Между мирами

Эмилия       Сеульский август плавил воздух, словно воск свечи, духота липла к коже, как влажный компресс. Город гудел внизу растревоженным ульем голосов и моторов, а я сидела у распахнутого окна своей съемной квартиры, подставляя разгоряченное лицо вялому дуновению ветра, и невидящим взглядом скользила по исписанным страницам блокнота. Чернильные строки расплывались перед глазами, словно кляксы под дождем, буквы теряли очертания, словно пытаясь раствориться в знойном мареве, как и мои мысли, упрямо ускользавшие от мучительных попыток сосредоточиться на работе. Слова не складывались в предложения, история рассыпалась пеплом на кончиках пальцев. Вдохновение молчало, словно обиженный ребенок.       В душном кафе на первом этаже, куда я сбежала от угнетающей тишины квартиры, еле слышно журчала музыка, невнятная и безликая, как фоновый шум. Редкие посетители — офисные тени, спешащие на полуденный перерыв, скользили мимо, и почти каждый — украдкой, мимоходом — цеплял меня беглым взглядом. Я кожей чувствовала эти прикосновения чужих взглядов: оценивают, вычисляют, примериваются. Неловкость сковывала движения, словно тесное платье. Будто я вдруг превратилась в диковинный экспонат под невидимым стеклом. «Девушка Мин Гю из SEVENTEEN». Вот мой новый статус, приклеившийся ярлыком на спину.       На мерцающем экране ноутбука бессмысленно светился недописанный текст, слова лежали мертвым грузом, история казалась искусственной и безжизненной, словно вырванная с корнем из живой почвы. Мысли разбегались в стороны, путались в вязкой духоте дня, упрямо возвращаясь к нему, звучащему в голове навязчивой мелодией тоски. Мин Гю… Его образ возникал перед внутренним взором отчетливо, словно живой, будто он был здесь, рядом, в этом пропитанном знойным маревом кафе, а не за тысячи километров, где-то в далеком Лос-Анджелесе, в этом бесконечном водовороте гастрольного тура. Пальцы нервно выстукивали на прохладной столешнице неровный ритм тревоги и беспокойного ожидания, отсчитывая бег времени до неизвестной встречи. Сколько еще этих душных, бесцветных дней «держатся» на зыбкой грани отчаяния?       Телефон на столе вдруг ожил, вздрогнув короткой вибрацией, вырывая из цепких объятий апатии. Взгляд скользнул по темному экрану — входящий вызов. Мин Гю. Сердце неожиданно дрогнуло, сжавшись от неожиданной радости и острой, почти физической боли. Уголки губ дрогнули в невольной улыбке, робкой и несмелой, словно пойманная на месте преступления, и я поспешно ответила на звонок, прижимая телефон к уху, словно к спасительному кругу.       — Мин Гю? — прошептала почти беззвучно, одними губами, боясь спугнуть зыбкое очарование нежданного момента.       И в ответ из динамика раздался его голос. Родной, такой знакомый и оттого — невыносимо далекий, словно эхо из прошлой жизни. Он говорил на русском. С акцентом, с запинками, с видимым усилием подбирая слова, но — говорил. И звучание его голоса на чужом для него, но таком родном для меня языке окончательно растопило сердце, словно последний осколок льда под жарким дыханием лета.       — Эмилия… Привет… Это… Мин Гю, — произнес он медленно, с осторожностью пробуя каждое слово на вкус. Акцент резал слух своей детской неуклюжестью и трогал до глубины души своей искренней старательностью.       — Мин Гю! Какое чудо! — выдохнула с облегченной улыбкой, не в силах сдержать теплой волны радости, затопившей сердце. — Я так рада тебя слышать! Ты так здорово продвинулся с прошлого раза! И с таким безумным графиком тура, в Лос-Анджелесе, находишь время практиковаться — ты просто чудо! — Я не смогла сдержать тихого смешка, восхищаясь его упорством и непостижимым оптимизмом.       — Да… немного… учусь, — отозвался он с робкой гордостью, словно делясь сокровенным достижением. — Ради тебя… стараюсь. Я… скучаю… э… я хочу быть… там? — последнее слово прозвучало неуверенно и робко, словно нерешительная просьба.       — Я скучаю… да, верно, — мягко поправила, улыбаясь его языковым мучениям, словно забавному детскому лепету. — И «я хочу быть… там» — тоже почти правильно. Но лучше сказать «хочу быть рядом». Или… «хочу быть с тобой». — Последнее прошептала почти беззвучно, чувствуя, как щеки неожиданно заливаются предательским румянцем, словно выдавая сокровенные чувства.       — Рядом… с тобой… — повторил Мин Гю уже увереннее, словно пробуя новые слова на вкус, запоминая их звучание. — Да. Я скучаю… и хочу быть рядом с тобой, Эмилия. Так лучше?       — Идеально, Гю. Просто идеально, — отозвалась искренне, чувствуя сладкую теплоту нежности, разливающуюся в груди живительным теплом. — Ты такой молодец, Мин Гю. Я тобой… очень горжусь.— И это были не просто вежливые слова поддержки — в каждом звуке голоса звучала искренняя гордость и восхищение. Я действительно гордилась им — его упорством, его желанием стать ближе, его готовностью преодолевать языковые барьеры и трудности гастрольного графика, ради меня.       Разговор потек неспешно и непринужденно, словно тонкая, но прочная нить, соединяющая два разных мира, несмотря на тысячи километров беспощадной разлуки. Мы говорили ни о чем и обо всем сразу — о погоде в душном Сеуле и солнечном Лос-Анджелесе, о новостях от ребят из группы, о расплывчатых планах на будущее, кажущееся сейчас таким неопределенным и зыбким. Но за каждым словом, за каждой паузой, за каждым неловким вздохом чувствовалась невысказанная тоска, горький привкус разлуки, острое, почти физическое желание нескорой встречи.       — Как ты там? — вдруг тихо спросил Мин Гю, и в его голосе проскользнули тревожные нотки скрытого беспокойства. — Все в порядке? Не слишком тяжело одной справляться?       — Держусь, — отозвалась не сразу, словно выдавливая из себя каждое слово с видимым усилием. И в этом коротком слове была вся неприкрытая правда моего нынешнего существования. Держусь. Да, это было именно так — я держалась, цепляясь из последних сил за привычную рутину рабочих дней, за книгу, в которую осталось внести последние исправления, за поддержку Сони и Чон Гука, за призрачную надежду на скорую встречу, словно за спасательный круг среди бескрайнего моря отчаяния. Но как же невыносимо тяжело это было — об этом не знал никто, кроме меня самой.       — Ты моя звезда, Эмилия, — произнес Мин Гю после тягостной паузы, и в его голосе прозвучали нежность, теплота и тихая гордость одновременно. — Я знаю, что ты очень сильная. Ты непременно справишься. Я скоро вернусь. И мы снова… снова будем рядом. — Последние слова прозвучали на русском языке — как нежное обещание, как сокровенная клятва, произнесенная из далекого Лос-Анджелеса, но от этого не менее ценная и долгожданная.       Звонок оборвался так же внезапно, как и начался — короткое прощание, неуверенное обещание созвониться снова, тишина гудков, словно отрезавшая последнюю нить связи. Но после этого короткого мига тоски и нежности, в душе словно действительно стало немного светлее, словно тяжелые тучи над головой ненадолго расступились, пропуская робкий луч солнца. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке, мир вокруг вдруг перестал казаться таким враждебным и душным, обретая призрачные очертания надежды. Но вместе с тем пришло и четкое, беспощадное осознание: пока между нами лежит непреодолимая пропасть тысяч километров, пока он где-то там, в далеком Лос-Анджелесе, каждый из нас должен самостоятельно выстраивать свою жизнь, искать опору внутри себя и двигаться вперед — шаг за шагом, день за днем, в одиночку проходя свой путь до долгожданной, но пока еще такой неопределенной встречи.       Экран телефона ожил, вспыхнув ярким светом, и вот — лицо Сони, расплывающееся в пикселях видеозвонка. Подруга улыбалась мне издалека, через зыбкую границу цифрового мира, но даже сквозь помехи видеосвязи я видела — в глубине ее глаз плескалось беспокойство. Соня всегда умела читать меня, как открытую книгу.       — Ты правда в порядке? — сразу, без предисловий, спросила она, и в голосе звучала натянутая струна тревоги.       — Я скучаю, — выдохнула в ответ, и это была чистая правда, горькая и неприкрытая, — но держусь. — Добавила это «держусь» скорее для нее, чем для себя самой. Хотелось верить, что это действительно так.       Соня прищурилась, внимательно вглядываясь в мое лицо сквозь экран.       — Тени под глазами, как после бессонной ночи, — заметила она, и ее зоркий взгляд не упустил ни одной детали. — Эми, ты же помнишь, что можешь мне сказать всё? Правду, как есть. Не пытайся казаться сильной ради меня.       Я отвела взгляд в сторону, словно прячась от ее проницательности. Правду… а разве я сама до конца понимала, что сейчас чувствую? Тоска по Мин Гю — это понятно, это рвущее душу чувство разлуки преследовало меня ежеминутно, словно тень. Но было и что-то еще, новое и незнакомое, что смутным грузом давило на плечи, отравляя привычное течение жизни.       — После того, как наши отношения с Мин Гю… стали официальными, — произнесла я не сразу, подбирая слова, словно боясь озвучить вслух то, что так тревожило, — люди… узнают меня на улице.       Соня выгнула бровь, недоуменно вскинув голову.       — Узнают? В смысле? Тебя узнают как… писательницу? В Сеуле? Серьезно? — в ее голосе проскользнули смешливые нотки, словно она приняла мои слова за неуместную шутку.       Я невесело усмехнулась в ответ.       — Дело не в книгах, Соня, — покачала головой, чувствуя, как горечь разочарования поднимается изнутри. — Дело в Мин Гю. Теперь я для всех — «девушка Мин Гю из SEVENTEEN». И это… странно.       Соня на экране вдруг посерьезнела, улыбка моментально исчезла с ее лица, сменившись напряженной задумчивостью.       — Вот оно что… — протянула медленно, словно разгадывая сложную головоломку. — Ты имеешь в виду его фанаты?       Я кивнула, молчаливо подтверждая ее догадку.       — Вчера в магазине какая-то девушка сфотографировала меня исподтишка, а потом просто убежала. Как будто я… не знаю… привидение. А сегодня утром наткнулась на какой-то пост в фан-аккаунте… кто-то выложил мое фото, сделанное, видимо, еще в кафе… с подписью: «Под прицелом». И это… жутко, Соня. Жутко и странно. Словно я вдруг оказалась под микроскопом. На всеобщем обозрении.       Соня нахмурилась, ее лицо в экране стало серьезным и каким-то по-матерински заботливым.       — Ох, Эми… милая… — произнесла тихо, с искренним сочувствием в голосе. — Добро пожаловать в мир «публичных отношений», как говорится. Ты не одна в этом, зайка. Поверь мне. Это… обратная сторона медали, если ты понимаешь, о чем я. Придется привыкать. Со временем станет легче. Наверное. — последнее «наверное» прозвучало уже не так уверенно, словно она и сама сомневалась в собственных словах.       Я вздохнула, чувствуя, как тревога внутри разрастается, словно темное облако, застилающее собой все небо.       — Легче? Сомневаюсь, — пробормотала тихо, отводя взгляд к окну, за которым сеульский август все так же душил зноем, словно подчеркивая всю безвыходность ситуации. — Я ведь не привыкла к такому. Я всегда была в тени. А теперь… словно на сцене, под прожекторами. И каждый мой шаг — под пристальным вниманием. Это пугает, Соня. Очень пугает.       — Я понимаю, милая, прекрасно понимаю, — отозвалась Соня с теплотой в голосе, словно пытаясь согреть меня через расстояние своим сочувствием. — Но ты не забывай, Эми, что рядом с тобой есть мы. Я, Чон Гук… и Мин Гю, в конце концов, хоть он и черт знает где сейчас. Если что — звони мне, звони Чон Гуку, хоть Мин Гю среди ночи вызванивай! Поняла? Ты не одна в этом бреду. Мы всегда прикроем твою спину, помни это.       — Спасибо, Соня, — прошептала искренне, чувствуя, как тепло ее поддержки словно легкий бальзам ложится на израненную душу. — Спасибо тебе за все. Мне правда стало немного легче.       Разговор с Соней действительно помог разогнать сгустившийся мрак тревоги, хоть ненадолго. На душе стало чуть светлее, словно после небольшого просвета в тучах. Но где-то глубоко внутри все равно оставался тяжелый осадок неизбывной тревоги. Осознание того, что теперь моя жизнь уже никогда не будет прежней, что я больше не смогу скрыться в тени анонимности, преследовало меня, словно навязчивое напоминание о новой реальности. Реальности, в которой мне предстояло научиться жить — «под прицелом» чужих любопытных взглядов, «на виду» у всего мира. И это новое осознание пока еще пугало и сковывало тревогой, словно тонкие, но крепкие нити невидимой паутины.       Как только я вернулась домой, в квартиру, где всё указывало на присутствие Мин Гю, я рухнула лицом в подушку.       Звонок в дверь прозвучал резко и неожиданно, словно вырвал меня из вязкого полудрема, в котором я безуспешно пыталась утопить тягучую тоску дня. Сон как рукой сняло, оставив после себя лишь привкус горечи и тяжесть в висках. В квартире царил полумрак душного августовского полдня, словно время замерло в томительном ожидании чего-то неизвестного. За окном город гудел раскаленным ульем, но сюда, в полутемную прохладу комнаты, проникали лишь приглушенные отголоски чужой, безразличной жизни. Я лениво поднялась с дивана, ощущая в теле тяжесть и неповоротливость словно после затяжной болезни. Шаги звучали глухо и неуверенно в вязкой тишине квартиры, словно чьи-то чужие. Подойдя к двери, осторожно заглянула в глазок, словно опасаясь увидеть там нечто нежелательное. Чон Гук улыбался приветливо и открыто, как всегда, словно луч солнца в пасмурный день. Но в глубине его темных глаз мелькнуло что-то тревожное, заботливое, словно он уже знал о моем унылом настроении. Открыла дверь, не сдержав слабой улыбки в ответ его сияющей улыбке.       — Привет, — произнесла тихо, словно боясь нарушить хрупкое равновесие полуденной тишины. — Проходи, если есть время. Или ты только на минутку?       Чон Гук шагнул в квартиру, словно вдыхая в нее свежий воздух и жизненную энергию.       — Я освободился на пару часов, — отозвался бодро, оглядываясь по сторонам с привычным любопытством. — Решил заскочить проведать нашу затворницу. Как ты тут без солнца и свежего воздуха? Совсем закисла в четырех стенах, да? — В его голосе звучали шутливые нотки, но взгляд оставался серьезным и заботливым, словно сканируя мое настроение. Я повела плечами в неопределенном жесте, приглашая его пройти в комнату.       — Дни все какие-то одинаковые, — пробормотала тихо, словно извиняясь за собственную унылость. — Жара эта ужасная… ничего не хочется делать. Работа не клеится, мысли путаются… как в тумане каком-то.       Чон Гук прошел в комнату, опускаясь в кресло с привычной непринужденностью.       — Понимаю, — кивнул серьезно, словно действительно понимал до конца всю тяжесть моего состояния. — Сеульский август — то еще испытание. Но ты хоть из дома выходишь иногда? Или совсем засела в берлоге, как медведь в зимней спячке?       Я снова повела плечами, отводя взгляд к окну, за которым знойное марево словно заволакивало город бесцветной пеленой.       — Выхожу… иногда. В кафе вот спускаюсь на первом этаже — там хоть кондиционер работает. Но долго не выдерживаю. Люди… смотрят как-то слишком пристально. Неловко становится. Словно я под микроскопом у них.       Чон Гук нахмурился, словно понимая, о чем идет речь, и его лицо стало серьезным и сочувствующим.       — Ах вот оно что… — протянул медленно, словно разгадывая загадку. — Это из-за новостей про Мин Гю? Фанаты достают?       Я кивнула молчаливо, не решаясь озвучить вслух то, что так болезненно тревожило душу. Слова застревали в горле, словно ком горькой правды. Чон Гук понял все без лишних слов. Он всегда был очень чутким и внимательным к чужим чувствам.       — Понимаю, — отозвался тихо, словно разделяя мою неловкость и тревогу. — Это должно быть неприятно. Очень… Но ты не бери в голову, Эми. Фанаты… они такие. Сегодня ненавидят, завтра обожают. Это пройдет. Вот увидишь. Как говорится, перебесятся и забудут.       Я скептически усмехнулась в ответ его утешительным словам.       — Забудут? Сомневаюсь, Чон Гук, — покачала головой с горькой иронией. — Такое не забывается. Теперь я для них навсегда останусь «той самой девушкой». Прицепом к его звездной славе. И это… не то, чего бы мне хотелось. Совсем не то.       Чон Гук вздохнул, словно соглашаясь с моей правотой, но тут же покачал головой с несогласием.       — Не говори глупостей, Эмилия, — произнес твердо и уверенно, словно отрезая любые сомнения. — Ты сама по себе — звезда. И очень скоро они все это поймут. Когда твои книги начнут экранизировать голливудские студии, фанаты Мин Гю будут гордиться, что их любимый айдол выбрал себе в пару такую талантливую и независимую женщину. Вот увидишь. Время все расставит на свои места. Главное — не сдаваться и верить в себя.       Его слова звучали уверенно и ободряюще, словно живительный бальзам на израненную душу. Но внутри все равно оставался червь сомнения и неуверенности.       — Легко сказать — «верить в себя», — пробормотала тихо, отводя взгляд в сторону. — Когда каждый твой шаг рассматривают под микроскопом, когда чужие люди решают за тебя, достойна ты чего-то или нет… вера как-то сама собой испаряется. Как ты в этом живёшь?       Чон Гук подошел ближе, опускаясь на корточки рядом с диваном, где я сидела, словно стремясь установить более личный и доверительный контакт.       — Послушай меня внимательно, Эми, — произнес серьезно, заглядывая прямо в глаза своим проницательным взглядом. — Ты не должна обращать внимания на чужое мнение. Ничье мнение не важнее твоего собственного. Ты — талантливая, умная, красивая женщина. И ты достойна всего самого лучшего в этом мире. И Мин Гю это прекрасно понимает, поверь мне. Именно поэтому он выбрал тебя, а не какую-нибудь пустоголовую куклу с глянцевой обложки. Потому что он видит твою ценность, твою уникальность, твою настоящую суть. И ты должна видеть это сама, Эмилия. Поверь в себя так же, как верят в тебя твои близкие друзья. И забудь обо всех этих злобных комментаторах и случайных прохожих. Их мнение — пустой звук. Важно только то, что ты сама о себе думаешь. И что думают о тебе любящие тебя люди. А остальное — пыль. Просто пыль на ветру.       Его слова звучали твердо и убедительно, словно гвозди, забиваемые в доски сомнений. В глубине его темных глаз горел непоколебимый огонь веры в меня, в мою силу, в мою ценность. И этот огонь словно передавался мне, отогревая замерзшую душу и разгоняя сгустившийся мрак неуверенности.       Слова Чон Гука действовали как живительный бальзам, врачуя израненное сердце и возвращая утраченную надежду. Может быть, он и прав. Может быть, действительно стоит перестать обращать внимание на чужое мнение, сосредоточившись на том, что действительно важно — на вере в себя, на поддержке близких, на любви Мин Гю.       — Спасибо, Чон Гук, — произнесла тихо, но уже с новой уверенностью в голосе, чувствуя, как тяжелый груз сомнений словно немного отступает от сердца. — Ты как всегда умеешь находить нужные слова. Мне действительно стало легче. Немного.       Чон Гук улыбнулся в ответ, его улыбка была теплой и ободряющей, словно обещание поддержки и защиты в любой ситуации.       — Вот видишь, — отозвался бодро, словно рад был увидеть просвет в моем унынии. — А ты говорила — «все плохо». Не все так уж и плохо, Эмилия. Пока рядом есть настоящие друзья, ничего не страшно. И ты не забывай — ты не одна в этом мире. У тебя есть мы. И Мин Гю, который тебя безумно любит и скоро вернется. Так что выше нос, наша звезда! И пойдем-ка лучше выпьем чего-нибудь освежающего, а то совсем закиснешь в этой духоте. Может, и работа тогда заладится — новые идеи в голову придут.       Он поднялся с корточек, протягивая мне руку, словно приглашая в новый день, в новую жизнь, где есть место не только тоске и тревогам, но и надежде, вере в себя и поддержке верных друзей. Я приняла его руку, ощущая тепло его дружбы, словно спасательный круг среди бурного моря сомнений.       — Пойдем, — отозвалась уже с легкой улыбкой, чувствуя, как внутри действительно зарождается новая волна решимости и оптимизма. — И правда, что-то освежающее сейчас не помешает.       Вместе с Чон Гуком мы вышли из душной полумглы квартиры на залитую солнцем улицу Сеула, словно делая первый робкий шаг из тени тревог и сомнений навстречу новому дню. Шаг за шагом.       Мы сели в небольшом кафе на одной из тихих улочек Сеула.       — Я, кстати, видел посты в соцсетях. У тебя уже появились «сталкеры». — как бы нехотя начал говорить он. Но в голосе чувствовалось беспокойство. — Это не шутки, Эмилия. Я думаю, тебе нужна защита.       — Защита? — удивилась я, нахмурившись. — В смысле, охрана? Чон Гук, не преувеличивай, пожалуйста. Это все звучит как-то слишком… драматично.       — Драматично? — усмехнулся он горько. — Я, конечно, говорил, что это пройдёт, но, Эмилия, ты не понимаешь, насколько серьёзно всё это может быть. Фанаты бывают непредсказуемы, особенно когда дело касается личной жизни их кумиров. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мин Гю бы себе этого не простил.       — Я справлюсь, — упрямо покачала я головой, чувствуя протест внутри. — Мне не нужна охрана. Я уже решила, что не собираюсь прятаться от мира из-за чьего-то нездорового любопытства.       Чон Гук вздохнул, понимая бесполезность спора. Он знал мой упрямый характер и понимал, что переубедить меня будет непросто.       — Хорошо, — сказал он наконец, поднимая руки в примирительном жесте. — Охрану не будем нанимать, если ты так решила. Но позволь мне хотя бы сопровождать тебя на важные встречи, в издательство, на презентации книги. Просто чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Пока Мин Гю не рядом, я прикрою твою спину. Согласна на такой вариант? Я задумалась на секунду, взвешивая все «за» и «против». С одной стороны, мне не хотелось чувствовать себя под защитой, словно слабая и беспомощная девушка. С другой стороны, присутствие Чон Гука действительно могло бы дать мне необходимое чувство безопасности и уверенности в себе в этой непростой ситуации. И к тому же, это был жест дружбы, искренней заботы, от которого не хотелось отказываться.       — Хорошо, — сказала я наконец, улыбаясь Чон Гуку с благодарностью. — Я согласна, но тоже не перетруждайся. Это много для меня значит. Я знаю, что у тебя своих дел хватает.       Он улыбнулся в ответ — легко и непринуждённо, словно ничего особенного не произошло. Но в его глазах я увидела искренность и готовность поддержать меня в любой ситуации. И в этот момент я почувствовала, что не одна в этом новом, незнакомом мире. У меня есть друзья, которые готовы прикрыть мою спину, пока Мин Гю далеко. И это давало силы двигаться вперёд, не боясь трудностей и испытаний.

***

      На следующий день я ехала в издательство с Чон Гуком в качестве «сопровождающего». Он держался ненавязчиво, шутил, рассказывал забавные истории, стараясь отвлечь меня от тревожных мыслей. Но стоило нам подъехать к зданию издательства, как напряжение снова вернулось.       Прямо у входа я заметила пару девушек, которые шептались, поглядывая в нашу сторону. В руках одной из них блеснул экран телефона — она украдкой снимала нас, пытаясь остаться незамеченной. Но я все видела, все понимала. И от этого неприятного ощущения «под прицелом» сердце невольно сжалось.       — Не обращай внимания, — тихо сказал Чон Гук, заметив мою замешательство и поправил маску на лице. — Просто поклонницы. Улыбнись им и иди дальше. Не давай им понять, что тебя это беспокоит.       Я постаралась собрать всю свою волю в кулак, натянула на лицо улыбку и прошла мимо девушек, стараясь не смотреть в их сторону. Но чувство неловкости и раздражения не отпускало. Словно невидимые пальцы сжимали мое сердце, лишая свободы и спокойствия.       Внутри офиса меня встретили редакторы с приветливыми улыбками. Обсуждали обложку книги, тираж, планы на рекламную кампанию. Деловые разговоры немного отвлекли от навязчивых мыслей, погружая в мир творчества и планов на будущее. Но даже здесь, в стенах издательства, я чувствовала на себе чужие взгляды — любопытные, оценивающие, изучающие. Словно каждый мой жест, каждое слово были под микроскопом, готовые стать достоянием общественности.       Но когда мне в руки дали макет книги — свежий, пахнущий типографской краской, с моим именем на обложке — вдохновение внезапно проснулось с новой силой. Все тревоги и сомнения отошли на второй план, уступая место гордости и радости от проделанной работы. Вот она, моя книга, плод моих трудов, моих мечтаний, моя собственная история, готовая выйти в мир и найти своих читателей. И в этот момент все остальное потеряло значение. Была только книга и я — ее автор, готовый идти дальше, несмотря ни на какие препятствия.       Но реальность быстро вернула меня на землю. Телефон в сумке вдруг взорвался уведомлениями, неистово вибрируя. Я достала его из сумки, открывая экран с тяжелым сердцем, словно предчувствуя неприятности. И не ошиблась. Десятки сообщений из фан-групп, ссылки на новые посты в соцсетях, фотографии, сделанные украдкой — кто-то умудрился сфотографировать меня в здании издательства и выложить в сеть, сопровождая снимок бурными обсуждениями и догадками. Не обошлось и без постов о том, что я охмуряю популярных айдолов, ссылаясь на то, что они видели меня с Чон Гуком. Идиотизм.       Я закрыла глаза, делая глубокий вдох, стараясь успокоить сердцебиение. Раздражение и бессилие волной накрыли меня, хотелось все бросить, сбежать, спрятаться от этого навязчивого внимания, которое душило и сковывало движения. Но в тот же миг вспомнила свои ночные обещания, свою решимость идти вперед, несмотря ни на что. И сила вернулась, словно невидимая поддержка, помогая выпрямить спину и поднять голову.       — Пусть говорят, — мысленно произнесла я твердо, глядя на свое отражение в стеклянной двери издательства. — Пусть смотрят, пусть обсуждают. Я не сверну со своего пути. Я буду писать, буду жить своей жизнью, не позволяя чужому мнению определять мою судьбу.       Выходя из офиса издательства вместе с Чон Гуком, я снова почувствовала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, недоброжелательные. Но теперь шла с высоко поднятой головой, не скрываясь, не оправдываясь, не боясь чужого мнения. Потому что я знала — я не одна. У меня есть книга, которая ждет своих читателей. У меня есть любовь, которая греет сердце на расстоянии. И у меня есть сила — сила идти вперед, навстречу своей судьбе, какой бы она ни была. И это был только первый шаг на этом пути — пути к себе настоящей, к своей собственной истории, которая только начиналась.       Вечер опускался на Сеул мягкой, бархатной тенью, унося с собой изнуряющую духоту дня. Город зажигал свои огни, словно рассыпая по темному небу мириады мерцающих звезд. После разговора с Чон Гуком на душе стало немного легче, словно после теплого дождя, смывшего пыль и зной. Тревога, словно вязкий туман, ненадолго рассеялась, открывая зыбкий просвет надежды. Но где-то глубоко внутри все еще оставалось неясное томление, ощущение незавершенности, словно не все важные слова были сказаны, не все сокровенные чувства — выражены до конца.       Я снова спустилась в уютное кафе на первом этаже — в надежде найти здесь уединение и тишину, необходимые для того, чтобы собраться с мыслями и наконец вернуться к работе, словно убегая от навязчивого присутствия пустоты в четырех стенах квартиры. В полутемном зале царил приятный полумрак, лишь немногие посетители неторопливо потягивали кофе за дальними столиками, погруженные в свои мысли. Тихая мелодия ненавязчиво журчала из динамиков, словно убаюкивающая колыбельная. Аромат свежесваренного кофе и сладкой выпечки легкой дымкой витал в воздухе, создавая атмосферу умиротворения и спокойствия.       Выбрав укромный столик в углу зала, у самого окна, я заказала любимый латте и открыла ноутбук, попытавшись сосредоточиться на недописанной главе книги, словно ныряя в спасительную глубину выдуманных историй. Но слова снова не хотели складываться в предложения, фразы рассыпались песком на кончиках пальцев, история казалась чужой и безжизненной, словно картонная декорация. Мысли упрямо возвращались к нему, к Мин Гю, звучащему в голове навязчивым эхом тоски и нежности.       Я откинулась на спинку кресла, закрывая тяжелые веки, пытаясь отогнать навязчивые мысли и сосредоточиться на чем-то другом, кроме неизбывной тоски. Но вместо этого перед внутренним взором всплыл его образ — живой, яркий, словно он был здесь, рядом, в этом полутемном кафе, а не за тысячи километров, где-то в далекой Америке, в бесконечном гастрольном водовороте. Его улыбка, его голос, его нежные прикосновения… все это вдруг ощущалось с особенной остротой и пронзительной силой, словно только вчера мы были вместе, словно разлука — лишь дурной сон, который скоро рассеется, как утренний туман.       Открыла глаза, жадно вдыхая густой аромат кофе, словно пытаясь заполнить им зияющую пустоту внутри. Взяла в руки чашку, ощущая приятное тепло, расходящееся по озябшим пальцам, словно слабое отражение его прикосновений. Сделала небольшой глоток горьковатого напитка, наслаждаясь теплом и бодрящим вкусом, медленно растекающимся по всему телу, словно живительное пламя. Но даже тепло кофе не могло до конца разогнать окутавший душу ледяной холод одиночества.       Достала телефон, бесцельно листая ленту социальных сетей, словно пытаясь убежать от тягостных мыслей в бесконечный поток чужой, безразличной жизни. Бессмысленные новости, яркие картинки, пустые комментарии… все мелькало перед глазами, не задерживаясь в сознании, словно пыль на ветру. Взгляд скользнул по знакомому никнейму — фан-аккаунт SEVENTEEN. Пальцы сами собой коснулись экрана, открывая страницу. Новости о туре, фотографии с концертов, восторженные комментарии фанатов… все говорило о нем, о Мин Гю, словно напоминая о неизбежной разлуке и непреодолимом расстоянии, разделяющем нас.       И вдруг — новое фото, не с концерта, не со сцены. Снимок, сделанный явно украдкой, издалека, но оттого не менее четкий и узнаваемый. Мин Гю. Сидит один за маленьким столиком в каком-то незнакомом кафе, где-то в чужом, далеком городе. В одной руке — чашка кофе, похожая на мою, а в другой телефон. Взгляд устремлен в экран, но что-то в его позе, в выражении лица говорило о том, что мысли его где-то далеко. Одиночество словно осязаемой тенью лежало рядом с ним, окутывая его фигуру знойной берлинской ночью. Надпись под фото гласила — «Мин Гю в Берлине. Один».       Сердце неожиданно дрогнуло, сжавшись от острой боли и нежности. Один… как и я сейчас, в этом полутемном кафе в далеком Сеуле. Разделенные тысячами километров, одинокие в своей тоске, но все равно — невидимо связанные нерушимой нитью любви. Он тоже скучает. Он тоже думает обо мне, где бы он ни был, в каком бы уголке мира ни оказался. И это простое осознание вдруг стало слабым, но утешением, робким светом среди сгустившегося мрака одиночества.       Пальцы сами собой потянулись к клавиатуре ноутбука. Строчки снова начали складываться в предложения, слова обретали плоть и кровь, история оживала на экране, словно откликаясь на мою невысказанную тоску. Писать о любви, о разлуке, о тоске и одиночестве — то, что получалось у меня лучше всего. То, что помогало мне выразить невыразимое, прожить непрожитое, пережить непережитое. То, что становилось моим личным спасением от окружающего хаоса, моим тихим пристанищем в бурном океане чувств.       Я писала долго, забывая о времени, о душном августовском вечере, о чужих взглядах и навязчивом ощущении «под прицелом». Писала о нем, о себе, о нас двоих, словно ведя незримый диалог через расстояние, словно протягивая тонкую нить связи сквозь пространство и время. Писала до тех пор, пока пальцы не онемели от усталости, пока строки не перестали складываться в слова, пока душа не опустела, словно исписанная до последней страницы тетрадь.       Закрыв ноутбук, откинулась на спинку кресла, ощущая приятную усталость и тихое умиротворение в душе. Тоска не исчезла бесследно, но словно притупилась, отступив на второй план, уступая место светлой грусти и робкой надежде. Вечерний Сеул мерцал огнями за окном, словно миллионы далеких звезд, зовущих к себе одинокие души. И среди этих миллионов огней где-то там, далеко от меня, в знойном Париже, горела и его звезда, ведущая меня сквозь мрак разлуки к свету долгожданной встречи. И это осознание вдруг стало достаточным, чтобы выдержать еще один день разлуки, еще один шаг навстречу неизбежному воссоединению. Шаг за шагом. День за днем. До долгожданной встречи с любовью.       Ночь окончательно вступила в свои права, растворяя последние краски заката в густом чернильном сумраке. Сеул погружался в сон, укрытый бархатным покрывалом тишины. Городские огни мерцали в дали, словно рассыпанные по темному небу далекие звезды, зовущие к себе одинокие души. В квартире царил приглушенный полумрак, лишь слабый свет ночника робко выхватывал из темноты очертания мебели. После вечернего кафе усталость приятной негой разлилась по телу, словно обещая долгожданный покой и безмятежный сон. Но сон все не шел, мысли путались и ускользали, упрямо возвращаясь к нему, к Мин Гю, звучащему в голове навязчивым эхом нежности и тоски.       Я подошла к окну, распахивая его настежь, впуская в комнату свежий ночной воздух, наполненный запахом далеких звезд и призрачной прохладой уходящего августа. Ночное небо Сеула раскинулось передо мной бездонным океаном черного бархата, усеянным мириадами мерцающих огней. Звезды сияли холодно и отстраненно, словно миллионы далеких маяков, зовущих к себе одинокие души, заблудившиеся во мраке разлуки. Но сегодня их холодное сияние не казалось мне враждебным и бездушным. Напротив, в их далеком мерцании виделось что-то утешительное, словно незримое обещание связи между разными мирами, между мной и им, разделенными тысячами километров и беспощадным временем.       Я подняла руку, ощущая на запястье тонкий кожаный браслет — такой же как у него, образующий незримую нить, соединяющую нас сквозь расстояние. На крошечной пластинке из матового металла в полумраке ночи едва различимо мерцала изящная надпись на корейском языке: Мой мир. Слова, полные сокровенной нежности и непоколебимой веры в силу нашей любви, звучали в памяти, словно тихая мантра, успокаивая сердце и разгоняя остатки тревоги. Он где-то там, далеко от меня, в чужом и холодном Берлине, смотрит сейчас на такое же ночное небо, усыпанное теми же далекими звездами, и думает обо мне, скучает не меньше моего. И эта незримая связь, протянувшаяся между нами сквозь пространство и время, вдруг ощущалась с особенной остротой и пронзительной силой, словно нерушимая нить судьбы, соединяющая две одинокие души в огромном и бескрайнем мире.       Вздохнула глубже, закрывая глаза, вдыхая свежий ночной воздух, наполненный призрачным ароматом далеких звезд и неуловимым запахом его любимого одеколона, все еще живущим в этой квартире, где каждая частичка напоминала его. В памяти звучал его голос — нежный, теплый, родной до дрожи, произносящий на русском языке долгожданное обещание: «Я скоро вернусь. И мы снова будем рядом.» Скоро… когда наступит это долгожданное «скоро»? Неизвестно. Но вера в неизбежность встречи, непоколебимая вера в силу нашей любви, жила в сердце, словно негасимый огонек надежды, освещая мрак разлуки и указывая путь к долгожданному воссоединению.       Открыла глаза, устремляя взгляд в бескрайнее ночное небо Сеула, словно ища там ответы на невысказанные вопросы. Луна сияла в вышине холодным и отстраненным светом, словно безмолвный свидетель человеческих страданий и бесконечной тоски любви. Но даже ее холодное сияние не казалось мне чужим и безразличным. В ее ровном свете виделось что-то неизменное, вечное, словно символ нерушимости чувств, способных преодолеть любые преграды, даже беспощадное расстояние. Луна светит одинаково для всех — и для меня здесь, в Сеуле, и для него там, в далекой Европе. И это значит, что мы все еще смотрим на одно и то же небо, дышим одним и тем же воздухом ночи, разделяя незримое пространство любви, неподвластное времени и расстоянию.       Улыбка, зародившаяся было в уголках губ, теперь расцвела в полную силу, наполняя теплом все мое существо. На душе стало спокойно и умиротворенно, словно все тревоги и сомнения наконец отступили, уступая место светлой грусти и тихой надежде. Впереди — еще много дней разлуки, много шагов в неизвестность, много испытаний и препятствий на пути к долгожданной встрече. Но теперь я знала точно — я не одна в этом пути. У меня есть он, моя звезда, ведущая меня сквозь мрак разлуки к свету любви. И пока эта звезда горит в моем сердце, я смогу выдержать все. Шаг за шагом. День за днем. До долгожданной встречи. До нашего воссоединения. До новой жизни, где мы снова будем рядом, навсегда.