На ощупь

      Он особенный с детства.       С тех самых пор, когда засыпая, видел лишь темноту, а просыпаясь, он вновь находил себя в мрачном мире, в котором ничего не менялось. С тех пор, когда в песочнице среди детских голосов услышал, что кто-то из ребят прокричал, что он «ошибка». С тех пор, когда научился различать звук шагов отца и сестры; когда научился безошибочно понимать ласковые прикосновения мужских рук и женских, но с обидой хмуря брови, когда натыкался на лампу на кухне после холодильника — это были его маленькие битвы с окружающим миром; когда после похода в магазин отец взял мальчика за руку, а дети с площадки кричали ему обидные слова вслед. Когда начинал горько плакать, чувствуя себя чужим везде, ведь даже не знал, в какие игры они играют, почему радуются и смеются, а он мог только слышать их веселые голоса.       На улице он чувствовал себя буквально маленьким зверьком, которого насильно заперли в клетке. Каждый звук и каждое движение вокруг него становились острыми иглами, пронзающими детскую душу. Он словно находился под микроскопом — каждое движение оценивалось и осуждалось. Он не видел, но чувствовал, как другие дети, нормальные, как ему казалось, смотрят на него. Их смех и разговоры доносились, как далекое эхо, и он понимал, что они обсуждают его, тыкая пальцами и шепча что-то друг другу.       Он часто представлял себе, как они выглядят: смеющиеся лица, уверенные шаги. Он не мог видеть их, но чувствовал присутствие — это было как невидимая стена, отделяющая его от остального мира. Каждый раз, когда на площадке он проходил мимо группы детей, сердце почти останавливалось. Он слышал их шепот: «Смотри на него! Какие странные глаза! Мне страшно». Это не давало мальчику покоя, заставляя чувствовать себя еще более изолированным.       Он пытался игнорировать их насмешки и презрительные комментарии, но это было почти невозможно. Каждый шаг по улице становился испытанием. Как только он слышал, как кто-то смеется чуть дальше, то понимал, что это может быть направлено на него. Словно на каждом углу ждали новые шепотки и издевки. По началу он мечтал о том, чтобы просто быть одним из них — быть нормальным, чтобы не привлекать ненужного внимания.       Иногда хотелось просто исчезнуть — убежать подальше от этого мира, где воспринимали как чужака. Он искал укрытие дома под одеялом, в своих мыслях, представляя себе мир, где никто не мог причинить боль. В этих фантазиях он становился героем, который мог бы изменить ситуацию — заставить всех понять, что он такой же, как и они, даже лучше. Но каждый раз, когда он возвращался к реальности, то снова сталкивался с холодом.       А иногда мальчик задавался вопросом: почему он не может быть таким же? Почему не может просто выйти на улицу и не думать о том, что подумают другие? Он мечтал о том дне, когда кто-то увидит в нем человека, а не просто слепого мальчика, поэтому уже тогда решил, что он будет впереди планеты всей, из кожи вон вылезет, чтобы быть лучшим.       Но пока он бродил за ручку с сестрой по улицам своего района, полагаясь на звуки и ощущения вокруг себя. Он учился различать голоса детей — кто из них добрый, а кто может быть жестоким. Каждый день приносил новые испытания, но внутри росло желание найти свое место в этом мире.       Он особенный с тех самых пор, когда в детском саду первый научился различать материалы на ощупь; когда научился писать имена сестры и отца по слогам: Са-ша и Джо-дах; когда, трогая мягкие игрушки, научился понимать какое из животных было перед ним.       — Это кролик, — говорил мальчик, касаясь длинных ушей игрушечного зверька, — у меня дома в клетке такой же, живой. Белый, вроде…       Несмотря на то, что он не выговаривал «р», воспитатели были удивлены знаниям малыша в два года. Да он даже говорить первый начал, пока другие детишки осторожно ходили с вытянутыми руками и лепетали между собой.       Он понял, что особенный, когда перед первым походом в школу, отец с сестрой купили ему затемненные очки; когда в индивидуальной школе самый первый выучил шрифт Брайля; когда изучил все школьные темы на несколько годов вперед за считанные месяцы; когда несколько раз перечитал все специальные дорогущие книги с точками для него; когда другие дети жаловались на свой недостаток, а он самодовольно хмыкал, споря с учителями по поводу их знаний; когда в десять лет получал кучу золотых медалей на олимпиадах по различным предметам для таких же детей-инвалидов; когда выдал отцу инициативу, что до школы он самолично может ходить, ведь выучил всю дорогу вдоль и поперек.       Понял, что особенный однажды после уроков, когда отец еще не успел доехать до учебного заведения, его прижали за углом здания, чтобы обокрасть, — что у четырнадцатилетнего школьника может вообще быть? — а когда узнали, что паренек слепой, то извиняясь убежали, успев выхватить дорогущий теплый шарф. Отец все равно купил новый, но он был слишком длинный и дико неудобный, иногда перед выходом на улицу, когда парень заворачивал в него свою шею, мог случайно зацепиться за что-нибудь, поэтому шарф благополучно остался лежать на полке в прихожей, и все равно на то, что он будет мерзнуть зимой. Однако, спустя неделю таких похождений он заболел, и тогда сестра решила связать шарф ему сама, подарив его одним вечерним днем. Оранжевый в клетку.       Он не знал, что значит «оранжевый».       Он не знал, что значит «голубое платье сестры» или «фиолетовый пиджак отца». Различать одежду — да и все остальное, в принципе — он мог только на ощупь. Не знал, что значат его «коричневые волосы» и «мутно-белые глаза». Он мог различать только свет в темноте. Горит лампа — светло.       Когда он, сидя на кровати надевал наушники, а среди беспроглядной тьмы резко появлялся свет, он понимал, что заходит сестра, чтобы позвать на ужин. А когда его осторожно хлопали по плечу – отец решил спросить, как дела у того на учебе и чем они сегодня занимались.       Когда отец купил ему палку для того, чтобы тот более безопасно передвигался, то паренек устроил настоящий скандал и выкинул ее в окно. Он уверял: Джон Дейви Харрис особенный не потому, что не видит, а потому что лучше других. Не нужна ему никакая палка и собака-поводырь, понятно вам всем? И плевать, что он с самого детства ходит с гематомами по всему телу. Плевать, что на пальцах у него всегда пластыри под которыми ужасные мозоли и царапины, от неумения пользоваться кухонным ножом во время готовки. Плевать, что когда сестра уходит в магазин, а отец на работе, он забирается на кровать и тихо плачет, ненавидя этот мир за то, что обделил именно его.       Зато безумно радовался тому, что мог слышать. Он помнил, как в детстве по вечерам, сидя на подоконнике с открытым окном, слушал, как вечерние звуки наполняют мир. Шумный ветер шептал свои тайны, проезжающие мимо машины издавали глухой гул, который постепенно нарастал и утихал, а птицы прощались с уходящим днем. В такие моменты он чувствовал, как его сердце замирает на несколько секунд и ощущал только спокойствие. Тогда он каждое утро вставал с нетерпением, чтобы услышать, какие новые звуки принесет день. Шум рынка с его многоголосием, где торговцы выкрикивали свои предложения, смешивался с ароматами свежих фруктов и специй. Он любил гулять с сестрой и отцом по улочкам города, прислушиваясь к историям людей, которые встречались на пути. Каждый из них нес свою индивидуальную мелодию — смеха, ругани, слез, надежд и разочарований.       С сестрой они часто устраивали музыкальные вечера, подбирая мелодичные текста под минусы песен каких-то американских групп. Они сочиняли песни о своих мечтах: Джон — про желание видеть, и быть первым из первых, Саша — про то, как отправиться путешествовать по миру. Когда девушка пела о различных странах, мальчику становилось невероятно грустно от представлений того, что она уедет и забудет про него, и тогда он начинал плакать, а Саша его успокаивала.       Были такие дни, когда он чувствовал себя слишком потерянным. Но он находил утешение в музыке — она всегда была рядом, как и тьма. С самого детства Джон понял, что звуки могут исцелять, хоть и не физически, зато на душе становилось спокойнее.       Каждый вечер, когда город погружался в сумерки, он, как в детстве, садился на подоконник и слушал, как мир вокруг него засыпает. Он позволял себе мечтать. Мечтать о том, что однажды он сможет увидеть хоть что-то.       Джон всегда старался следить за собой, даже несмотря на то, что мир вокруг оставался в тени. Каждый раз, когда вставал перед зеркалом, он не мог видеть своего отражения, но знал, что ухоженный внешний вид — это важная часть его внутреннего мира. Перед выходом он тщательно отпаривал свои брюки, выпрямлял задравшуюся рубашку и поправлял воротник на плаще. Это стало ритуалом, который помогал ему чувствовать уверенность в этом непростом мире.       Парень выучил, на какой из вешалок висит повседневная одежда, а на какой официальная или парадная. Отец с сестрой потратили немало времени, чтобы описать ему каждый комплект, каждую деталь. Они говорили о текстурах, о том, как ткань ощущается под пальцами, какой длины та или иная вещь. Он запоминал их слова и теперь мог представлять себе, что носит, не боясь выглядеть шутом — это было важно для него. Джон не хотел быть объектом насмешек или жалости.       Шарф, подаренный сестрой, стал неотъемлемой частью гардероба. Он был мягким и он всегда чувствовал его уют вокруг шеи. Без него Джон принципиально никуда не выходил. Этот шарф был не просто аксессуаром — он стал символом связи с сестричкой, кто всегда поддерживал его. Каждый раз, когда он обвязывал его вокруг шеи, то ощущал тепло заботы.       Темные очки также стали частью образа. Они защищали его глаза от чересчур яркого света и давали возможность защитить их, если Джон вдруг упадет. Он знал, что многие из-за них смотрят на него с любопытством или жалостью, и это было трудно переносить. Внешне очки создавали барьер между Харрисом и окружающим миром, хотя на самом деле без них он чувствовал бы себя в разы хуже.       Парень не мог видеть рассвет или закат, но чувствовал изменения в воздухе: свежесть утра или запахи вечерней улицы.       Он знал, что многие люди не понимают, каково это — жить в темноте. Они могут видеть красоту природы, яркие цвета и детали окружающего мира, но он научился жить самостоятельно и без этого. Он чувствовал текстуры вещей — шероховатость стены или гладкость стола, знал каждую трещину на асфальте, каждую ступеньку лестницы. Стал экспертом в восприятии мира через чувства.       На свой день рождения Джон получил множество книг, каждая из которых была переведена на язык Брайля, специально для него. Он с волнением распаковывал каждую книжку, ощущая на пальцах гладкие обложки и шершавые страницы. Каждая точка под пальцами становилась целым миром, который парень мог исследовать, не видя его. Джон часами сидел на кресле за столом, погружаясь в тексты, позволяя себе вспоминать очертания тех или иных вещей.              Парень нашел свою страсть в грязном реализме Буковски — его проза была жесткой и правдивой, она пробуждала эмоции, которые парень не мог выразить словами. Он наслаждался откровениями о жизни, о людях, да и в принципе о том, как сложно найти свое место в этом мире. Помимо Буковски, Джон был пленен психологией Карнеги. Советы о том, как общаться с людьми и строить отношения, помогли парню чуть больше понять суть всего человеческого и научить легким манипуляциям. Книги дали некоторые устои быть честным с людьми, — а с собой? — в особенности ему понравилась философская проза Пелевина. Его тексты полны глубоких размышлений о жизни, о реальности и о том, что значит быть человеком в современном обществе. Он чувствовал, как слова проникают душу и больше всего Джону понравился этот уникальный стиль — он очень хорошо играл с языком и концепциями.       Но вот когда дело дошло до Толкина и Кинга, все пошло иначе. Когда на руках были «Властелина колец» и «Кладбище домашних животных», он ожидал, что эти произведения также захватят его. Однако, несмотря на их известность и признание, фантастическая литература не смогла зацепить парня так, как он сам надеялся. Он пытался, правда пытался понять и почувствовать миры, которые они создали, но оставались для него чем-то далеким и недосягаемым, как и увидеть собственное отражение. И в конечном итоге эти книги остались недочитанными где-то на середине, пылясь на полке.       Мысли забивали научные книги Хокинга, Шредингера и Коперника. Их идеи и открытия нереально завораживали. С каждым прочитанным словом открывались новые горизонты, и Джон с увлечением впадался в сложные концепции. Эти книги юноша осилил за неделю, и они оставили в душе глубокий след — словно Харрис сам стал частью их научных исследований. Ну и конечно же он не забыл про Герона, Аристократа, Ферма и Евклида. Джон по часу или больше водил пальцами по паре сантиметров на странице, по крошечному сочетанию точек, запоминая формулы, целые дни тратил на запоминание всех нюансов теорем и математического анализа.       Сначала Джодах испытывал серьезные сомнения по поводу того, действительно ли у Джона такая выдающаяся память. Он не мог поверить, что его сын, не задумываясь, пересказал теорему Гаусса-Ванцеля, привел пример и даже решил в уме задачу, основываясь на числах, которые назвал его отец. В этот момент Ави почувствовал, как его уверенность начинает шататься. Его сын оказался не только способным, но и невероятно талантливым молодым человеком.       Джодах задумался о том, как же сильно Джон стремится компенсировать свой недостаток. Он понимал, что отсутствие зрения не остановит его сына от достижения успеха в одной в самой сложной и востребованной области. Говорят, что когда что-то отсутствует, другие чувства становятся гораздо более острыми и развитыми. Ну и если с глазами ничего не получится, Джон сможет найти себя в роли репетитора или в чем-то подобном. Хотя Джодах не сомневался в своих силах обеспечивать сына еще долгое время, он уже понимал, что Джон — не тот человек, который собирается сидеть на родительской шее и ждать помощи.       И тем не менее Харрис бесконечно много восхищался своими близкими, и в первую очередь — их терпением к его неуклюжей слепоте и инвалидности по зрению.       На следующий день рождения он вообще не ожидал получить какую-то карточку от сестры.       — Это что? — парень вертел в руках пластиковый прямоугольник, очерчивая края указательным пальцем.       — Абонемент в тренажерку, драться будешь учиться.       Сказать, что Джон в этот момент конкретно ашалел — ничего не сказать. Хотя тоже не раз задумывался над всей этой темой: он всю юность провел за книгами, точками и музыкой, но если случится какой-нибудь казус, — как тогда, после школы — он даже отпор дать не сможет.       Так что ровно через неделю, выучив перед этим дорогу от начала до конца, в небольшом зале для единоборств, наполненном звуками ударов и дыханием спортсменов Джон стоял в самом центре. Его личный учитель, Балсмег, опытный тренер по боксу, внимательно наблюдал за ним. Несмотря на отсутствие зрения, Джон был полон решимости научиться драться, даже если учёба отойдёт на второй план.       Басмег начал с основ. Он объяснял, как важно чувствовать пространство вокруг себя.       — Ты должен научиться слышать и ощущать движения противника, — говорил он, подводя Джона к боксерской груше. — Слушай звуки: когда я ударяю, грушу качает. Ты должен предугадать, как она вернется.       Джон сосредоточился и начал бить по груше. Он слушал звук своих ударов, прислушивался к тому, как грушу раскачивает его сила. Балсмег подсказывал ему, как правильно ставить ноги и распределять вес.       — Каждый удар должен быть уверенным и точным, — говорил он.       Балсмег продолжал обучать его различным техникам: блокировкам, уклонам и контратакам. Джон учился не только физическим движениям, но и тому, как сохранять спокойствие в бою.       «Твое тело должно работать в унисон с твоими чувствами», — вспоминал Харрис.       Спустя несколько месяцев Джон стал уверенным в своих силах и решил закончить с занятиями, обещая самому себе заниматься дома. Он переживал насчет школы, несмотря на тот факт, что знает школьную программу от и до. На самом деле его волновало то, что он отставал от собственного графика и парень четко решил, что последней школьной зимой все-таки сделает упор на подготовку к экзаменам, а после их сдачи уже займется своим телом.       Пусть только кто-то попробует назвать слепым — это не значит, что он позволит унижать себя. Он знает, как защитить себя, и если потребуется, даст отпор. У Джона есть свои принципы, и он не позволит никому их нарушать. Джона не обидеть. Он сам кого захочет, того и обидит. Он сильный. Он лучше всех.       Экзамены были настоящем испытанием. Он заканчивал свою школу, разбираясь с последними делами своей «блядской школы для инвалидов» и наконец забирая все документы, чтобы можно было подать их на стол приёмной комиссии. Ему скоро должно было исполниться семнадцать, и уже почти семнадцать лет он жил в полной темноте — уже почти семнадцатую весну подряд он слышал восхищение расцветанию деревьев и их прекрасным лепесткам, витающим в воздухе и порой случайно клеящимися ветром на лицо, и только раздраженно вздыхал, когда слышал возгласы радости такой простой вещи. Привык точно входить в двери, а не в дверные косяки, и по шершавости обоев моментально узнавать ночью, где находится. Выучил расположение классов и с ужасом начал осознавать две вещи: то, что может не поступить по причине своей инвалидности, и то, что… если поступит, то будет врезаться во все подряд.       Он сдал устно все базовые предметы по выбору, отказавшись от сдачи истории с обществознанием и подобными экзаменами, изъявив желание сдать еще и профиль математики, стоя у доски и за пять или десять минут решая сложные неравенства и уравнения, отыскивая корни и вычисляя логарифмы. В его голове была чётко запечатлена таблица Брадиса, выгравированная точками по заказу отца на страницах профиля, он запросто начертил сложный чертёж мелом по доске, трижды выслушав условия. Сфера с секущей плоскостью вышла кривовато, данные значения были подписаны не там, но Джон, твёрдо отказался от помощи, которая предлагала ему школа. Шесть минут на рассуждения и меньше полторы минуты на стройный ответ, аргументированный и логичный. Одна из самых сложных задач профиля решена слепым в уме за какие-то десять минут, если округлить. Джона не поправили даже тогда, когда он, забывшись, доказывал теорему, смотря в угол кабинета, а не в лица преподавателям, его не окликнули, чтобы не сбить с мысли.       Он попросил еще несколько тестов на правописание, сам изъявил желание, это нужно для поступления, он поступит. Он самостоятельный, почти совершеннолетний юноша, готовый подать документы в самый обыкновенный университет и самым обыкновенным образом учиться. Будет трудно. Очень. Он твердо уверен, что справится. Он не для того развивал свои способности, чтобы сидеть дома и рыдать в подушку от своей беспомощности и ненависти к своей инвалидности. Он не инвалид. Он не выбирал свою судьбу. Он будет решать её сам, и никакое отсутствие зрения не помешает ему.       И он правда изменил все.       Он поступил.