Стать позволь твоим Вергилием

Скульптор и муза

— А мне обязательно позировать голой? — спрашиваю я у Сережи, которому невесть как сильно захотелось сделать мою статую в полный рост и украсить ею один из залов особняка. — Ma amour, конечно, — не отвлекаясь от выведения каких-то форм на куске глины, сообщает мой муж. На нём сейчас его любимый леопардовый халат, купленный за какие-то баснословные деньги (иногда мне кажется, что живой леопард стоит дешевле), и домашние чёрные брюки свободного кроя. Рукава на халате подобраны до предплечий, чтобы хоть немного спасти вещь от мокрой глины, что серыми дорожками ползёт от его кистей до локтей. Но даже весь измазанный Разумовский выглядит словно древний и чертовски знаменитый скульптор эпохи Возрождения. — В этом вся соль, — он растягивает губы в заигрывающей улыбке, что вместе с прищуром создаёт картину демона-искусителя, затягивающего попробовать несметные удовольствия в обмен на такую малюсенькую мелочь, как душа. — Может, всё ещё котируется сфотографировать меня и продолжить делать скульптуру по снимку? — с надеждой в голосе спрашиваю я у него, хотя ответ и так очевиден. Он полтора часа до этого убеждал меня, что ему совершенно точно требуется живая муза, которой он посвятит всю эту композицию. — Дорогая, если ты устала, мы можем сделать перерыв, — предлагает Сережа, выглядывая из-за своего огромного комка глины. Ладно, на комок уже почти не похоже. Я прекрасно вижу, где примерно намечена голова, руки и ноги, просто со спины Сережа ещё не начал работу. — Было бы славно, — соглашаюсь я. — Могу посмотреть, как получается? — Сережа в целом никогда не был против показывать мне промежуточные результаты, потому что на сто процентов был уверен в том, что конечный вариант произведёт фурор. В этот раз он тоже кивает и театральным жестом приглашает меня к себе. Аккуратно пробираюсь меж расставленных ковшей с водой, различных табуреток со шпателями и неизвестными мне приблудами. Не уронить что-то сейчас — задача повышенной сложности. Сережа подаёт мне руку, чтобы я смогла переступить специальную подставку, но её не принимаю, потому что она вся в глине, а пачкаться не очень хочется. — Как грубо, — обидчиво дуется Разумовский, укладывая свой подбородок мне на плечо, когда я занимаю местечко рядом. — Как тебе, ma chérie? Я с интересом скольжу взглядом, казалось бы, по простым серым кускам, но со стороны Разумовского они действительно складываются в изящные линии и пропорции моего тела. Сережа очень странно решил пойти не от лица, а от середины туловища, поэтому сейчас я могла рассмотреть свой живот с красивой аркой из рёбер, чуть выступающими косточками таза внизу, переходящими в бёдра. Сохранил он даже небольшой шрам на боку. А вот выше виднелись ровные контуры ключиц и даже небольшие впадины межрёберных промежутков, но весь готовый вид торса портили два непонятных и неровных полукруга вместо груди. Я в сомнениях поворачиваюсь к Разумовскому с очевидным вопросом в глазах. Но зараза молчит, а потом через пару секунд гляделок нежно шепчет: — Дорогая, не могла бы ты помочь мне убрать волосы с лица? — Я тяжко вздыхаю, поворачиваюсь, ища рядом с собой резинку для волос, которую Сережа отобрал у меня в самом начале данного перфоманса. И, увидев наконец искомый предмет на тумбочке, помогаю мужу завязать волосы в высокий хвост, чтобы ему не пришлось потом вымывать из них глину. — Спасибо, — шепчет он, благодарно чмокнув в нос. — А что у тебя не получилось с грудью? — Нет, мне слишком интересно, чем так провинилась эта часть тела, что вместо чего-то красивого, как было у меня, например; там красовались две непонятных полусферы. — Нууу… — тянет Сережа, закусив губу и осматривая меня так, словно я оказалась голой перед ним в первый раз. Буквально чувствую, как его взгляд скользит по пропорциям тела, исследуя знакомые пути. — Почему-то я именно сейчас забыл, как они ощущаются, и не смог повторить, — в очень печальной манере жалуется мне муж. Я улыбаюсь, понимая, какую игру затеял этот нахал. Приходится задавить едкий комментарий с вопросом: «А зачем же я там стою, если ты всё по памяти делаешь?», потому что Разумовский в своём этом вульгарном халате, который только на нём смотрится как дорогая вещь, и в пижамных штанах выглядит до сведённых от желания коленей горячо. — Может… — игриво протягиваю я, вновь приближаясь к мужу, — тебе стоит вспомнить, какого это. Разумовский выглядит наигранно обескураженно и в одно движение хватает меня за талию, притягивая к себе для поцелуя. Начиная с неторопливых прикосновений, что будоражат нутро своей лёгкостью и трепетностью. Настроение у нас обоих донельзя игривое. Этому способствует не только вино, которое мы выпили перед действом, но и погода за окном. Яркое солнце Сицилии светило сквозь апельсиновые деревья в студию, заполняя мир вокруг светло-оранжевыми тонами. Рука Разумовского тем временем ползёт вверх и обхватывает одну из моих грудей. Кисти Сережи всё в глине, оттого влажные и мокрые ощущения от его ладони резко контрастируют с привычным, делая ласку более тактильно интересной. Он начинает легко массировать, под конец прихватывая нежную кожицу сосков меж пальцев, и пачкая меня в глине, но сейчас это беспокоит меньше всего. Разумовский полностью перехватывает инициативу в поцелуе, делая невинные касания, что были до этого, развязными и пошлыми. Вторая рука с талии опускается на ягодицы, пачкая ещё и весь низ. Я же в отместку прохожусь рукой по краям его халата, стаскивая ненужную ткань вниз с плеч. У Разумовского прекрасное тело, стройное и подтянутое, а в этом своём пятнистом халате он создаёт ощущение небольшого грациозного бенгала, что вроде близок к своим предкам-хищникам, но по сути до одури ручной. Погладь такого за ушком, и он замурчит. Сережа рукой скользит вниз по моей ноге, руша и так ничтожное расстояние между нашими телами и показывая, насколько он завёлся всего от пары касаний. Хотя его заинтересованный взгляд я чувствовала по мере всего процесса «позирования». Не знаю, была ли это изначальная попытка соблазнения или автору работы срочно потребовался прилив вдохновения. Да впрочем, сейчас это не так важно. Мои попытки перехвата контроля в поцелуе проваливаются с абсолютным крахом, поэтому я промежностью чуть притираюсь к члену Сережи, заставляя его звучно выдохнуть. Кусаю нахала за нижнюю губу и отстраняюсь. Разумовский далеко уйти не даёт и опускается мокрой дорожкой из быстрых чмоков к уху. — Ты такая невероятная, — мурлычет он мне на ухо, опаляя чувствительную кожу своим горячим дыханием. — И как ужасен тот факт, что этот безжизненный кусок глины никогда не передаст всей твоей истинной привлекательности. Сережа вдруг отрывается, осматривается вокруг и, видимо, найдя искомый предмет, аккуратно подталкивает меня куда-то. Спиной чувствую гладкую поверхность, которой при рассмотрении оказывается деревянный белый комод. Но долго подумать об этом мне не дают, так как Разумовский прикусывает местечко под ухом, а потом зализывает его в извиняющей манере. Я скольжу руками по плечам, и мужчина наконец сбрасывает мешающий халат, давая мне больше пространства для манёвров. Завожу ладони ему за спину и одну вплетаю в волосы, массажными движениями проходясь по рыжим прядкам, которые словно лесной пожар выделяются в свете солнца. Второй же прохожусь по позвоночнику и лопаткам, зная, как ему нравится массаж и ответная ласка. Разумовский вдруг подхватывает меня под бёдра и помогает усесться на комоде, опускаясь звучными чмоками вниз. Ласкает вниманием своего рта чувствительное местечко между основаниями ключиц и наконец опускается к груди. Ту, что так бесцеремонно замарал глиной, не трогает. Зато второй оказывает должное внимание, сначала проходится поцелуями, а под конец прикусывает, оставляя краснеющее пятно от своего рта. И глядит на меня так невинно, словно не знает, что на жарком острове одевать что-то закрытое — верх безумия. Придушить бы нахала, да слишком уж живучий. Вместо этого нетерпеливо тяну его к себе, нутро горит, хочется почувствовать на себе больше касаний, трения и чувства абсолютного единения, что разъело бы стенки моего тела и скрепило бы нас вместе сильнее, чем ковалентные связи между атомами углерода, дающие нерушимую прочность алмазным граням. — Чего хочет моя любовь сегодня? — мурлычет мне Разумовский, проходясь ладонью по лодыжке. Чуть подсохшая глина щекочет кожу, а вот на груди всё странно стягивает, хочется одновременно отмыться и дождаться полного высыхания. И, видя, как Сережа оглядывает испачканные места, создаётся ощущение, что сейчас вместо скульптуры он измажет в материале всю меня, навсегда похоронив внутри прекрасной статуи. Поразмышлять долго над тем, как мне сильнее хочется, не выходит. Тут особо не разгуляешься, сидя на комоде и с грязными руками муженька. Поэтому предоставляю выбор ему. Сережа, осознавая свою полную вседозволенность, проходится поцелуями вниз по животу, а после тянет меня к себе, подхватывая одну из моих ног на плечо. Я же хватаюсь одной рукой за комод, чтобы в самый ответственный момент не свалиться с него. Не самое приятное местечко, надо будет купить сюда диван или тахту хотя бы, раз нам уже какой раз невмоготу дойти до спальни. Разумовский отвлекает меня от размышлений, ставя ещё один засос в месте соединения лобка и низа живота. А после без предупреждения проходит скользким и горячим языком по увлажнённым складкам, вырывая из меня тихий вздох удовлетворения. Великие дьяволы, вот чего у моего мужа не отнять, так это умелости в оральных ласках, ибо даже с учётом грязных рук, которые использовать не может, языком он творит что-то невообразимое. Я вплетаю одну из рук Сереже в волосы, не понукая, а скорее в необходимости схватить хоть что-то, а разливающийся меж моих ног медный пожар подходит как нельзя лучше. Свободной ногой, что сейчас никак не задействована в процессе, прохожусь по его торсу, и самой ступнёй как раз дотягиваюсь до его паха. Разумовский, чувствуя движение внизу, со стоном притирается к моей ноге, кидая абсолютно развратный взгляд на моё лицо. Вместе с этим выстанывая что-то нечленораздельное, что горячей волной отдаёт по всему тазу, ибо его язык сейчас активно скользит по клитору и складкам подле него, вызывая острое желание свести ноги вместе и вжать его рот в свою промежность ещё сильнее. — Сережа… — задушённо скулю, не узнавая свой голос, когда его язык спускается ниже, раздвигая влажную плоть входа и скользя внутрь возвратно-поступательными движениями. Кажется, что пламя с его волос передалось мне и всосалось в кровь, циркулируя по всему тазу одновременно, спешным приливом надвигаясь на чувствительные нервы позвоночного столба. Разумовский, прекрасно видя моё состояние, возвращается наверх к клитору и продолжает терзать его умелыми движениями. Одновременно с этим перемещая руку с моего бедра на низ живота и надавливая там, чуть ли не удваивая ощущения от своих ласк. — Сережа, руку… — зову его я, когда очередная волна проходит по всему телу, спешно пододвигая к моменту оргазма. Разумовский без каких-либо вопросов протягивает мне свободную конечность, сплетая пальцы в замок, и это доламывает меня окончательно. Я прогибаюсь в позвоночнике и спешно оттягиваю голову мужа от себя, переживая накатывающие от самых пят горячие спазмы, что сильно раскручиваются, словно натянутые донельзя пружины. Разумовский, пока я на пару секунд выключаюсь от внешнего мира, ставит ещё один засос на внутренней стороне бедра, примешивая к сахарной сладости удовольствия болевую кислинку. И опять на таком месте, где сложно будет оправдать красноту хотя бы укусом мошкары. Пару секунд привожу мысли в порядок и толкаю Разумовского, чтобы спрыгнуть с комода. — Тебе понравилось, ma amour? — ехидничает Сережа. — В ванну, быстро, — и, не дожидаясь, тяну мужчину в сторону выхода из мастерской. Вымоем ему руки и продолжим уже полноценно в кровати. Очень надеюсь, Олегу сейчас не потребуется что-то срочное на кухне, и он не спалит нас в очередной раз, когда мы голые перебегаем из одной комнаты коттеджа в другую.