Между мирами

Мин Гю       Ночь перед этим я не сомкнул глаз. Её сообщения вспыхивали на экране одно за другим: «Соня с Максом завтра улетают», «Не знаю, как останусь одна». Слова были короткими, но за ними чувствовалась бездна – тоска, одиночество, страх. Я перечитывал их снова и снова, сжимая телефон в ладони, словно мог передать ей своё тепло сквозь стекло экрана. В груди медленно закипало беспокойство. Я знал это чувство – когда кто-то тебе дорог, но ты слишком далеко, чтобы помочь. И я не мог этого вынести. Поэтому принял решение – утром буду в аэропорту, приеду поддержать её, не оставлю одну в этот день.       Как только смог, я примчался в Нарита, сердце колотилось от предвкушения, пока я ждал её у выхода. Она буквально врезалась в меня. Тонкие пальцы впились в мою грудь через тонкую ткань футболки, и я чувствовал их тепло, их нерешительную дрожь. Она не просто остановилась – она будто бы искала во мне точку опоры. Её дыхание сбилось, волосы защекотали мой подбородок, и я поймал этот момент – секунду, в которой можно всё перечитать иначе. Я инстинктивно подался вперёд, будто хочу сказать ей: «Я здесь. Я рядом». Она поднимает глаза, и я потянулся к маске и снял её. Её зрачки чуть расширились.       — Думал, тебе будет одиноко без них. — Мой голос звучит хрипло – слишком тихо, но достаточно, чтобы она услышала. Тепло её рук пробило ткань, и внутри всё сжалось — жар разлился по груди, дрожь пробежала по спине, и я еле сдержался, чтобы не схватить её и не притянуть ближе. Она подняла глаза, и я продолжил. — Пойдём, выпьем кофе? Не хочу, чтобы ты стояла тут одна.       А потом я изложил ей план, который составил ночью. Она слушала меня с таким увлечением, что мне не хотелось останавливаться.       Первой нашей остановкой был музей Гибли в Митака.       В Музее Гибли особенный воздух – пахнет деревом, мечтами и чем-то неуловимо волшебным. Шаги отдаются тихим скрипом по деревянным полам, а взгляд теряется в лабиринте лестниц и переходов. Свет витражей, с беззаботными улыбками персонажей Гибли, мягко ложится на её лицо. Я показываю ей эскизы, рассказываю истории создания мультфильмов, а сам ловлю себя на том, что смотрю только на неё. Она слушает, кивает, но я чувствую – она где-то далеко, в мире собственных фантазий. Я смотрю на неё: взгляд мечтательный, губы чуть приоткрыты. Она словно заблудилась в этих сказочных мирах, и в этот момент она кажется мне особенно хрупкой и прекрасной. Мне хочется коснуться её руки, вернуть в здесь и сейчас, разделить с ней этот момент. Тогда я нарочито небрежно говорю: «Говорят, здесь можно найти пыльного духа сажи, если хорошо поискать». Она отрывается от своих мыслей и удивленно смотрит на меня, а потом смеется. Её смех – тихий, нежный, как шепот ветра в волшебном лесу. И я понимаю, что этот звук – самое ценное, что есть в этом месте, в этом моменте. Я хочу слышать его всегда, рядом с собой. Она идет рядом, такая уютная в своем зеленом свитере, и в этом месте, где оживают мечты, она кажется самой желанной реальностью. Я начинаю нести полную чушь – про духов сажи, про летающие замки, – лишь бы увидеть, как она улыбается. Она смеется, и её смех эхом разносится по залам Музея Гибли, звучит, как музыка, как обещание чуда. И я понимаю – я пропал окончательно. Её мечтательность, её искренность, её смех – всё это связало меня по рукам и ногам, и я готов утонуть в этом ощущении.       Мы выходим из музея, берём кофе на вынос в маленькой кофейне — запах жареных зёрен смешивается с влажным воздухом Токио. Город дышит влажным воздухом после дождя, капли ещё сверкают на листьях, фонари отражаются в мокром асфальте. Мы идём молча, её шаги почти неслышны, но я чувствую её присутствие, её тёплое дыхание рядом. Ветер треплет её волосы, забрасывает тёмные пряди на лицо, но она даже не пытается их убрать – слишком погружена в мысли. Я замечаю, как её взгляд задерживается на дальнем перекрёстке, будто она ищет там ответ на что-то важное.       — Ты какая-то задумчивая, — говорю я, и мой голос звучит мягко, будто боясь её спугнуть. — Всё нормально?       Она сжимает стаканчик с кофе, её пальцы чуть дрожат:       — Просто… я же должна была улететь с Соней и Максом сегодня. Но осталась. Не готова вернуться в Москву. Там прошлое, и оно всё ещё… душит меня.       — Почему? — спрашиваю я, и внутри что-то сжимается — не от страха, а от желания понять её.       — Там всё напоминает о том, что было, — говорит она тихо, и её глаза блестят, будто слёзы уже близко. — Я не хочу опять нырять в ту пустоту…              — Тогда останься, — говорю я, и она смотрит на меня, её взгляд цепляется за мой.       — Ты так просто это говоришь, — улыбается она слабо. — А если я останусь навсегда?       — Тогда я буду рад, — отвечаю я, и её улыбка становится чуть шире, но я вижу тень в её глазах.              Мы идём дальше, и я чувствую, как её тепло рядом пробивается сквозь холодный воздух. Она шутит про кофе, что он слишком горький, и я подыгрываю, рассказывая, как однажды пролил его на себя перед важной встречей. Её смех — как дыхание, что возвращает меня к жизни, и я не могу больше держать это в себе.       Мы садимся на скамейку у парка, кофе греет руки, и я замечаю прядь, что упала ей на щеку. Пальцы сами тянутся убрать её — медленно, осторожно, чувствуя тепло её кожи, мягкость под кончиками пальцев. Она замирает, смотрит на меня, и я вижу, как её глаза блестят, как дыхание чуть сбивается.       — Эми, — начинаю я, и мой голос звучит ниже, с лёгкой хрипотцой, — знаешь, с той ночи у магазина пластинок я не могу перестать думать о тебе. — вру я. Ведь я не мог выкинуть её из головы с нашей первой встречи. — Каждое твоё сообщение, каждый твой смех… ты как-то незаметно стала частью меня.       Она сглатывает, её дыхание сбивается, а пальцы судорожно сжимают стаканчик с кофе. Я вижу, как её взгляд бегает – как будто она ищет выход.       Боже, что, если я сейчас всё испорчу?       Что, если слишком рано?       — Ты когда-нибудь чувствовала… — мой голос садится, и я прочищаю горло, — чувствовала, как кто-то становится твоим воздухом? Как каждое сообщение от него, даже самое незначительное, делает день лучше? Как тебе не нужно ничего особенного – просто знать, что этот человек есть?       Её дыхание прерывается. Пауза.       — Да… кажется, да.       Моё сердце выбивает сбивчивый ритм.       — Для меня это ты.       Я беру её ладонь в свою. Она чуть дёргается, но не убирает руку. Её пальцы ледяные, и мне хочется согреть их, хочется сказать, что я никуда не уйду. Что я здесь.       — Мин Гю… — её голос почти не слышен, и я вижу, как её ресницы дрожат, как в уголках глаз собираются слёзы.              Она краснеет, смотрит в кофе, её пальцы сжимают стаканчик так, что бумага мнётся:       — Ты… правда так думаешь?       — Правда, — говорю я, и моё сердце бьётся, как барабан. — С тобой я… другой. Живой.       Она сглатывает, её глаза блестят, и она шепчет:       — Я… я боюсь. — она смотрит на меня и я вижу то, чего бы мне не хотелось видеть в этих серых, бездонных глазах. Страх, неуверенность, разочарование… — Мой бывший… — вдруг начинает она и я понимаю. что сейчас она откроет мне одну из тайн, что похоронила глубоко в себе. Я крепче сжимаю её руку, и, кажется, задерживаю дыхание. Настолько не хочу спугнуть этот момент. — он меня предал. С моей подругой. Я застала их вместе, а потом он подставил меня перед всеми — выложил фейковые сообщения, будто я умоляла его вернуться. Все решили, что я жалкая, никчёмная.       Её голос ломается, слёзы текут по щекам, и я чувствую, как злость кипит внутри — не на неё, а на этого урода, что сломал её. Я наклоняюсь, вытираю её щёки большими пальцами, чувствуя влагу под кожей:       — Он идиот, Эми. Ты не жалкая, ты сильная. Ты пережила это, а он остался ничтожеством.       Она смотрит на меня, слёзы всё ещё блестят:       — Мне страшно, что это повторится. Я не знаю, смогу ли опять довериться… но ты мне тоже нравишься. Очень.       "Ты мне тоже нравишься" — эти слова как выстрел, и я не слышу остального. Я наклоняюсь, медленно, давая ей время отстраниться, но она остаётся на месте, её дыхание становится прерывистым. Когда наши губы соприкасаются, я чувствую, как её пальцы осторожно касаются моего запястья – едва, почти невесомо. Она дрожит, но не отстраняется, и этот момент – самый правильный, самый настоящий в моей жизни.       Мы отстраняемся, её глаза блестят, и она шепчет:       — Я не ожидала… что это будет так.       — Я тоже, — говорю я, и мой голос дрожит от эмоций. — Но я не хочу останавливаться. Ты мне нужна, Эми.       Она кусает губу, её пальцы сжимают мой рукав:       — А если я не смогу? Если я опять всё испорчу?       — Ты не испортишь, — говорю я, и моя рука находит её, сжимает крепче. — Я не он. Я не предам тебя.       — Ты не понимаешь, — шепчет она, и её голос ломается. — Это не просто страх. Это… как дыра внутри. Я целый год пряталась от всех, потому что боялась, что меня снова раздавят. А ты… ты делаешь меня живой, но это пугает ещё больше.       — Тогда давай бояться вместе, — говорю я, и мои пальцы гладят её руку, чувствуя дрожь в каждом пальце. — Я тоже боюсь, знаешь? Но я хочу попробовать.       Она смотрит на меня, её глаза полны слёз, но в них мелькает что-то тёплое, как надежда.       — Ты правда этого хочешь? — спрашивает она тихо. — Со мной?       — Больше всего, — говорю я, и она улыбается слабо, но искренне.       Мы встаём, идём дальше, её рука в моей, и я чувствую, как её тепло пробивает холодный воздух Токио. Мы сворачиваем к улице с фонарями, и тут женский голос режет тишину:       — Мин Гю? Мин Гю из SEVENTEEN? — высокий, дрожащий от восторга, он доносится из-за угла.       Я замираю, сердце падает в пятки. Девочка лет шестнадцати держит телефон в руках, глаза блестят, как звёзды, она бежит к нам. Подруга тянет её за рукав, но она вырывается:       — О боже, это всё-таки вы? Я ваша фанатка с дебюта! Можно фото? Пожалуйста, я умру, если не сфоткаюсь!       Кровь стучит в висках, я бросаю взгляд на Эмилию — она стоит, её лицо бледнеет, рука выскальзывает из моей. Я натягиваю улыбку — привычка:       — Конечно, давай быстро.       Она щёлкает камерой, её руки дрожат, и она пищит:       — Спасибо! Вы невероятный! Лучший в SEVENTEEN! — и убегает, а я поворачиваюсь к Эмилии. Её глаза полны растерянности, губы сжаты, и она отступает на шаг.       — Эми, — начинаю я, и мой голос дрожит, — прости, что не сказал раньше.       — SEVENTEEN…?       Её голос ломается. Словно трещина проходит через тонкий лёд, и я вижу, как её лицо меняется. Глаза расширяются, дыхание замирает, а руки медленно соскальзывают вниз.       Она смотрит на меня так, будто я только что превратился в совершенно другого человека.       — Это что, какая-то группа? – голос срывается, а пальцы сжимают ремешок сумки.       Мне становится холодно.       — Да, — говорю я. — Мы группа из Кореи. Нас знают по всему миру.       Я слышу, как гудят машины за спиной, как капли воды ещё стекают с крыш после дождя. Но между нами – полная тишина.       — И ты молчал? — спрашивает она, и её глаза блестят от слёз. — После того, как я сказала, что боюсь довериться?       Я шагаю к ней, беру её за руки, чувствуя, как её пальцы холодеют:       — Я не хотел, чтобы ты видела во мне айдола. Хотел, чтобы ты видела меня — настоящего, без всей этой мишуры, без масок.       — Ты совсем не доверял мне… — шепчет она, и её голос дрожит. — Думал, я убегу, если узнаю кто ты на самом деле?       — Нет, — говорю я, сжимая её руки сильнее. — Я не хотел, чтобы это изменило нас. С тобой я чувствую себя живым. Ты видишь меня настоящего, а не образ, что видят другие. Я знаю, что облажался. — я заправляю волосы ей за ухо и вытираю большим пальцем одинокую слезу. — Но я действительно хотел, как лучше. Прошу, — мой голос сорвался, — дай мне шанс…       Она молчит, её дыхание дрожит, и я вижу, как боль смешивается с чем-то тёплым в её взгляде.       — Я даже не знаю, кто такие SEVENTEEN, — говорит она тихо, и её голос звучит растерянно. — Но реакция той девушки… ты правда так популярен?       — К сожалению, да, — говорю я, и мой голос мягкий, почти шепот. — Но это не важно. Важно, что ты узнала настоящего меня.       — Я не знаю, что думать, — говорит она, и её голос дрожит сильнее. — Это слишком… неожиданно. Ты — звезда, а я… я никто. Наши миры слишком разные…       — Ты не никто, — говорю я, и мой голос становится твёрже. — Ты — Эми. Теперь моя Эми. И мне плевать, кто я на сцене, если ты рядом.       Она смотрит на меня, и в её глазах плещется столько эмоций, что у меня перехватывает дыхание. Слёзы катятся по щекам, и она не оттирает их – просто стоит, глядя на меня, будто решает, можно ли мне довериться.       — Я хочу… — её голос дрожит, и я сжимаю её руку, давая почувствовать, что я здесь. — Хочу верить тебе, но… я просто не знаю, как.       Мне кажется, она сейчас сорвётся и убежит. Или я. Потому что боль между нами натянута, как тугая струна, готовая лопнуть.       — Тогда позволь мне научить тебя, — говорю я, голос чуть хриплый. — Позволь мне доказать, что я не он.       Она не отвечает, но её пальцы чуть сильнее сжимают мою ладонь.       — Я дам тебе время, — говорю я, и мои пальцы гладят её руку. — Только позволь быть рядом.       Она кивает так, что я еле различаю движение её головы.       Мы идём молча. Я чуть сбавляю шаг, чтобы не торопить её, а Эмилия изредка бросает на меня быстрые взгляды, словно хочет что-то сказать, но не решается.       Город живёт своей ночной жизнью — уличные музыканты перебирают гитарные струны, парочки смеются, укрываясь под одним зонтом, неоновые огни рисуют на мокром асфальте узоры.       Когда мы подходим к её дому, Эмилия замирает у дверей, чуть закусывая губу.       — Спасибо, что проводил, — говорит она наконец, опуская взгляд.       — Конечно. Я бы не позволил тебе идти одной.       Она кивает, будто этот ответ даёт ей какое-то странное спокойствие.       — Тогда… увидимся завтра?       Я ловлю в её голосе нотку надежды. Или мне просто хочется её там услышать?       — Завтра, — соглашаюсь я, отступая на шаг.       Эмилия делает ещё один глубокий вдох, потом открывает дверь и скрывается за ней. Я остаюсь на месте, вслушиваясь в звук её шагов за стеной, прежде чем ночь окончательно поглощает город.       Я знаю — это не прощание. Это только начало.