Между мирами

Эмилия Шум аэропорта Нарита давит, как набат — голоса, объявления, шум чемоданов сливаются в единый хаос, от которого слегка кружится голова. Голоса на японском смешиваются с гулом чемоданных колёсиков, где-то вдалеке объявляют рейс на английском — резком, с металлическим оттенком. Я цепляюсь за рюкзак, как за спасательный круг, пальцы ноют от напряжения, но я не ослабляю хватку. Кажется, если разожму их — потеряюсь в этом водовороте людей и звуков. Мои длинные каштановые волосы, слегка растрёпанные после перелёта, падают на плечи, цепляясь за воротник чёрной толстовки, а серые глаза щурятся от яркого света, льющегося из огромных окон. Я небольшого роста, миниатюрная, почти теряюсь в толпе, но пухлые губы и маленький нос, как у куклы, всегда выделяли меня — так говорила мама, глядя на меня с улыбкой, когда я была ребёнком. Запах лапши соба из ближайшего киоска витает в воздухе, мешаясь с чем-то сладким — то ли булочки, то ли парфюм проходящей мимо женщины в кимоно. Токио. Я здесь. Мечта, которая казалась невозможной ещё месяц назад, теперь бьёт мне в лицо, как этот горячий, влажный воздух. — Эми, шевелись, или я утащу твой чемодан в duty-free и куплю тебе саке! — Соня тянет мой багаж вперёд, её рыжие волосы подпрыгивают, как пружины. Она вся — воплощение энергии: громкий смех, яркая футболка с надписью «Tokyo or bust», рюкзак, увешанный значками. Она тащит меня за собой, как спасательный круг, и я не сопротивляюсь. Максим идёт рядом, щёлкает камерой на телефоне, ловит кадры: толпа в масках, неоновые вывески, ребёнок с воздушным шаром в виде панды. Его очки сползли на кончик носа, и он бурчит под нос: — Туристы хуже муравьёв, везде лезут. Я молчу. Мой голос будто застрял где-то в горле, вместе с комом, который не уходит уже год. Москва осталась позади. Серая, холодная, пропитанная сыростью и одиночеством. Я не скучаю. Соня и Макс вытащили меня сюда, как кота из-под дивана, где он прячется от грозы. Они говорили, что это будет приключение. Я не была уверена, что готова. «Токио зовёт», — сказала Соня, размахивая билетами, и я сдалась. Потому что если не сейчас, то никогда. Мимо проходит семья: отец с двумя чемоданами, мать с ребёнком на руках, девочка в розовой куртке тянет плюшевого кролика. Я отворачиваюсь. Слишком много жизни вокруг, а во мне — пустота. Мою голову снова и снова атаковали воспоминания. Россия. Пять лет назад мне было 20, и я сидела в своей маленькой комнате в Москве, заваленной тетрадями и черновиками. Первая книга, «Осколки вчера», только что ушла в печать — история о разбитом сердце, которую я писала ночами, пока за окном завывал ветер. Она взорвала чарты, миллионы читателей нашли в ней себя, письма приходили пачками: «Ты наша душа». Издательства звонили, интервью шли одно за другим. Я стала их звездой, их голосом — девочка из панельной многоэтажки, которая выплеснула свою боль на бумагу. От Англии, где я родилась, остались только туманные тени. Родители развелись, когда мне было три, и мать увезла меня в Москву. Отец растворился в прошлом — я не помню ни его лица, ни запаха его одеколона, только смутное тепло, которое, может, и придумала. Москва стала моим всем: её серые улицы, её холод, её шум. А потом — Том. Высокий, с голубыми глазами и улыбкой, от которой я таяла. Три года обещаний, планов, «ты и я навсегда». Пока я не открыла дверь нашей квартиры и не увидела его с Кейт. Моя подруга, длинные волосы, яркая помада, её смех — острый, как нож. Они лежали на нашем диване, её рука на его груди, его губы на её шее. Я кричала, он смотрел холодно: «Ты слишком скучная, Эми». Через три дня их пост в Instagram: фейковые скриншоты моих сообщений — «Вернись, я умру без тебя», — которых я не писала. Подпись: «Она сама виновата». Комментарии: «Жалкая», «Позор писательнице». Фанаты разделились: кто-то жалел, кто-то кидал камни. Я удалила все аккаунты, заперлась в квартире. Антидепрессанты, доставка еды, тишина. Только Соня и Макс остались — стучали в дверь, пока я не открыла. Год. Целый год я умирала, но книги спасали. Три новых романа — тёмные, как моя душа, — вышли без промо. Фанаты всё равно нашли их, писали: «Ты лучшая». Но я не могла выйти. Пока Соня не сказала: «Ты любила Японию, поехали». — Эмилия? — Соня коснулась моей руки, и я вздрогнула. — Ты опять там, в прошлом? — Нет. Я… здесь. Просто вспомнила, как всё изменилось. Такси везёт нас через Токио: неоновые вывески мигают, как пульс города, дождь оставляет разводы на стёклах. Мы выходим у храма Сэнсо-дзи. Красные ворота Тории возвышаются над толпой, запах благовоний смешивается с дымом от жаровен, звон колоколов дрожит в воздухе. Туристы снуют с камерами, школьники в форме смеются, продавцы кричат: «Омикудзи, пятьсот иен!» Соня бежит к лотку с амулетами, её голос перекрывает шум: — Эми, бери на любовь! Мне нужен японский принц! Она хватает деревянный талисман с красной лентой, машет им перед моим лицом. Я улыбаюсь — слабо, но это что-то. Максим стоит рядом, руки в карманах, смотрит на толпу: — Туристы везде одинаковы. Фоткают, жрут, уходят. Я иду к фонарям. Их красный свет мягкий, тёплый, но он не греет меня внутри. Люди бросают монеты в ящик, хлопают в ладоши, молятся. Я стою, смотрю на дым от палочек, поднимающийся к небу. Внутри — дыра, как будто кто-то вынул мою душу и забыл вернуть. В голове крутятся мысли: «Я хотела приехать в Японию ради вдохновения. Фонари, сакура, истории. Но я мёртвая внутри. Том забрал всё — мою веру, мой голос. Что я здесь делаю?» Соня тянет меня за рукав: — Хватит киснуть, идём есть рамен! Я киваю, но ноги тяжёлые, как бетон. Вечером мы решили выйти прогуляться и выпить. Бар в Синдзюку — тесный, шумный, с низким потолком и запахом саке, смешанным с жареным мясом. Деревянные столы липкие от пролитого пива, лампы в бумажных абажурах качаются над головой. Соня сидит напротив, пьёт саке из маленькой чашки, её щёки уже розовые: — Это лучше водки, Эми, попробуй! Максим рядом, вертит палочки в руках, ухмыляется: — Знаете, что самое крутое в поездках? — Макс поставил локти на стол и взглянул на нас с лёгкой улыбкой. — Тут ты можешь попробовать стать другим человеком. Никто не знает тебя, нет прошлого, нет предвзятости. Просто берёшь и живёшь, как хочешь. — Интересная мысль, — София наклонила голову. — Типа сбросить старую кожу и примерить новую? — Именно! — кивнул он. — Кто сказал, что ты должна быть такой, какой тебя знают дома? Здесь можно просто наслаждаться моментом, быть собой. Или кем-то, кем ты всегда хотела стать. Я задумалась, крутя стакан с напитком. Может, он и прав. Может, это мой шанс не просто путешествовать, а по-настоящему почувствовать свободу. Я тоже слегка опьянела и мой взгляд медленно скользил по гостям. Шум вокруг — как белый шум в голове, заглушает мысли. И тут я вижу их. В углу, за столиком, четверо парней в капюшонах. Один высокий, с тёмными глазами, которые ловят свет лампы, — его взгляд острый, но мягкий, как луч в сумерках. Рядом — парень с энергией щенка, машет руками, смеётся, будто весь мир принадлежит ему. Третий — с дерзкой улыбкой, подпирает подбородок рукой, словно играет в игру, где он всегда выигрывает. Четвёртый — спокойный, как скала, пьёт что-то из чашки, его присутствие твёрдое, но не давит. Они притягивают меня, как магнит. Мой взгляд цепляется за них, и я не могу отвести глаз. Тот, что с тёмными глазами, смотрит в мою сторону — на секунду, коротко, но этого хватает, чтобы сердце стукнуло сильнее. Соня замечает: — Что там, Эми? Красавчик? — Нет, просто… люди, — бормочу я, но голос дрожит. Максим хмыкает: — Подозрительные типы, прячутся. Я не слушаю. Они — как мелодия, которую я слышу впервые, но уже знаю наизусть. В их смехе, в их взглядах — что-то живое, чего мне не хватало так долго. «Я год жила в тени, боялась каждого шороха, каждого чужого слова. Но они — как свет, пробивающийся сквозь трещины в моей броне. Сердце стучит, пальцы дрожат — я не смелая, но если я не сделаю шаг, этот свет погаснет, и я останусь в темноте навсегда. Может они — мой шанс почувствовать, что я ещё жива». Прежде чем Соня или Макс успевают что-то возразить, я встаю. — Ты издеваешься? — Максим округляет глаза. — Эми, ты куда? — Просто поговорю. — Просто? В чужом баре, в другой стране, с четырьмя парнями? Отличная идея! Ноги дрожат, но я иду к их столику. Чем ближе подхожу, тем сильнее бьётся сердце — так громко, что кажется, они услышат. Дрожащими руками сжимаю телефон, мысленно прокручиваю слова, которые хочу сказать. — Извините, можно вас на минутку? — мой голос звучит тише, чем хотелось, почти теряется в шуме бара. Четыре пары глаз поворачиваются ко мне. Тот, что сидит ближе, — высокий, с тёмными глазами — слегка улыбается и кивает: — Конечно. Я никогда не думала, что увижу такого красавца в реальной жизни. Его лицо — как из сна: мягкие черты, но острый взгляд, от которого невозможно оторваться. Я смотрю на него. Долго. Слишком долго. Его тёмные глаза — как омут, и мне кажется, что если не отведу взгляд, утону. Тёплая волна жара подкатывает к щекам, и я судорожно мотаю головой, словно это поможет прийти в себя. Надо же, я только что подошла к незнакомцам в чужой стране и теперь стою перед ними, потеряв дар речи. Один из них — с мягкими чертами и лёгкой улыбкой — тихо смеётся и говорит что-то на корейском. Они переглядываются, смеются в ответ, но в их глазах нет насмешки. По крайней мере, я на это надеюсь. Парень с пирсингом в губе и дерзким взглядом смотрит на меня с интересом, чуть наклонив голову. Я достаю телефон, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Простите, я так волнуюсь, что все слова вылетели из головы, — бормочу я, судорожно набирая текст в переводчике. Наконец дописываю и протягиваю телефон тому, что с тёмными глазами. Он читает внимательно, уголки его губ приподнимаются. Передаёт дальше. Они читают по двое, кивают друг другу с улыбками. Я стою, пытаясь не провалиться сквозь землю, пока телефон не возвращается ко мне. Парень смотрит на меня, чуть запинаясь, но старательно говорит на английском: — Твои друзья… не будут против? Я оборачиваюсь к столику — Соня и Макс пьют, кажется, уже не ждут меня обратно. Качаю головой: — Нет, они не против. Они… будут рады, если я найду новых друзей. Я не говорю вслух, что впервые за год выбралась куда-то дальше своей квартиры. Что впервые заговорила с кем-то, кроме Сони и Макса. Что этот момент кажется мне почти сюрреалистичным, как кадр из чужой жизни. — Тогда садись, — говорит он, голос мягкий, но уверенный. Я тянусь за стулом, но не успеваю. Он хватает меня за руку и тянет на диван, усаживая рядом с собой. Его прикосновение короткое, но тёплое, и этого хватает, чтобы мои щёки снова вспыхнули. Теперь наши ноги соприкасаются под столом, и я стараюсь не замечать, как это отдаётся током в груди. — Как тебя зовут? — спрашивает он, глядя прямо на меня. Я моргаю, осознавая, что сижу среди четверых парней, все они выше меня на голову, и что я всё ещё пытаюсь понять, куда меня занесло. — Эмилия, — отвечаю тихо. — Но можете звать меня Эми, если так проще. — Мин Гю, — представляется он. Имя звучит непривычно, но будто уже знакомо. Сердце делает странный скачок. Я только прилетела в Японию, а судьба уже готовит мне что-то особенное. Я ещё не знаю что, но это ощущение пульсирует в воздухе — как удар током, предвещающий бурю: — А это Сун Ён. — продолжает он. Парень с мягкими чертами и живой улыбкой кивает мне, приветливо. — Чон Гук, — говорит тот, с пирсингом, ухмыляясь так, что я невольно улыбаюсь в ответ. — Сын Чхоль, — коротко произносит последний, серьёзный, но с мягким взглядом. — Очень приятно, — говорю я, по очереди встречаясь с их глазами. Мин Гю смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, и я чувствую, как сердце стучит где-то в горле. Соня и Макс смотрят издалека, открыв рты. А я думаю: «Что я делаю? И почему мне не страшно?»