Между мирами

Эмилия Я опускаюсь на диван рядом с ним — Мин Гю, как он себя назвал. Его тепло пронзает меня даже сквозь толстовку, будто под тканью вдруг вспыхнул огонь. Я замираю, ловя себя на мысли, что ещё немного — и мне придётся сделать глубокий вдох, чтобы не выдать дрожь. Бар гудит, как живое существо: звон стаканов разрезает воздух короткими вспышками, за соседним столиком кто-то громко смеётся, и этот смех прокатывается по помещению, как волна. В воздухе смешиваются запахи — солоноватый аромат саке, лёгкая горечь поджаренных орехов и что-то сладкое, липкое, как карамель на пальцах. Но весь этот хаос звучит приглушённо, как будто я слышу его из-под воды. Единственное, что отчётливо доносится до меня — это глухие удары моего сердца, которые будто задают ритм всему вечеру. Его нога чуть касается моей под столом, и я стараюсь дышать ровно, чтобы не выдать, как меня трясёт. Соня и Макс остались где-то там, за столиком вдалеке — пьют саке, болтают, не замечая, что я ушла в другой мир. А я здесь, среди четверых парней, чьи взгляды притягивают меня, как магнит, и я не знаю, как выбраться. Или не хочу. Мин Гю сидит ближе всех, и я то и дело краем глаза ловлю его профиль. Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, будто эхо чего-то давно забытого, — до сих пор звенит в моих ушах. Особенно то, как он сказал 'садись' — не приказ, но и не просьба. От него пахнет мятой, свежо и прохладно, и это странно успокаивает, несмотря на то, что внутри меня буря. Его тёмные глаза ловят свет лампы, и я не могу отвести взгляд, пока он не смотрит на меня в ответ. Тогда я быстро опускаю голову, пряча румянец. Рядом с ним — Сун Ён, вихрь из смеха и беспокойных жестов. Он хлопает в ладоши, подскакивает на месте, его руки мелькают в воздухе, будто он не может усидеть на месте. В его глазах играет искреннее, почти детское восхищение — такое, что мне хочется улыбнуться в ответ. — Скажи "arigatou"! — говорит он мне, растягивая слово с такой радостью, что я невольно улыбаюсь. — Это "спасибо" по-японски! Я пробую: — Ари... гато? Он хохочет, хлопая по столу: — Почти! Ещё раз! Чон Гук, тот, с пирсингом в губе, сидит напротив, откинувшись назад. Его ухмылка дерзкая, но глаза тёплые, и он подмигивает мне, будто мы уже старые друзья. — Неплохо для первого раза, — говорит он, и его голос ниже, чем я ожидала, с лёгкой насмешкой. Он кивает на Сун Ёна: — Не слушай его, он всех учит глупостям. Сун Ён возмущённо пихает его локтем: — Это ты глупости говоришь! Сын Чхоль — последний, самый молчаливый, — сидит справа, чуть поодаль. Он медленно потягивает чай, и его спокойствие разливается по столу, словно тёплый свет лампы. Его взгляд — не изучающий и не оценивающий, а просто наблюдающий, как у человека, который замечает всё, но говорит только когда действительно нужно. Четыре взгляда. Четыре разных мира, и я сижу посреди них, как птица, залетевшая в чужое гнездо. Бар шумит, но здесь, за их столиком, время будто замедляется. Я тереблю край толстовки, пытаясь найти слова, но они вязнут где-то в горле. Мин Гю поворачивается ко мне, и его голос, низкий, как тёплая нота контрабаса, разрывает тишину в моей голове: — Откуда ты? Я поднимаю глаза. В его взгляде что-то странное — не просто интерес, а будто он пытается прочитать меня между строк. В животе тут же что-то сжимается, но я не уверена, от волнения или страха. — Россия, — мой голос звучит тише, чем я рассчитывала, и вдруг мне кажется, что этого ответа недостаточно. Как будто за одним словом кроется целая история, и он это чувствует. Сун Ён оживляется: — О, водка, да? Я киваю, невольно улыбаясь: — Иногда. Чон Гук наклоняется чуть ближе, его ухмылка становится шире: — Ты смелая, малышка. Подойти к нам вот так — не каждый решится. Я краснею ещё сильнее, но в его словах нет насмешки, только лёгкий интерес, и это почему-то греет. Сын Чхоль молчит, но уголок его губ чуть приподнимается, как будто он одобряет. Мин Гю смотрит на меня внимательно, и я чувствую, как его взгляд проникает глубже, чем слова. — Ты правда так долго смотрела на нас? — его голос низкий, как прикосновение бархата, а в уголках губ тлеет улыбка. Я набираю в лёгкие побольше воздуха и стараюсь не выглядеть слишком смущённой. — Да... просто... вы все такие... — Привлекательные? — вставляет Чон Гук с ухмылкой, и я мгновенно краснею. — Нет! Я... — я задыхаюсь, пытаясь подобрать правильное слово, но Сон Ён опережает меня. — Живые! — радостно подхватывает он и хлопает в ладоши. — Конечно, живые! Это я создаю атмосферу! Чон Гук пихает его: — Да ты больше шумный, чем живой. Я улыбаюсь, и напряжение в груди чуть отпускает. Они болтают, подтрунивают друг над другом, и я сижу, слушаю, пытаясь понять, как оказалась здесь. Мин Гю рядом — слишком близко, его плечо почти касается моего, и я чувствую тепло его тела, его дыхание, когда он смеётся над очередной шуткой Сун Ёна. Это странно — сидеть среди незнакомцев и чувствовать себя... спокойно. Как будто я не одна в этом шумном баре, не одна в этом огромном городе, где всё чужое. Сун Ён вдруг хватает бутылку саке и наливает всем по чуть-чуть, даже мне: — Попробуй, Эми! Это не водка, но тоже весело! Я беру чашку, её тепло обжигает пальцы, и делаю маленький глоток. Саке горчит, но приятно, и я морщусь, чем вызываю смех Чон Гука: — Первое знакомство с Японией, да? — Да, — говорю я, и голос звучит чуть увереннее. — Я только сегодня прилетела. Мин Гю смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то — любопытство, может? — И сразу в бар? — спрашивает он, и уголок его губ приподнимается в лёгкой улыбке. — Это всё Соня, — киваю я на свой столик. — Она сказала, что нельзя сидеть в комнате. — Умная Соня, — говорит он, и его улыбка становится шире. Я улыбаюсь в ответ, и что-то тёплое разливается внутри — как будто этот бар, эти люди, этот момент начинают оживать для меня. Сун Ён снова что-то рассказывает, машет руками, Чон Гук подтрунивает, Сын Чхоль молча слушает, но я ловлю себя на том, что смотрю на Мин Гю. Его профиль — острый, но мягкий, волосы чуть растрепались под капюшоном, и я думаю, что он... красивый. Не просто внешне, а как-то глубже. Время течёт незаметно. Саке кончается, Сун Ён заказывает ещё, но Мин Гю достаёт телефон, наклоняет голову набок и смотрит на меня. Долго. — Дай номер, Эми. Это не просьба и не приказ, что-то среднее. В горле пересыхает, а сердце словно спотыкается. Я киваю, называю цифры, следя за его пальцами — как медленно он их вводит, словно не хочет торопиться. — Теперь мы точно друзья, да? — его губы трогает едва заметная улыбка, но в глазах вопрос глубже, чем в словах. — Да, — мой голос дрожит, но я знаю, что он это услышал. Чон Гук тоже протягивает телефон: — И мне давай, малышка. Я смеюсь, диктую ещё раз, и Сун Ён с Сын Чхолем присоединяются. Четыре номера в моём телефоне — четыре незнакомца, которые теперь не совсем незнакомцы. Бар начинает пустеть, и я понимаю, что пора идти. Встаю, ноги чуть дрожат — от саке или от всего этого, не знаю. — Спасибо, — говорю я, глядя на них. — Это... было здорово. Мин Гю смотрит на меня: — Увидимся ещё? — Надеюсь, — отвечаю я, и его взгляд провожает меня до самого столика. Соня и Макс уже ждут. Соня хлопает глазами: — Ты чокнутая! Кто они такие? Макс хмыкает: — Подозрительные типы. — Просто люди, — говорю я, садясь в такси. Машина трогается, Токио мелькает за окном — неоновые вывески мигают, как звёзды, дождь стучит по стёклам, оставляя разводы, похожие на слезы. Мы ехали уже около 15 минут. Соня откинулась на сиденье, Макс смотрел в телефон, а я достала свой — он завибрировал. Сообщение от Мин Гю: "Ты доехала?" Я пишу: "Ещё нет, но не стоит волноваться", пальцы дрожат, пока я нажимаю "отправить". Он отвечает почти сразу: "Хорошо, что ты в порядке". Я улыбаюсь, глядя на экран, и в груди что-то тёплое шевелится, как слабый огонёк, который вот-вот разгорится. Такси останавливается у нашего дома — Соня с Максом, как пара, сняли квартиру этажом выше, а я выбрала свою, маленькую, с белыми стенами и видом на огни города. Мы поднимаемся вместе, Соня сонно бормочет: — Расскажи про своих красавчиков. Макс держит её, чтобы она не свалилась: — Стой, пьяница, спать пора. Двери лифта за ними закрываются, а я вхожу в свою квартиру. Запах нового жилья — краска и дерево — смешивается с прохладой от открытого окна. Я сажусь на подоконник, свет фонарей пробивается через стекло, отбрасывая мягкие тени на пол. Телефон снова вибрирует, и я открываю его: "Ты любишь смотреть на город ночью?" — пишет Мин Гю. Я набираю: "Да, особенно когда всё светится". Он отвечает: "Токио ночью красивый, правда?" Я киваю, хотя он не видит, и пишу: "Очень. А ты часто тут бываешь?" Его сообщение приходит через минуту: "Иногда, когда есть время. Ты первый раз в Японии?" Я отвечаю: "Да, всегда мечтала". Он пишет: "Тогда тебе надо увидеть сакуру, она скоро зацветёт". Я улыбаюсь, пальцы чуть дрожат от усталости, но я не хочу останавливаться. "А ты любишь цветы?" — спрашиваю я. Он отвечает: "Да, особенно когда их много". Я пишу: "Тогда весна — твоё время". Он присылает: "Похоже, да. А твоё?" Я думаю, глядя на огни за окном: "Лето, когда вокруг тепло". Он отвечает: "Тепло — это хорошо. Ты сейчас в тепле?" Я пишу: "Да, но ночью всё равно прохладно". Он присылает: "Тогда укутайся одеялом". Часы показывают половину третьего, глаза слипаются, но я всё пишу, будто этот разговор — ниточка, которая держит меня здесь, в этом новом мире. "Ты ещё не спишь?" — спрашиваю я. Он отвечает: "Нет, привык поздно ложиться. А ты?" Я пишу: "Обычно ложусь рано, но сегодня не могу". Его следующее сообщение приходит с маленьким смайликом-луной: "Тогда спокойной ночи, Эми. Пусть тебе приснится что-то хорошее". Я пишу: "Спасибо, и тебе тоже". Я ложусь на кровать, телефон падает рядом, но я всё ещё чувствую тепло в пальцах — как будто они запомнили каждое нажатие клавиш, каждую секунду ожидания ответа. Луна размывает тени на стенах, за окном шумит город, но внутри меня — тишина. Тишина, которая почему-то не давит, а согревает, как его слова. «Что-то начинается», — шепчет тихий голос в моей голове. Я засыпаю с этой мыслью, улыбаясь уголками губ. Я закрываю глаза, и перед тем, как провалиться в сон, думаю: что-то начинается — медленно, тихо, но неотвратимо. И мне это нравится.