сотни смятений

думаю о том же все думаю о том же что человек, который лёг под скорый поезд в детстве рисовал грачей и космонавтов

серебряная свадьба — спрятаться и скрыться

      день не задался с самого своего начала. вместо будильника в семь сработала пожарная тревога в пять утра, которая, видимо, решила раскрасить весь оставшийся календарный лист пурпурно-жёлтыми красками. автобус по дороге в универ встал в пробку. преподавательница по литературоведению читала лекцию так, что соблазн завалиться спать на парту был очень и очень велик. тетрадь для конспектов успешно забыта дома — пришлось писать в ежедневнике. писать немного: скучно и лень стало спустя пятнадцать минут после начала занятия. но главным пиздецом для цукишимы стал пропущенный звонок от старшего брата и сообщение: «позвони, как время будет». во время перерыва (специально, чтобы прервать разговор отмазкой «у меня пара сейчас начнётся») цукишима вышел в курилку и набрал номер. не возьми трубку, не возьми трубку…       — привет, кейчик! — заклинание не сработало. почему каждый раз так?       — привет. — цукишима едва подавил нервный вздох. — ты о чём-то конкретном хотел поговорить?       — а, тут мама гостинцы тебе передала, я могу заехать через час?       — я на учёбе буду.       — да? блин.       у этого человека просто поразительная способность делать всё не вовремя — цукишима давно знал. но почему именно сегодня? почему нельзя было предупредить заранее? чтобы цукишима понимал, когда ему нужно выкинуть сим-карту и переехать в глухой лес на пару месяцев.       — я спрошу у соседей, может, они дома будут.       — спроси, пожалуйста.       — у тебя всё?       — ну не совсем. не хочешь встретиться как-нибудь? пообедать, может? а то мы в одном городе живём и почти не видимся. мне мама за это уже по шапке надавала. — брат неловко хихикнул.       цукишима мог сказать, что всё, пока, ему надо бежать, потом поговорим. это «потом» превратится в «никогда» — и всё прекрасно. но странно не стал этого делать.       — если хочешь, то можем.       — я был бы рад, ты не подумай, что меня мама заставила! просто ты… ладно, забей. напиши мне, когда тебе удобнее будет встретиться.       — хорошо. у тебя всё?       — ну да.       — тогда пока.       — до встречи, кейчонок!       цукишима нажал отбой.       просто ты… просто ты такой нелюдимый. просто к тебе на пушечный выстрел не подойдёшь. просто ты не такой, каким был раньше. сколько раз цукишима это выслушивал. и не знал, что с этим делать. но — вау! — брат начал проявлять чудеса тактичности.       цукишима набрал ямагучи.       — алло, — спустя минутное ожидание ответил ямагучи.       — я уже не думал, что ты ответишь.       — извини.       знал бы цукишима, что ямагучи подавился печеньем, испугавшись звонка. обычно ему звонят только банковские мошенники и рекламы инвестиций.       — что-то случилось?       — ну типа. человек, которого родила моя мать от моего отца, но только на несколько лет раньше…       — старший брат?       — ну да. он должен приехать через час кое-что мне передать. ты будешь в это время в общаге?       — да, буду.       после этих слов цукишима мигом бросил трубку и написал брату. ямагучи даже ничего уточнить не успел.       и чем цукишима заслужил такой кошмар? время только двенадцать, а его уже настигло великое и ужасное. страшно представить, каковым будет финальный аккорд этого дня.        ямагучи успел забыть о просьбе цукишимы. просто как-то из головы вылетело и разбилось о скалы насущного. надо сделать презентацию к завтрашнему докладу, а ещё горит дедлайн по домашке, а ещё по другой он сгорел неделю назад, а ещё, а ещё… и среди этого «а ещё» всё перемешалось в одну солянку, куда не положили картошку. а картошка в пакете была тут как тут.       ямагучи отвлёк настойчивый стук в дверь. ручка беспардонно дёрнулась, и в комнату ввалился незнакомец с огромной клетчатой сумкой.       — привет! — сказал он, запыхавшись. — у вас чё, лифт не работает?       — вчера работал вроде, — отвечал ямагучи, испуганно рассматривая гостя. — а вы?..       — а, я старший брат кейчика. он тебя не предупредил, что ли?       в голове резко протянулась красная нитка между кнопками на пробковой доске. про старшего брата цукишимы он вспомнил, про его визит — пришлось. но кейчик — что-то новенькое. ямагучи и представить не мог, что у того такое ласковое прозвище в семье. хотя цукишима, кажется, никогда не говорил о своих родственниках. про старшего брата рассказал-то только сегодня. наверное, если бы ямагучи пытался представить семью цукишимы, он представил себе каких-нибудь интеллигентов, которые привыкли держать сына на дистанции, но при этом не жалели ничего для его образования и развития.       старший брат цукишимы не вписывался в это представление. одет просто и без изысков. лицо и тон его голоса выражало дружелюбие. даже при первой встрече он не дичился и не выпускал когти, не давил немногословностью, а, наоборот, был приветлив. наверное, его можно назвать образцом типажа «золотой ретривер». цукишима же больше похож на кота, который равнодушно глядит на протянутую к нему руку, но хвост его так и ходит из стороны в сторону, поднимая облака пыли.       общими у сиблингов были разве что глаза. только их выражение было разным. у цукишимы они вечно напряжены, как будто он вынашивает план по созданию мира ответственных и добрых людей или по убийству всего сущего (второй вариант шёл ему явно больше). у его старшего брата взгляд был спокойным, мягким и не таил в себе страшных загадок. просто создавал впечатление хорошего и доброго человека.       — можешь звать меня акитеру. — он протянул ямагучи ладонь. тот коротко представился и ответил на рукопожатие. — ямагучи, будь другом, помоги пакеты дотащить. а то мне переть на пятый этаж снова не охота.       — да, конечно.       пока они спускались и тащили пакеты, акитеру болтал без умолку. спросил у ямагучи, на кого он учится, откуда он, как ему учёба — не трудно ли? пожаловался на цукишиму, что тот почти ничего не рассказывает и ответы на банальные вопросы по типу «как дела?» из него приходится клещами вытаскивать. ямагучи тогда даже немного посмеялся. в этот момент они как раз поднялись обратно в комнату, и актиеру расслабленно уселся на стул.       — как тебе, вообще, с кейчиком живётся? не заебал ещё? — спросил он.       — нет, мне нравится! — неожиданно громко ответил ямагучи. — цукишима хороший и интересный. правда, мне с ним комфортно, очень. а ещё он… ну…       в этот момент он залился румянцем и замямлил. акитеру усмехнулся.       — ладно-ладно, понял всё. но если что, ты мне маякни — я ему подзатыльник дам. если дотянусь, конечно. жесть ему тут мама, конечно, провиант наложила. кейчик же у нас сластёна.       — сластёна? — удивился ямагучи. странно, но про свою любовь к сладкому цукишима не говорил.       — ну да. вон сколько мама ему сладостей понапихала. у меня есть фотография, где он в шоколадном торте измазался. — акитеру хихикнул. — чуть позже покажу. о, скажешь ему, что в этом пакете мистер бананчик лежит.       — к-кто?       — ой, это его динозавр, на лет пять ему подарили вроде бы. щас покажу.       акитеру достал из пакета небольшую плюшевую игрушку. жёлтый динозаврик с огромными пластиковыми глазами доверчиво улыбался миру. плюш уже давно свалялся, где-то виднелись застиранные пятна некогда от грязи, и сама игрушка была уже скорее не жёлтая, а цвета охры. весь её вид давал понять, что она была любимой долгие-долгие годы.       — смотри, какой прикольный! кейчонок без него спать не может. а тут что-то оставил. забыл, наверное.       ямагучи издал в ответ только смешок.       — а у тебя сигарет нет? — ошарашил внезапным вопросом акитеру.       — а… ну… я…       — да ладно тебе, я тоже студентом был. я курить начал на первом курсе экономфака. да… ну неважно. так есть сигареты?       — ну да.       ямагучи предпочёл бы, чтобы эта тайна ушла с ним в могилу под общажной курилкой (курилкой стихийной — она никак не была загорожена, а единственным её опознавательным признаком была кучка студентов под дымовой завесой — просто территория, расположенная в отдалении от здания). но под напором старшего брата цукишимы он как-то не выдержал.       — вот и всё! чё ломался? а кейчик тоже курит?       — не знаю.       ямагучи порозовел. вообще-то, он прекрасно знал, что цукишима курит. даже запомнил, какие именно сигареты тот предпочитал, и из тысячи мог бы отличить их крепкий запах с нотками горькой вишни. сколько раз он стрелял эти сигареты, чтобы потешить свои глупенькие фантазии — так, об этом ямагучи лишний раз не упоминает всуе. но скрыть такую информацию от акитеру казалось единственным верным решением. он не был похож на великого хранителя секретов, скорее на мешок, в котором всё превращается в шило.       они уже в общажной курилке, в сторонке от остальных. акитеру всё так же не умолкал. ямагучи не понимал: то ли это пытка, то ли, наоборот, ситуация неплохая. ощущение было такое, как подглядывать поздним вечером в чужие окна, которые забыли зашторить. но что, если это окно твоего хорошего… друга. да, друга. наверное, должно быть неловко. но гнать от себя акитеру — тоже неловко, да и невежливо. в конце концов, вряд ли он расскажет какие-то великие тайны.       акитеру тем временем решил показать ямагучи детские фотографии цукишимы. это было его любимое дело — демонстрировать их каждому встречному-поперечному.       — во, смотри, нам тут… а я не помню, ну неважно.       акитеру протянул ямагучи телефон. это был снимок старой фотографии из альбома — с краю торчал кусочек розового пальца, в углу виднелся блик глянцевой поверхности бумаги. оттуда улыбались двое светловолосых мальчишек, глядя в объектив. один — повыше и постарше — высунул язык и подставил рожки второму. от вида второго ямагучи был в шоке. маленький мальчишка — на вид лет пяти — звонко хохочет и обнимает плюшевого динозавра, ещё ярко-жёлтого. его тёмные глаза прищурены, но не потому, что он пытается пробрать неизвестного фотографа до мозга костей, — просто он настолько широко улыбается. светлые волосы торчат в разные стороны и делают мальчика похожим на одуванчик.       и это цукишима?.. ямагучи сначала не верил. он готов был представить чопорного малолетнего воспитанника классической гимназии. у него нет игрушек — вместо них книги, тетрадки, может, какой-нибудь музыкальный инструмент или что-то в этом роде. со сверстниками он мог играть в легионеров или великую французскую революцию — самое весёлое из возможных развлечений. он глядит на всех исподлобья, но чувствует себя так, будто смотрит презрительно сверху вниз.       а цукишима был обычным мальчиком. у его любимого динозавра глупая, по-детски очаровательная кличка. на фотографиях он смешной и неуклюжий, а его улыбка — яркая-яркая, как ручка с блестящей пастой из киоска рядом с домом. он играет в мячик, он стоит с букетом больше него самого раза в два. он пакостно выглядывает из-за угла, замыслив шалость. он ест мороженое крем-брюле («кейчик его обожает!» — заверил акитеру) большой ложкой и довольно её облизывает.       — ой, ёбушки-воробушки, время-то! — спохватился акитеру, глядя на наручные часы. — мне же ехать пора! ладно, спасибо за знакомство. если чё, брякай мне. кейчишке привет.       он приобнял ямагучи за плечи, похлопал по спине и быстро уехал.       ямагучи поднялся в комнату и уставился на мистера бананчика. ему ужасно хотелось знать, почему же цукишима перестал улыбаться. почему же его взгляд потух. почему же он скрывает любовь к сладкому. почему же он оставил дома мистера бананчика.       цукишима не готовился к этой встрече. потому что это бессмысленно: всё равно нельзя быть готовым. лучше сдать десять экзаменов — там хотя бы ясно, что будет. а тут сплошная импровизация.       он на полминуты задержался перед входом в кафе. рассмотрел буквы на логотипе, окинул взглядом пустую территорию, где некогда была летняя веранда. попытался пробраться сквозь зеркальное покрытие окон внутрь здания, но тщетно. может, всё-таки уйти? меньше нервотрёпки. хотя — цукишима даст голову на отсеченье — акитеру ему тогда весь мозг вынесет по телефону. «а ты чего не пришёл? я же тебя ждал!» да заебал ты, вот и не пришёл. ладно, так он, конечно, никогда ему не скажет.       быстро зашёл. проработал смирение — какой молодец, возьми с полки пирожок.       акитеру уже сидел за небольшим столиком и, заметив брата, помахал ему рукой. официантка и несколько гостей кафе обернулись на него, и цукишиме захотелось демонстративно сесть в другом конце зала. смотрите, я его не знаю совсем. но лучше не игнорировать, пока он не заорал своё фирменное:       — кейчик!       проклятье.       цукишима большими шагами подошёл и занял второй стул.       — я не глухой, — съязвил он и спрятал раздражение в картоночке меню.       — извини, переборщил. — акитеру поднял руки, мол, сдаюсь. — привет, что ли.       они пожали ладони друг другу.       — как у тебя дела? — акитеру тоже взял меню.       — нормально.       — и всё?       — а что ещё?       — да нет-нет, просто уточнил. выбрал что-нибудь? может, тортик какой-нибудь? тут клубничный есть — твой любимый. я угощаю. только не измажься, пожалуйста.       очень смешно.       — мне не пять. и я умею аккуратно есть.       — ладно, неудачная шутка.       первая умная мысль. наверное, и последняя.       — тут довольно вкусно. — акитеру начинал суетиться. это всегда происходило, когда он находился рядом с братом. — мы с коллегами тут иногда обедаем. я бы, конечно, в бар тебя позвал. но ты ещё маленький.       и избави бог от удовольствия видеть тебя под градусом.       — кей, ты какой-то напряжённый. всё хорошо?       а ты посиди в компании с собой — не так напряжёшься.       — да всё нормально.       — уверен?       — да, позови официанта.       отвлекающий манёвр был более чем успешным. акитеру быстро забыл про этот злостный допрос — или сделал вид, что забыл, — и сам же перевёл тему:       — ну как тебе шняга шняжная, жизнь общажная?       — нормально.       — ты другие слова знаешь? ты же филолог! — в шутку возмутился акитеру. — я с твоим соседом познакомился, ну, в тот раз.       — с ямагучи? — цукишима как-то сразу весь оживился, что не ускользнуло от внимания брата.       — да-да. классный парень, слушай! так нахваливал тебя. я даже загордился. ладно, тобой трудно не гордиться, конечно.       миловидная официантка принесла блюда. теперь акитеру бомбардировал цукишиму, набив рот пастой.       — только сигареты у него такие себе, самые дешманские, что ли? ты не в курсе?       — без понятия. — наглая ложь.       — ты ещё не скурился, не спился? в моё время все говорили, что на филфаке одни алкаши и торчки учатся. и суицидники.       ты поэтому туда не пошёл? так, не надо…       — да вроде пока нет.       — вопрос времени.       да, после этой встречи я обязательно напьюсь.       — так вот, классный парень, да. ты его не обижаешь?       — с чего ради мне его обижать. он мне нравится.       — прям нравится?       — ну да. а что?       — нет-нет, ничего, рад за тебя. о, я ему ещё твои детские фотки показал!       — какие? — у цукишимы глаза на лоб полезли.       — самые позорные, конечно!       карбонара застряла где-то в горле. есть внезапно расхотелось напрочь. захотелось только встать и уйти, перестав наконец-то делать вид, что всё отлично. уши цукишимы неприятно загорелись.       — зачем?       — а, ну, просто так. ему понравились. всё в порядке, кейчик?       — да, всё нормально.       пиздёж чистой воды — цукишима уже привык. привык никогда не быть честным с братом. иначе нарвёшься на расспросы: что такое, что случилось? скажи. ты можешь мне верить.       я давно разучился тебе верить.       расспросы обязательно завершатся патетическим вздохом. а раньше ты таким не был.       я бы предпочёл не быть.       понятно, почему ямагучи так смущённо говорил о встрече с акитеру, хотя про фотографии ни слова не сказал. «ну да, поболтали немного. он общительный такой». ладно, его вины в этом никакой.       когда-то сиблинги были очень близки. когда-то цукишима обожал старшего брата. когда-то он ему доверял, когда-то он им восхищался, когда-то он мечтал быть похожим на него. на уроках английского он всегда писал письма именно брату. сочинения по типу «мой самый близкий человек», «моя семья — это…», «мой пример для подражания» неизбежно оказывались про него. когда-то акитеру был мерилом доброты, ума и прочих прекрасных качеств. а потом резко перестал. идола снесли. с головы принца сорвали корону.       акитеру заражал цукишиму всем чем ни попадя. он и заразил его в своё время филологией. слишком интересно рассуждал про книги и лингвистику. слишком вдохновенно говорил, что однажды защитит кандидатскую. будет трудно, но он справится. а потом наступили экзамены. и акитеру их с треском провалил. единственное, куда ему светил путь, — это на экономфак, где в тот год были очень низкие проходные. первые полгода обучения он водил цукишиму за нос, рассказывал что-то про учёбу (оказалось, эти истории он подслушивал у других). потом мама случайно проболталась, что акитеру учится на экономиста.       тогда цукишима страшно обиделся. долго злился, даже плакал, обнимая мистера бананчика. и не понимал, как это так? как это, его брат — и не самый лучший? как это, его брат — и обманщик?       сейчас спустя столько лет цукишима, наверное, не был в обиде на брата. он толком не понимал, что чувствует, — или не хотел понимать. в любом случае, он уже смирился, что его брат — вор, который берёт чужие платки. но мой брат — и не самый лучший… мой брат — и не гений. то ли уложилось, то ли нет? ответа на это цукишима даже искать не хотел. а просто прятался, лишний раз не думал, отпугивал эту мысль от себя. зачем мозги трепать? всё равно пропасть между ними слишком огромная, всё равно акитеру его раздражает неимоверно. может, оттого и раздражает. женский голос вальяжно проговаривает: «важно-неважно, неважно-важно», — а в голове пером выводятся и зачёркиваются эти слова поочерёдно. «важно» — зачеркнуть. «неважно»… тоже зачеркнуть. к окончательным выводам цукишима не готов, правда.        совместный обед закончился быстро, размазанно и скомканно. наскоро поев, цукишима заторопился, якобы дела. акитеру хотел было его подвезти, но тот отмахнулся. хочется пройтись пешком, проветрить голову. как следует вытряхнуть пыль воспоминаний и пепел прошедшего с мыслей. развесить их на верёвках-проводах, чтобы исчез этот душный запашок. может, провода коротнут, загорятся и сожгут за собою все-все мысли. а ветер разнесёт их по городу, утопив в ближайшей луже. лишь бы не наступить в неё.                   цукишима вернулся в общагу довольно поздно. был десятый час вечера, и небо уже затемнилось сумрачно-синей краской, расшило себя блёстками-звёздами и натянуло луну-нимб. он бы ещё бродил, на самом деле. мысли не устаканились — только злость и усталость накопились. вот уже и буря в стакане.       ямагучи стоял в курилке, когда цукишима подходил к общежитию. этот долговязый силуэт он узнает из тысячи. не удержался и окликнул. цукишима принёс за собой крепкий запах сигарет с вишней.       — как всё прошло? — спросил ямагучи, затягиваясь.       — нормально, — на автомате выдал цукишима.       — на тебе лица нет. всё хорошо?       ямагучи так обеспокоенно взглянул на него, что цукишима невольно вздрогнул. его броня почти на грани того, чтобы развалиться, обнажить бледную кожу. кожа бы сползла — и осталось бы голое мясо. мясо бы скукожилось — и остался бы один скелет. а за скелетом — как знать? — пряталась бы душа? мягкая, невесомая.       — если не хочешь говорить, я пойму. — в его словах не было ни капли упрёка.       — ладно, это было отвратительно. ничего нового.       — почему? если не секрет.       дверь заскрипела.       — просто… блять…       ямагучи протянул пачку сигарет. цукишима благодарно принял, раскусил кнопку (ямагучи залип), и выпустил клуб дыма (ямагучи залип).       — просто акитеру невыносимый.       — я заметил.       — одно дело, когда он тебе никто, а другое…       и дверь широко распахнулась. и из неё, как из корчмы «млин», вываливается вся нечисть. цукишиму буквально выворачивает книгами за семью печатями и тайнами мадридского двора. по масштабу — семейные неурядицы, по ощущению — дворцовый переворот. он рассказал всё. всё про брата. всё, из-за чего он мало поддерживал общение с ним. всё, из-за чего он оказался здесь. всё про разочарование. в чём-то он даже самому себе не мог признаться. он отвратительно открыт, отвратительно жалок, что хочется расшибиться. он почти зашёлся раздражительной дрожью — то ли к себе, то ли к акитеру, то ли к собственной откровенности. цукишима весь свой длинный монолог не смотрел на ямагучи: странно, но так легче. не хочется знать, как кукурузит его лицо от вежливого сопереживания, которое на самом деле молчаливая просьба «можно я пойду уже». он трусливо-скрытно глянул боковым зрением — и…       ямагучи глядел, аккуратно сочувствуя, боясь спугнуть. что-то в его лице было такое — нежное, осторожное. и красивое. цукишиме стало как будто легче.       — извини меня, пожалуйста. — ямагучи виновато закусил губу. — акитеру показывал мне твои детские фотографии. мне стоило его остановить. и не стоило с ним говорить вообще. прости.       — не извиняйся, ты не виноват.       потому что виноват я. виноват, что доверял. виноват, что замкнулся. виноват, что зачерствел. виноват, что мальчик из прошлого мстит мне многочисленным отражением в бабушкином трюмо. мстит мне словами родственников «ты изменился. что случилось? ты же был совсем другим? улыбнись, раньше ты таким сердитым не был». а мальчик из прошлого не специально. может, это не он мстит. а я сам себе.       — цукишима. — ямагучи положил трясущуюся руку тому на плечо. — я не считаю, что из-за всего этого ты стал хуже, чем был.       ты ебанулся?       — и мне нравится твой характер, твоя личность и… спасибо, что выговорился. я всегда рад тебя выслушать.       цукишима слегка дёрнулся от мелкого тока по позвоночнику.       ямагучи всё ещё нежен, осторожен. и красив, что хочется наклониться к его губам. нет, пожалуйста, нет.       инородное чувство мерным шагом закралось к цукишиме в мозг и уселось на табуретку извилины. ямагучи правда стал ему близок до странного. до бессонных ночей перед одним ноутбуком. до перешёптываний на потоковых лекциях. до общих шуток, от которых смеются только они. до бесконечного желания доверять, которое не может заглушить ни одна осторожность израненного разума. желание доверять. желание быть рядом. желание не грубить и не язвить. желание быть спокойным.       что-то, что цукишима гонит от себя тряпками, мётлами, топорами.       погонит опять. даже если не будет ни тряпки, ни метлы, ни топора, он просто выпнет это всё обеими ногами и вышвырнет обеими руками. выгонит в дверь и запрёт все-все окна. инородное чувство хотело развалиться в нём, точно на кровати. но цукишима не позволил. потому что знает: третий всегда лишний.       всё-таки ямагучи смог найти себе компанию на учёбе. ей оказалась его однгруппница, ячи хитока. они пересеклись на паре по физкультуре: оказывается, ходили на одни и те же занятия для освобождённых. слово за слово — и они уже стали неразлучным дуэтом на групповых проектах, обсуждали домашку и лепили на коленке мемы про преподов. но ячи стала для ямагучи не просто подружкой по учёбе. она стала единственным человеком, кому он мог рассказать о своей глупо-позорной влюблённости.       о своей глупо-позорной и очевидной влюблённости. он, вообще-то, не планировал никого в это посвящать. но в какой-то момент ячи решила, что цукишима и ямагучи встречаются.       — а, что? с чего ты взяла? — знал бы он, что краска на лице выдаёт его с потрохами.       — ну просто ты часто о нём говоришь. и ты так влюблённо на него всегда смотришь, когда вы рядом.       в этот момент ямагучи поклялся выколоть себе глаза. но обошлось без самоослепления.       ячи оказалась в этом плане очень понимающей. не сказать, что она была великим знатоком отношений, — скорее подтверждала тезис «тренера не играют». но ей просто было важно хоть как-то помочь другу, пусть неловко и неуклюже — как умела.       — а ты не пробовал признаться? — спросила ячи однажды.       — нет!       — почему?       — ты видела меня? — ямагучи спрятал лицо в локти и отвечал теперь из укрытия.       — видела.       — ну и куда мне до него?       ячи сочувственно вздыхала. и этот диалог повторялся из раза в раз. и из раза в раз стопорился на мёртвой точке.       цукишима даже не знал её имени. может, ямагучи говорил о ней пару раз, но тот не обратил внимания, не запомнил. просто часто видел их вместе на перерывах или украдкой через щёлку двери аудитории. кажется, ямагучи было весело с этой милой несмелой девочкой, которая носит блестящие заколки в блондинистых волосах и серёжки-яблочки. два одиночества нашли друг друга?       ревность била аккуратно, но сильно. оставляла фиолетово-жёлтые синяки в районе солнечного сплетения. специально выбирала места незаметнее — щадила. потому что никто не должен знать о ней.       цукишима не хотел признавать тот факт, что он ревнует. ещё больше он не хотел признавать, что завидует ямагучи. он-то смог с кем-то подружиться. а цукишима не смог: слишком непробиваема его стена равнодушия и тяжёлого взгляда. ладно, он выше этого — во всех смыслах.       цукишима не хотел признавать тот факт, что он ревнует. это как расписаться во всех своих комплексах, упорно отрицаемых. и — что ещё хуже — это наверняка расстроит ямагучи. а цукишима этого не хочет. так странно — дорожить душевным равновесием другого человека. хотеть, чтобы ему было спокойно. пытаться обеспечить это спокойствие.       как же он себя ненавидит.       цукишима задавит любовь в себе. зажмёт противную ревность внутри и не отпустит. скрутит её тонкие цепкие руки в узел и спрячет в карман рубашки. закусит губы до крови, чтобы не поддаваться желанию коснуться ими веснушек ямагучи. цукишима не хочет терять его дружбы. не хочет терять его. а задавливаемые чувства рано или поздно падут замертво, останутся далёким воспоминанием, вызывая горько-мягкую улыбку.