Бимбофид

      Прошёл год с того дня, как Гарри впервые перевернул мир Поттеров, используя Бимбофид и Моллифио, и теперь Годрикова Впадина сияла, как сладкий, розовый мираж, сотканный из его фантазий. Дом Поттеров стал дворцом их новой реальности: стены мерцали пастельными красками, окна обрамляли кружевные занавески, а каждый угол был пропитан клубничным ароматом Лили и цветочным шлейфом Джеймса. Время текло в этом мире иначе — без войн, без тьмы, только бесконечный, липкий танец их ролей, выстроенных Гарри с холодной, властной точностью.       Гостиная сияла в мягком свете заката, плюшевый диван утопал в подушках с сердечками, а телевизор гудел, показывая очередной мультик с танцующими зайцами — любимое зрелище Лили. Гарри сидел в большом кресле, его тёмные волосы слегка отрасли, падая на плечи, а глаза сияли уверенностью, которой не было у его прежнего "я". Ему исполнилось 17, но он был больше, чем подросток — король этого дома, одетый в чёрную мантию, расстёгнутую до пояса, открывающую его крепкую грудь, и джинсы, обтягивающие его силу. Его голос стал глубже, а ухмылка — острее, отражая его абсолютную власть.       У его ног сидела Лили, её кукольное тело теперь изменилось ещё сильнее: беременность завершилась три месяца назад, и её живот снова стал плоским, но талия осталась тонкой, а бёдра — ещё шире, подчёркивая её карикатурную красоту. Её грудь, полная молока, была ещё пышнее, соски набухли, тёмные и влажные, просвечивая сквозь розовый кружевной топик, который едва держался на ней. Шортики с прорезью открывали её пизду, всё ещё готовую для Гарри, и длинные рыжие волосы струились до пола, касаясь его ног, как огненный шёлк. Она сидела на коленях, её огромные зелёные глаза сияли пустой радостью, а полные губы дрожали от хихиканья, пока она гладила его колено.       На ковре рядом ползал их ребёнок — девочка, названная Руби, с рыжими кудряшками и большими зелёными глазами, унаследованными от Лили. Её кожа сияла жемчужным блеском, и она уже хихикала, как мать, играя с блестящей погремушкой, которую Джеймс сделал из остатков своих "блестяшек". Лили посмотрела на неё, её голос пропел, высокий и звонкий: — Ой, Руби… ну, типа, малышка Гарри, да? — хихикнула она, ткнув его носом. — Лили… о-о-о, шлюшка мамочка, хихи! Лили… ну, типа, обожает Гарри, да?       Гарри ухмыльнулся, его рука легла на её голову, пальцы зарылись в её волосы, и он потянул её ближе, его голос был низким, властным: — Моя мамочка и моя малышка, — сказал он, его глаза блеснули. — Ты хорошо постаралась, шлюха. Руби вся в тебя — красивая и глупенькая.       Лили хихикнула громче, её грудь колыхнулась, и она прижалась к его ноге, её слюна оставила липкий след на его джинсах. — Гарри… ну, типа, сделал Лили пузико, да? — пропела она, хлопая ресницами. — Лили… о-о-о, вся его шалавка, хихи! Руби… ну, типа, сладенькая, да?       В этот момент послышался хлопок — Джеймс вернулся через камин, его появление было мягким, как шёпот лепестков. Его длинные каштановые волосы струились до бёдер, блестящие и волнистые, с изящными локонами, а сиреневая мантия с кружевом шуршала, слегка задравшись, показывая тонкие ноги в туфлях с бантиками. Его кукольное лицо сияло, губы дрожали от робкой улыбки, а в руках он держал маленькую коробочку с блестящими безделушками — его ежедневный улов с работы. Он был «старшим помощником по уборке блестяшек», и его жизнь крутилась вокруг полировки статуэток и подметания лепестков, что он делал с неизменным хихиканьем. — Ох, я… э-э… дома, мои сладенькие, да? — пропел он, его высокий голос дрожал от радости. — Я… ну, принёс блестяшки для Руби, хихи! День был… ох, такой миленький, да?       Гарри кивнул, его ухмылка стала шире, и он бросил взгляд на Джеймса, его голос был спокойным, с лёгкой насмешкой: — Привет, пап, — сказал он, его рука гладила волосы Лили. — Всё ещё фея с тряпкой? Как твои вазочки поживают?       Джеймс хихикнул, его лицо покраснело, и он шагнул ближе, ставя коробочку на столик. — Ох, Гарри… э-э… дразнится, да? — пропел он, его длинные ногти блестели голубым лаком. — Я… ну, полировал статуэтку совы сегодня, хихи! Она такая… ох, блестященькая, да?       Лили хихикнула, её рука скользнула к ногам Гарри, и она пропела, её глаза сияли: — Джейми… ну, типа, чистит блестяшки, да? — её голос дрожал. — Лили… о-о-о, шлюшка Гарри, хихи! Руби… ну, типа, его малышка, да?       Гарри засмеялся тихо, его рука сжала её волосы, и он посмотрел на Руби, ползающую по ковру, потом на Джеймса, его голос стал глубже: — Моя семья, — сказал он, его ухмылка была острой. — Мамочка-шлюха, малышка и фея с тряпкой. Всё, как я хотел.       Лили хихикнула, её рука гладила ногу Гарри, и она посмотрела на него снизу вверх, её огромные зелёные глаза сияли пустой радостью. Она пропела, её высокий голос звенел: \ — Ой, Лили… ну, типа, шлюшка Гарри, да? — её грудь колыхнулась в кружевном топике. — Лили… о-о-о, вся молочная для Гарри, хихи!       Гарри ухмыльнулся, его рука сжала её волосы, и он потянул её вверх, его голос был низким, властным: — Мамочка, садись ко мне на колени, — сказал он, его глаза блеснули похотью. — Хочу попробовать твоё молоко.       Лили хихикнула громче, её грудь подпрыгнула, и она неуклюже забралась к нему на колени, её широкие бёдра тёрлись о его джинсы, а шортики с прорезью открывали её пизду, всё ещё липкую от их утренних игр. Она плюхнулась на него, её сиськи оказались прямо перед его лицом, соски просвечивали сквозь кружево, влажные и набухшие, и она ткнула его носом, её слюна капнула на его грудь. — Гарри… ну, типа, хочет Лили молочко, да? — пропела она, хлопая ресницами. — Лили… о-о-о, шалавка мамочка, хихи!       Гарри ухмыльнулся шире, его руки сжали её талию, притягивая её ближе, и он наклонился, его губы накрыли её правый сосок через топик, втягивая его в рот с влажным, чмокающим звуком. Он сосал, его язык закружился вокруг твёрдой вершины, и тёплое, сладкое молоко брызнуло ему в рот, стекая по его подбородку, оставляя липкий след на её коже. Он стонал, его зубы слегка прикусили её сосок, вытягивая его, и молоко текло сильнее, пропитывая топик, капая на его джинсы.       Лили взвизгнула, её тело задрожало, и она хихикнула, её голос срывался от кайфа: — Ой, Гарри… ну, типа, сосёт Лили титьку, да-а-а! — пропела она, её глаза закатились. — Лили… о-о-о, вся шлюшка молочная, хихи-и-и!       Он сосал сильнее, его рот работал над её соском, втягивая молоко жадными глотками, его язык шлёпал по её коже, а другая рука сжала её левую сиську, теребя второй сосок, пока молоко не брызнуло и оттуда, стекая по её топику, капая на её живот. Лили визжала, её пизда тёрлась о его джинсы, оставляя влажный след, и она хихикала, её слюна текла по подбородку, смешиваясь с молоком. — Гарри… ну, типа, пьёт Лили молочко, да-а-а! — кричала она, её голос дрожал. — Лили… о-о-о, шалавка вся течёт, хихи-и-и!       Гарри стонал, его рот перешёл к левому соску, втягивая его с новой жадностью, молоко брызгало ему в горло, сладкое и тёплое, и он кусал её, оставляя красные следы на её сияющей коже. Его руки сжали её задницу, пальцы впились в её мягкие ягодицы через шортики, и он рычал, его голос был хриплым: — Моя шлюха, — прохрипел он, молоко стекало по его губам. — Твои сиськи теперь мои, мамочка.       Тем временем Джеймс опустился на колени рядом с Руби, его длинные волосы шуршали по ковру, и он начал ухаживать за ней, его движения были плавными, как у горничной. Он взял погремушку, потряс её перед малышкой, и пропел, его высокий голос дрожал от покорности: — Ох, Руби… э-э… такая сладенькая, да? — хихикнул он, его глаза сияли. — Я… ну, поиграю с тобой, хихи! Всё будет… ох, миленько, да?       Руби хихикнула, её маленькие ручки потянулись к погремушке, и Джеймс подал ей блестяшку из коробочки, его длинные ногти блестели голубым лаком, пока он аккуратно вытирал слюну с её подбородка салфеткой с сердечками. Он бросал робкие взгляды на Гарри и Лили, его лицо покраснело, и он пропел: — Ох, Гарри… э-э… с Лил так миленько, да? — сказал он, его голос дрожал. — Я… ну, позабочусь о Руби, хихи!       Лили визжала, её тело дрожало на коленях Гарри, и она хихикала, её молоко текло по его груди, смешиваясь с её слюной. — Гарри… ну, типа, сосёт Лили титьки, да-а-а! — пропела она, её голос срывался. — Лили… о-о-о, шлюшка вся мокрая, хихи-и-и! Джейми… ну, типа, с Руби, да?       Гарри стонал, его рот работал над её сиськами, молоко заливало его горло, и он кусал её соски, оставляя их красными и влажными, пока она кричала от кайфа. Джеймс ухаживал за Руби, его мантия шуршала, он напевал что-то мелодичное, его покорность дополняла их развратный танец.       Лили визжала, её тело извивалось на коленях Гарри, её пизда тёрлась о его джинсы, оставляя влажный след, и она хихикала, её голос срывался от кайфа: — Гарри… ну, типа, сосёт Лили титьки, да-а-а! — пропела она, её глаза закатились, слюна текла по подбородку. — Лили… о-о-о, шлюшка вся мокрая, хихи-и-и!       Гарри стонал, его рот втягивал её сосок, молоко брызгало ему в горло, сладкое и тёплое, стекая по его подбородку, капая на её шортики с прорезью. Он кусал её, его зубы оставляли красные следы, и он рычал, его голос был хриплым от похоти: — Моя шлюха, — прохрипел он, его руки сжали её задницу, пальцы впились в её мягкие ягодицы. — Ты и твоё молоко — всё моё, мамочка.       Он отпустил её сосок с влажным чмоканьем, молоко стекало по его губам, и он наклонился, впившись в её рот, его язык трахал её, заглушая её хихиканье, пока слюна и молоко смешивались, стекая по их лицам. Лили визжала в его губы, её тело дрожало, её пизда текла, пропитывая его джинсы, и она кончила, её соки брызнули, заливая его колени, её крики растворились в его рту. Она обмякла на нём, её грудь тяжело дышала, соски тёрлись о его кожу, и она хихикнула слабо, её голос дрожал: — Гарри… ну, типа, делает Лили шалавкой, да-а-а? — пропела она, её глаза сияли пустотой. — Лили… о-о-о, вся его, хихи-и-и!       Джеймс смотрел на них с ковра, его длинные ногти блестели голубым лаком, пока он ухаживал за Руби, поднося ей погремушку и вытирая слюну с её подбородка салфеткой с сердечками. Он хихикнул, его высокий голос дрожал от робости: — Ох, Гарри… э-э… с Лил так сладенько, да? — пропел он, его глаза сияли. — Я… ну, позабочусь о Руби, хихи! Она… ох, такая миленькая, да?       Руби хихикнула, её маленькие ручки тянулись к блестяшке, и она ткнула Джеймса пальцем, оставив липкий след на его мантии. Он хихикнул ещё громче, его мантия шуршала, пока он поправлял её кудряшки, его покорность была абсолютной, как у феи, живущей ради их счастья. Гарри отстранился от Лили, его губы блестели от молока и слюны, и он посмотрел на Джеймса, его ухмылка стала острее: — Пап, ты хорошая фея, — сказал он, его голос был низким, с насмешкой. — Ухаживай за Руби, пока я с мамочкой. И принеси мне чай, раз уж ты тут.       Джеймс хихикнул, его лицо покраснело, и он кивнул, вставая с колен, его туфли с бантиками стучали по полу. — Ох, я… э-э… принесу чай, да? — пропел он, его голос дрожал. — Всё будет… ну, миленько, хихи! Руби… ох, такая сладенькая, да?       Он шагнул к столику, его мантия шуршала, и начал разливать чай, его руки дрожали, пока он старался не пролить ни капли. Лили лежала на коленях Гарри, её тело всё ещё дрожало от оргазма, её грудь блестела от молока, а пизда оставила мокрое пятно на его джинсах. Она хихикнула слабо, её голос был тихим, но звонким: — Гарри… ну, типа, лучший, да? — пропела она, ткнув его носом. — Лили… о-о-о, шлюшка его навсегда, хихи!       Гарри ухмыльнулся, его рука скользнула к её груди, сжимая её, выдавливая ещё каплю молока, и он посмотрел на неё, на Руби, на Джеймса, его голос стал глубже: — Мой мир, — сказал он, его глаза сияли. — Моя шлюха, моя дочь, мой слуга. Всё, как я хотел.       Джеймс поднёс ему чашку, его длинные ногти блестели, и он хихикнул, его покорность была полной: — Ох, вот… э-э… чай, да? — пропел он, его голос дрожал. — Я… ну, рад за вас, хихи! Всё… ох, миленько, да?       Гарри взял чашку, отпил, его ухмылка не исчезла, и он посмотрел на свою семью — Лили, лежащую на нём, её тело отдано ему целиком, Руби, ползающую по ковру, её хихиканье эхом матери, и Джеймса, стоящего с подносом, его слабость и мягкость завершали этот сладкий, развратный круг. Гостиная сияла — молоко, слюна, её хихиканье, его власть, — и их история застыла в этой вечности, где Гарри был королём, Лили — его шлюхой, Джеймс — его феей, а Руби — новым ростком их мира.       За окнами Годрикова Впадина сияла розовым светом, их дом был маяком их фантазии, и время остановилось, оставив их в этом сладком, унизительном раю. Гарри допил чай, его рука сжала Лили, и он закрыл глаза, зная, что его магия сделала их вечными — такими, какими он их создал, такими, какими они будут всегда.