь, но плоды, зачатые под зельем, чудовищнее опиатов, червоточили, отравляли себя и окружающих. Зияющая пустота внутри словно черная дыра пожирала любые зачатки эмоций. Она никогда не напитывалась досыта, требовала больше и больше.       В детстве Том отчаянно ненавидел мир, не дававший ему того, что он хотел, и ненависть наполняла жизнь смыслом. Это чувство имело много оттенков, толкало на разные поступки, заставляло сердце то заходиться в волнении, то замирать от ужаса. В ребенка, выросшего в приюте, может вместиться много злобы, которую он не в состоянии выразить словами.       Психотерапевт-маггл вручил маленькому Тому альбом и краски, вынудил изобразить на листе хоть что-то — и с тех пор рисунок стал еще одним костылем, спасшим Тома от внутренней коррозии.       Вихрь эмоций — неполноценных, кривых — ложился на бумагу, представал перед Томом во всем уродстве экспрессивных мазков. Том словно знакомился со своими внутренностями, и какими бы неприглядными они не были, все же принадлежали ему.       Раньше он картин не хранил, но как только на всех стал появляться один и тот же человек, не смел выбросить ни одного холста. Жадное сердце умоляло портрет ожить, но безмолвие бездушных, как и он сам, полотен продолжало убаюкивать дом одиночеством.       Том отмер и направился на третий этаж, обставленный гораздо лучше, чем первые два. Здесь располагались его лаборатории и кабинеты для исследований, гостиная, в которую никто кроме него не заходил, и в каждой из этих комнат висели портреты одного и того же человека.       Разные возрасты, вплоть до семнадцати. То, каким Том хотел его запомнить. Заполучить себе. Задумчивым, серьезным, веселым, азартным, до неприличия счастливым и влюбленным. Любым.