Ворон с алыми глазами

Небольшую, но достаточно просторную комнату, не утяжеленную излишними изысками, мягко заливает полупрозрачный, холодный свет луны. Вэй Усянь осторожно ступает на пол, морщась, когда доски отзывчиво скрипят на каждый его шаг. Он подходит к детской колыбели и наклоняется над ней, отодвигая в сторону темную газовую ткань, закрывающую лицо ребенка. Младенец морщится во сне, дуя пухлые губки, и ерзает на месте, дергая маленькими ручками. Вэй Усянь щурится, внимательно рассматривая ребенка, и тихо шепчет:  — Привет, пташка. Ребенок открывает свои большие глаза — Вэй Усянь готов поклясться, он видит там прожилки фиолетовой молнии, что обычно зло щерится и рвется дикой змеей с рук Юй Цзыюань — смотрит на Вэй Усяня внимательно-внимательно, словно раздумывает о чем-то своем, детском, а после вдруг приоткрывает губы и кривит их, жмурясь. Из маленького ротика вырывается хныканье, которое грозится — ну, если Цзян Чен, конечно, характером в мамочку пошел, что, в принципе, достаточно вероятно — превратиться в очень громкий плач. Вэй Усянь чертыхается, наклоняясь над колыбелью еще сильнее, и протягивает ладонь к ребенку, осторожно касаясь ею краешка одеяла. Цзян Чен тут же замолкает и удивлено угукает, обхватывая маленькими цепкими пальчиками чужие, длинные и тонкие. Вэй Усянь облегченно выдыхает, позволяя себе смешок.  — Не будешь шуметь, сяогуй? — он журит его ласково, пока ребенок радостно хихикает, играясь с его ладонью. Вэй Усянь подпирает щеку рукой, устраивая локоть на краю колыбели, и призывает темную энергию, осторожно направляя ее к ребенку, готовясь убрать ее сразу же, если Цзян Чен испугается. Тот, однако, наоборот, радостно лепечет и отпускает ладонь, протягивая свои ручки к алым завихрам, крепко обхватывая их.  — Баааа, — тянет ребенок, отбрыкивая тонкое одеяло ножками. Вэй Усянь тихо смеется, продолжая резвиться с ребенком и ворковать над ним. Так они и проводят время до тех пор, пока по коридору не раздаются громкие, четкие, спешные шаги. Вэй Усянь хмурится, отрываясь от ребенка и заставляет темную магию отступить.  — Прости, пташка, — шепчет он, выпрямляясь. — Но, кажется, я вынужден оставить тебя. Не скучай. Он дарит младенцу мягкую улыбку, когда тот, лишенный понравившейся игрушки, начинает хныкать. — Я обязательно вернусь. Стоит ему спрыгнуть с подоконника и скрыться в темноте полуночи, как дверь распахивается, и Юй Цзыюань врывается в комнату, подлетая к колыбели. Цзян Чен, сначала растерянный после того, как его оставил Вэй Усянь, который завладел всем его детским вниманием, а теперь еще и встревоженный резкостью матери, что-то лепечет и заливается громким плачем. Вэй Усянь тяжело вздыхает, подавляя в себе порыв забрать ребенка, чтобы укачать его на руках.  — Ну тише, маленький, тише, — шепчет Цзыюань, беря сына на руки.  Она оборачивается, кидая пронзительный взгляд в распахнутое окно, и щурит свои серые глаза. Вэй Усянь позволяет себе злорадный смешок, замечая, как нервничает женщина… … и тихо матерится, когда Цзыюань отворачивается и выходит с плачущим Цзян Ченом на руках.  — Мой сын будет спать теперь только со мной в одной комнате, — доносится до его слуха распоряжение слугам. Вэй Усянь тяжело вздыхает и опирается о ствол дерева, на котором он примостился.  — Да уж, милый сяогуй, встретимся мы не скоро. Он тоскливо смотрит на соседнее окно, в котором Цзыюань гасит горящую свечу, устраиваясь на кровати вместе с сыном.

***

Теплое солнце игриво ласкает лучами небольшую поляну, на которой располагается Юй Цзыюань со своими верными слугами и сыном. Цзян Чен весело лепечет, цепляясь за юбку матери, и с громким заливистым смехом делает пару шагов. — Цзиньчжу, Иньчжу, он идет, — Цзыюань немного поджимает губы, стараясь сдержать широкую улыбку. Она вытягивает руки, протягивая их сыну, позволяя ему цепляться за себя с большим удобством. Тот радостно принимает помощь и направляется к двум девушкам, сидящим чуть поодаль, что с теплотой в глазах наблюдали за ним. И Иньчжу, и Цзиньчжу наконец-то за долгое время сбросили маски преданных слуг и охранниц своей госпожи, позволяя себе надеть платья, распустить тугие пучки волос и наконец-то просто… побыть женщинами, а не сильными и уверенными воинами. — Он так похож на вас, госпожа, — шепчет Иньчжу, когда Цзян Чен устраивается на ее коленях, принимаясь играться с тяжелой косой — Мы будем защищать его так же, как защищали вас, — обещает Цзиньчжу, протягивая Цзян Чену руку, увешанную парочкой простеньких, но элегантных браслетов. — Никогда его не оставим. Цзыюань прикрывает глаза и кивает, стараясь подавить гложущее душу беспокойство. Она оглядывает поляну, привычно проверяя ее на наличие опасностей, угрожающих сыну. Взгляд цепляется за ворону, сидящую на дереве, будто внимательно наблюдающую за ними. Она без малейшего угрызения совести нашаривает в земле увесистый камень и, прицелившись, запускает его в птицу. Камень находит свою цель и ворона с громким возмущенным карканьем улетает с ветки дерева. Цзян Чен смеется, раскачиваясь на коленях Иньчжу. Цзыюань наконец-то немного расслабляется — мнимая опасность исчезла, сын улыбается. Пока что все хорошо настолько, насколько вообще может быть.

***

Цзыюань прикрывает глаза, раздраженно выдыхая. Этот ребенок истреплет ей все нервы, честное слово. С тех пор, как Цзян Чен научился ходить, бегать и слишком много думать, покоя не было никому из слуг, никому из владельцев постоялого двора, и уж точно самой Цзыюань.  — Цзян Чен, маленький черт! — кричит она, быстрыми шагами выходя во внутренний двор. — Живо иди сюда. Цзян Чен заливисто хохочет, мотает головой и ловко уворачивается от рук матери, сверкая украденным у нее же Цзыдянем. Хлыст в руках сына госпожи достаточно послушный, изредка сверкает молнией, но осторожно, стараясь не обжечь нежную кожу детских рук, которую пока не успели покрыть грубые мозоли от меча или лука. Юй Цзыюань ругается себе под нос, мысленно сетуя на то, что рядом нет Фэнмяня — он, дипломат чертов, почти никогда не повышал голос, но договориться всегда умел, еще, правда, делал очень часто по-своему, зато улыбался мило и открыто — снова зовет сына. Цзян Чен показывает ей язык и корчит рожицу, убегая обратно в дом.  — Весь в отца, несносный ребенок! — ворчит Цзыюань, не зная, кого еще обвинить в взрывном, непоседливом характере сына.  Она кидается следом и облегченно выдыхает, когда замечает Цзиньчжу, удерживающую брыкающегося и пронзительно вопящего от такого наглого предательства Цзян Чена.  — Напротив, госпожа, он — буквально ваша копия, — смеется служанка, передавая маленького непоседу в руки матери.  — Вот еще, совсем на меня непохож. Я в детстве была куда послушнее. Она ловко отбирает у Цзян Чена перстень и, присев перед ним на корточки, поправляет всклокоченные одежды и растрепанную прическу.  — А-Чен, я сколько раз говорила тебе, что с Цзыдянем играть нельзя. Тот только фырчит и закатывает глаза, складывая руки на груди, Цзиньчжу позади хмыкает в кулак — уж больно его поза напоминает позу ее госпожи, когда та что-то требовала от своего супруга.  — А я хочу, и все, — упрямо напирает мальчишка. Цзыюань мысленно считает до трех, успокаиваясь, и предлагает сыну компромисс:    — Давай я буду потихоньку учить тебя осторожно использовать его, хорошо? Ты сможешь брать его, но под моим присмотром. Цзян Чен оживляется и щурит свои невозможные глаза, тут же цепляясь за появившуюся возможность.  — И из лука научишь стрелять! Цзыюань морщится, пока Цзиньчжу давится смешками.  — Не наглей. Но ладно, научу, если пообещаешь слушаться и не целиться в людей.

***

Холодная пещера полна спертым, влажным воздухом. Неприятный, тошнотворный запах кружит голову заставляет противный комок встать поперек горла. Цзян Чен кривит губы и несколько раз медленно сглатывает, уговаривая себя не плакать. Его мутит и ему кружит голову, его нога прорезана вдоль всей голени острием грязного, старого меча, что он успел выхватить у одного из лежащих в упругих, разросшихся корнях деревьев трупов.  Он прикрывает глаза, роняя голову на камень. Внутри все сжимается от тревоги за товарищей — он просто надеется, что они успели скрыться от того лютого мертвеца — и от разочарования в себе. Сколько раз матушка говорила ему быть осторожнее, осмотрительнее, но он только отмахивался от нее и заверял, что с ним ничего не случится.  Ага, не случится.  Как оказалось, попасть в почти смертельную передрягу — вообще плевое дело, поэтому он сейчас лежит на земле в холодном, темном, непонятном месте без своего меча и вывихнутой, если не сломанной — Цзян Чен просто предпочитает об этом не думать — лодыжкой, с огромной и до сих пор истекающей кровью раной на ноге, без воды, еды и без возможности позвать на помощь. А ведь сегодняшний день начинался так хорошо, они с друзьями весело проводили время, игрались, надеялись, что к вечеру вернутся назад в деревню. Кто же знал, что в лесной глуши они набредут на это проклятое местечко. Цзян Чен морщит нос, старательно игнорируя то, как щиплет глаза от подступающих слез. Голову сдавливает обручем тупой боли и, если честно, все, что ему хочется — просто отключится от происходящего. Он старается расслабиться, чтобы облегчить раны, хотя он не уверен, что это поможет ему, что ему в принципе сейчас хоть что-нибудь поможет. Цзян Чен мысленно прощается с матушкой и с друзьями, в глазах начинает мутнеть и он почти сдается в руки небытия, как чужой звонкий голос заставляет его встрепенуться. Кто-то легко спрыгивает на землю рядом с ним и осторожно касается его руки. Пещеру озаряет тусклый свет исходящий от пламени, удобно устроившегося на ладони незнакомца.  — Пташка? — тихо спрашивает человек, почему-то кажущийся странно знакомым, словно Цзян Чен его уже встречал когда-то? Цзян Чен что-то неразборчиво мычит в ответ и цепляется за рукав черных одежд, отчаянно всхлипывая.  — Заберите меня отсюда, — лепечет он, чувствуя, как тело бросает в холод.  Человек чертыхается, присаживается рядом с ним на колени и задирает до бедра его разорванную штанину, внимательно оглядывая рану.  — Умеешь ты конечно вляпаться, пташка. Цзян Чен мычит в ответ. Холод чужих пальцев ощущается приятно, успокаивающе, по крайней мере, он отвлекает от сильного жжения. Пограничное состояния между реальностью и забвением снова возвращается и Цзян Чен опять с легкостью готов сдаться, однако незнакомец трясет его за плечи, заставляя открыть глаза и посмотреть на него.  — Нет, нет, не отключайся, — бормочет он, пока сам Цзян Чен осоловело моргает, окидывая своего спасителя затуманенным взглядом. — Ну же, пташка, давай, говори со мной.   — Вообще-то, это моя первая передряга за тринадцать лет жизни, — ворчит Цзян Чен. Голос его скрипучий и хриплый до ужаса, а горло как будто продрали нождачкой. Он медленно сглатывает и добавляет:   — И я умею управлять мечом.  Незнакомец выдыхает и, покачав головой, резко отрывает часть от своего рукава, принимаясь вытирать кровь и перевязывать рану.  — Вы порвали свои одежды… не нужно было.  — А чем прикажешь тебя перевязывать? Твои одежды все в грязи, так можно занести еще большее заражение, чем ты уже наверняка занес. Цзян Чен морщит нос, но больше ничего не говорит по этому поводу.  — Мои друзья… Они в порядке? — тихо интересуется он, смотря вверх на холодные камни, поросшие мхом и какими-то ползучими растениями.  — Да, с ними все хорошо. Незнакомец поднимает его и осторожно перекладывает себе на колени. И Цзян Чен даже не успевает удивиться силе чужих рук, как тот хватает его за подбородок и медленно, разборчиво говорит:  — Можешь кричать и сжимать мои плечи, но не дергайся и не брыкайся, хорошо?  Цзян Чен глупо моргает, как завороженный, смотря в чужие алые глаза. Незнакомец раздраженно цокает и снова дергает его.  — Ты меня понял?  — Да. Цзян Чен несмело ерзает на бедрах и сжимает широкие плечи, хватаясь за них ладонями. Не зря, как оказывается — через мгновение холодные руки обхватывают его лодыжку и резко вправляют вывихнутый сустав.  С губ Цзян Чена срывается громкий крик и горячие слезы сами начинают катиться с его глаз по раскрасневшимся как в лихорадке щекам. Незнакомец обхватывает его тело своими сильными руками и аккуратно укачивает, собирая слезы с щек губами.  — Не плачь, пташка, все уже позади, — шепчет он, гладя дрожащие лопатки. — Давай, тише, тише. Я выведу нас отсюда.  Дав Цзян Чену еще пару минут прийти в себя и успокоиться, мужчина удобнее перехватывает его и поднимается на ноги, крепко удерживая безвольную тушку. Цзян Чен устало выдыхает и устраивает голову на чужом плече.  — Спасибо… — шепчет он, запинаясь, не зная как обратиться к мужчине, а после, заметив красную ленту в темных волосах, добавляет. — …гэгэ с алой лентой.  Вэй Усянь тихо хмыкает, губами касаясь взмокшего лба, когда Цзян Чен засыпает на его руках.  — Отдыхай, гэгэ с алой лентой о тебе позаботится. Когда Цзян Чен приходит в себя, он понимает, что они уже совсем близко с деревенькой, в которой он жил последние пару лет, а еще, что он до сих пор сидит на руках… гэгэ с алой лентой.  — Проснулся? — спрашивает тот, тепло улыбаясь. Цзян Чен чувствует, как щеки покалывает румянцем. Он кивает и поднимает взгляд на своего спасителя. И замирает, слова застревают у него поперек горла. Гэгэ с алой лентой… очень красивый. Цзян Чен видел много красивых людей, но теперь он сомневается, что видел кого-то красивее.  Мужчина улыбается ему и, словно дразнясь, сверкает алыми прожилками в радужке карих глаз. Вэй Усянь осторожно ставит Цзян Чена на ноги и стягивает с хвоста алую ленту, быстрым движением повязывая ее на тонкое запястье. И только сейчас Цзян Чен понимает, что они стоят перед его домом.  — Иди к матери, — мягко говорит мужчина, подталкивая его в спину. — Она, вероятно, уже заждалась.  Цзян Чен кивает, спешно благодарит своего спасителя и убегает в дом, даже не замечая, что потревоженная нога уже больше не болит, а рана не кровоточит. Он быстро выходит во внутренний дворик, натыкаясь на нервно расхаживающую из стороны в сторону мать.   — Матушка!  Цзян Чен кидается к ней и обнимает. Та вздрагивает и фырчит, понимая, что сын наконец-то вернулся, и с чувством хватает его за ухо.   — Где ты был, паршивец! — шипит она.  Цзян Чен морщится.   — Неважно, — спешит успокоить её он. — Сейчас все хорошо, — Цзян Чен вытягивает руку вперед, демонстрируя подарок незнакомца. — Мне помог гэгэ с алой лентой.  Юй Цзыюань замирает.   — Кто? — осторожно переспрашивает она, пока сердце в груди сбивается с размеренного темпа, переходя на заполошный.   Только не это, только не он, пожалуйста, небожители, только не…  — Гэгэ с алой лентой.  Цзыюань смотрит на знакомую до ужаса ленту с вышитым черным вороном на одном конце.   — Иди в комнату, А-Чен, — холодно чеканит она. — Мне надо поговорить с Иньчжу и Цзиньчжу. Мы с тобой все обсудим вечером.  На следующее утро они покидают деревеньку.