Стать позволь твоим Вергилием

Печь. Часть 1\?

Сознание возвращается ко мне мутными урывками. Некоторое время кажется, что я очень неудачно решила заняться дайвингом, и меня проглотил кит, или кашалот, или любое другое существо, которое древние моряки описывали как «левиафан», сжирающий лодки чуть ли не целиком. Хотя киты, вроде, не могут проглотить человека? Жалящая темнота давит на веки, а мозг словно прокрутили в мясорубке и вылили остатки в черепную коробку. А еще тошнит. Это я понимаю, когда в забытье переворачиваюсь на другой бок. Ощущения примерно такие же, как когда я отравилась чем-то в школе и неделю лежала с температурой. Не знаю, сколько я пробыла в этом коматозном состоянии, но, когда пришла в себя, лучше не стало… точнее, к физическим проявлениям болезни добавились воспоминания, которые не радовали, а если быть точнее — обрекали на жалкое существование до конца моей только начавшейся жизни. А началось все до банальности скучно: спор с профессором, интересный клинический случай, первое серьезное задание, которое показало бы меня как специалиста, который не просто бил баклуши на учебе, а занимался наукой… В общем, приятный флёр студенчества, не заканчивающийся для медиков достаточно долго, сильно повлиял как на выбор моей профессии, так и на возможный уровень опасности, которым я пренебрегла целиком и полностью. А что в итоге? Стала пленницей у Разумовского и шайки его бандитов. Или кто они там ему? И теперь светили мне два исхода: скоропостижная мучительная смерть или жизнь в качестве рабыни для утех воспаленного мозга рыжего шизика. Ни то ни другое меня, конечно же, не радовало. Я в целом представляла себе немного другую жизнь, подлиннее… и посвободнее, как минимум. А тут получается: только вырвалась из-под власти тирана-отца, так сразу попала в еще более щекотливую ситуацию. В какой-то момент сознание, которое словно летало по помещению, начало медленно опускаться в мою головушку и собираться во что-то стабильное и рабочее. Наверное, стоит поблагодарить Разумовского хотя бы за то, что не накачал меня наркотиками. Хотя кто его знает, может, это развлечение еще предстоит познать. Тело пробивает судорога, и меня выворачивает. Приложив все силы, что были, переворачиваюсь на левый бок — перспектива задохнуться в собственной блевотине меня не прельщает. Где-то на подкорке скользит мысль о том, что, возможно, наркотики все-таки были, и кроет меня сейчас именно из-за них. Следующий позыв не заставляет себя долго ждать, и я стараюсь не улететь в темноту от спазмов, которые раз за разом низвергаются на мое бренное тело. Благо, после первого комка из желчи и слюней из меня больше ничего не выходит. Во рту теперь неприятно горчит. А еще ужасно хочется пить. И только после этой мысли я понимаю, как сухо у меня в горле. Но чтобы удовлетворить эту потребность, нужно как минимум собраться и открыть глаза. С первой попытки ничего не получается. Веки налились свинцом и лишь дрожали под слабыми попытками. На второй раз все вышло еще хуже: я словно потеряла рычаги управления и начала сокращать не те мышцы, которые нужно. Вот так, случайно задействовав брови, я понимаю, что на башке у меня что-то есть. Сначала представила, что на голову зачем-то нацепили шапку, потом — что мне завязали глаза, поэтому не могу их открыть. Но вспомнила, как один из нападавших долбанул меня прикладом по затылку. И «шапка» — не что иное, как повязка на рану. От осознания ситуации именно сейчас захотелось разреветься. Громко и по-детски, потому что обидно было до жути. Я вроде ничем судьбу не гневала, чтобы она посылала мне такие испытания. Хотя… возможно, моя вина тут все-таки есть. Правильнее будет назвать это ошибкой в рабочем процессе или банальной заинтересованностью. Не зря наш преподаватель говорил, что ко всем пациентам надо идти с холодной головой. И вот исход. Дала понять, что идеи мужчины мне как минимум интересны, а как максимум близки по духу, и вот, пожалуйста, Аидочка, сиди теперь с проломленной башкой непонятно где, и надейся, что умрешь от сепсиса в ближайшую неделю, а не станешь сексуальной игрушкой у роты головорезов, которую нанял Разумовский, чтобы сбежать из тюрьмы. С другой стороны, а почему я обвиняю собственную заинтересованность, а не наглого маньяка, который решил не платить за сессии с психиатром, а просто его похитить? Может, светила мне судьба пленницы просто после встречи с Сергеем, а наши разговоры лишь подлили масла в огонь? Пока я занималась самобичеванием на полу, услышала звук открывающейся двери, а после — приближающиеся шаги. Сразу приняла позу трупа, что было несложно в моем состоянии. Может, надо мной сжалятся и выкинут на мусорку, как котенка в пакете? А какой-нибудь добрый гражданин найдет и в скорую позвонит… Молитвы мои были услышаны, правда, не теми божествами, и «гражданин» меня действительно находит. Вот только загвоздка в том, что он совсем не добрый, а причина нынешних проблем. Разумовского я узнаю почти сразу по голосу. Слова в его речи не разобрать, но тембр и манеру растягивать некоторые гласные идентифицировать можно даже с ЧМТ. Да и сложно забыть голос, с которым мы беседовали последние несколько дней на постоянной основе. Рядом с рыжим шизиком слышатся другие, тоже мужские, но не знакомые мне голоса. Скорее всего, бандиты, которых он нанял для освобождения. Один из наемников что-то говорит Разумовскому, и тот с согласной интонацией отвечает. А после я чувствую, как мою голову вертят в разные стороны, — видимо, осматривают, не умерла ли от удушья. Перемещение не самой здоровой головушки отзывается новым приступом тошноты, но, как и в прошлый раз, я лишь несколько раз скрючиваюсь в позывах, но ничего не выходит. А жаль, с удовольствием бы подпортила Сергею настроение как минимум неприятным запахом. А там, может, и насиловать не полезет… Но все славные мысли портит тот факт, что меня решили куда-то перетащить. И чтобы я поняла всё качество сервиса, даже отыскали носилки, а не просто закинули как мешок с картошкой, как это было, когда тащили до вертолета. Открыть глаза даже не пытаюсь: под закрытыми веками уже вовсю крутится калейдоскоп из разноцветных точек и линий, движениями заставляя мой желудок раз за разом сходить с ума. Насколько я помню, Разумовский прославился «зачисткой в Саду грешников», как он это называл. Интересно, ждет ли меня такая же участь — бегать по двору, полному ловушек? Или для значимой личности уготована более интересная полоса препятствий? В любом случае, даже если так, первым делом просто кинусь в какую-нибудь канаву и добью свою бренную головушку, чтоб не мучаться. Эта мысль скользит последней перед ласковой темнотой забытья. *** «Мой профессор окончательно слетел с катушек», — думаю я, идя по длинным коридорам тюрьмы. Серые бетонные стены и желтый свет совсем не добавляют приятной атмосферы этому заведению. А потом еще власть имущие удивляются, что у нас количество преступлений растет, а не падает. Я бы тоже в таком месте не исправляться хотела, а поскорее выйти и еще раз кого-нибудь пришибить. «Аидочка, ты же знаешь, как важно сейчас точно поставить диагноз Разумовскому. Ведь от нашего с тобой отчета будет зависеть, где он будет отбывать наказание — в колонии или специализированном учреждении». Вспомнились слова напутствия моего профессора, когда он по-отечески похлопал меня по плечу и вытолкнул в коридор. Я нервно поправляю юбку-карандаш, видя не очень пристойные взгляды охранников. Черт бы побрал дурацкий «рабочий дресскод», который назначил профессор. Я вообще-то врач, а не какая-то девушка по вызову, чтобы на меня подобные взгляды кидали! Вот была бы у меня своя клиника, все бы ходили нормально: в халатах и удобной обуви. Но мне, как недавно выпустившемуся ординатору, о таком пока только мечтать. Охранник у нужной двери для допросов услужливо открывает ее, пропуская внутрь, а сам становится на прежнее место. Укладывая перед собой блокнот и папку с некоторыми материалами по делу, я приветливо улыбаюсь Сергею. Визуально его состояние можно определить как подавленное, но некая заинтересованность во взгляде прослеживается. Наверное, размышляет, кто я такая и почему пришла вместо Рубинштейна. — Здравствуйте, Сергей Викторович. Меня зовут Аида Алексеевна, и я вхожу в комиссию психиатров. Приятно с вами познакомиться, — на последнем предложении чуть киваю в знак приветствия. Профессор любит устанавливать телесный контакт через рукопожатие, я же, наоборот, стараюсь без особой надобности здешних не трогать. Драться с ними потом не особо хочется. Разумовский на приветствие никак не реагирует, лишь обводит меня подозрительным взглядом. Что ж, понятно. Значит, сначала нужно будет разговорить. У нас с Вениамином Самуиловичем произошел некий спор накануне. Он активно доказывал, что Сергей болен диссоциативным расстройством идентичности и что он видел все три его личности, пока беседовал с ним. Я подобную информацию воспринимала… с глубоким сомнением. Пока что нет в психиатрическом сообществе точных исследований, которые могли бы доказать, что ДРИ — это реальная отдельная болезнь, а не просто атипичный набор симптомов шизофрении. К чему я, собственно, и склонялась. По тому, что я видела по телевизору, Разумовский сильно походил на больного чем-то из шизофренического спектра — вся эта тяга к гигантизму, возвышению самого себя и изощренным способам убийства. Ну и три формы поведения, которые отметил профессор. Споры по поводу этих двух заболеваний ведутся давно. Собственно, пока все научное сообщество ближе к тому, что такой болезни не существует, и выделили её из-за популяризации психиатрии в начале XXI века. Та же история, что и со «стокгольмским синдромом» — придуманным каким-то журналистом и не признанным научно паттерном поведения, возымевшим популярность в определенных кругах. (Куда же наш мир без романтизации насилия?) Возмутил меня еще факт, что профессор не заполнил никаких бумаг или специализированных шкал, не провел ничего, кроме теста Роршаха, который так же не является доказательным критерием — ведь базы для интерпретации ответов, к сожалению, еще не придумали. А просто на основе лишь своих наблюдений выдвинул тему с ДРИ и даже силился сразу написать этот диагноз в специальную справку. Собственно, я оказалась тут именно потому, что на конференции возмутилась: почему не собраны другие пробы, которые могли бы показать собранию врачей, что у Сергея именно ДРИ? А инициатива наказуема, и меня отправили в помощь профессору и одновременно как независимого эксперта. Потому что: «Вдруг Разумовский фильмов пересмотрел и начал придумывать про другие личности. Ты, Аида, поезжай, посмотри. Может, его вообще как здорового судить надо». И вот я тут. Сижу напротив серийного убийцы, что построил целый сад для «очищения» города и навел смуту на улицы Питера. — Сергей Викторович, сегодня я хотела бы поговорить с вами и провести несколько несложных тестов, которые помогут с определением вашего состояния. Вы не против поучаствовать в небольшом исследовании? — чуть улыбаюсь под конец, чтобы настроить пациента на дружеский лад. Вообще, по правилам у всех пациентов нужно просить согласие на лечение и тестирование. Разумовский косится с некоторой опаской, осматривает так, словно я пришла пранки снимать, а из-за угла сейчас выпрыгнет профессор Рубинштейн с камерой. Нет, на психиатрических приемах, конечно, возможно все, но в условиях тюрьмы — очень вряд ли. — Вы первая за последний месяц, кто решил спросить у меня разрешения, — тихо тянет он. Увы, реалии тюрьмы: не место для исправления, а для наказания. — По правилам это должны делать, — чуть натянуто улыбаюсь я. Не самая лучшая тема для разговора, которую можно было выбрать. — Так что? Вы не против? — Валяйте, — пожимает плечами Сергей. Его интерес ко мне стремительно тает, словно льдины в Арктике при глобальном потеплении. Будем надеяться, что получится вытянуть хоть какие-то сведения. — Тогда начнем с простого. Как мне вас называть? — нейтральным тоном спрашиваю я. Мужчина смотрит недоверчиво, а после косится на бумаги. Его взгляд буквально говорит: «Вон там у тебя все написано». Но я продолжаю молчать. — Значит, говорить вы со мной не хотите? Ладно, давайте тогда начнем с чего-то, что не очень требует контакта. — Я роюсь в листах и достаю оттуда бланк. — Нарисуйте для меня любую геометрическую фигуру, пожалуйста. — Кладу перед мужчиной лист и мелок (его, в отличие от карандаша, очень сложно будет воткнуть мне в глаз). Разумовский колеблется. Я решила начать с конца теста оценки психического статуса, чтобы немного расположить пациента. Тем более, прекрасно помня о тяге Сергея к искусству, полагала, что задание с рисованием придется ему по душе. — Послушайте, пожалуйста, если мы с вами правильно диагностируем состояние, то я и другие врачи смогут скорее помочь вам избавиться от негативных симптомов, — в последний момент меняю последнее слово в формулировке с «болезни» на что-то более нейтральное. Разумовский аккуратно дотрагивается до мелка, гладит его по бумажной упаковке, пачкая палец в зеленом масляном пигменте. — Хотите выставить меня психом? — интересуется мужчина, чуть склонив голову. Так, понятно. Сейчас начнется разговор о том, что он не болен и с ним всё в порядке. А людей он сжигал так, ради развлечения. Такие пациенты — нередкие клиенты в психиатрии. Да и не только там, если честно. Сколько у нас алкоголиков с циррозом печени, которым увеселительные напитки противопоказаны, но они продолжают упорно их принимать «по праздникам»? А сколько людей бросило курить после того как посмотрели на страшную картинку, которую размещают на пачках сигарет? Многие просто не думают, что их когда-то это коснется, а когда болезнь уже есть — легче все отрицать, чем проходить тяжелый курс лечения. Но в случае Разумовского это, увы, нерабочий способ. Он уже социально опасен, и это лишь вопрос времени, когда его поместят в центр на принудительное лечение. — Сергей, я не хочу выставлять вас в неприглядном свете. Моя работа в том, чтобы помочь справиться с тяжелой ситуацией, — примирительно начинаю я. — Выпустите меня наружу, если хотите, чтобы я справился с этой ситуацией, — иронично вставляет мужчина, поглядывая на меня с нескрываемым ехидством. — Сергей, вы же понимаете, что не я тут отвечаю за то, кого выпускать, а кого оставлять? — стараюсь незаметно сделать заметку о желании Разумовского начать со мной конфликт. Интересно, это ради эпатажности его образа или он придумал какой-то план? — Это так, Аида, — растягивая гласные моего имени, произносит он. — Тогда какой смысл мне с вами болтать, если никакой выгоды с этого я не получу? — спрашивает у меня Сергей. — Алексеевна, — чисто на автомате добавляю я. Не хочу с первых секунд показаться ему девочкой-припевочкой, которую можно не уважать. Возможно, проснулся врачебный цинизм, но увы и ах, к печали Разумовского, меня уже не переделать. — Давайте начистоту, — я откладываю ручку и чуть снижаю голос. — Я вам не могу скосить срок или, уж тем более, выпустить. Просить помощи в побеге у меня тоже не надо — не прельщает становиться преступницей. А смысл нашего с вами разговора в том, что если я правильно оценю ваше состояние, то лечить вас будут по стандартизированной схеме. А если я ничего не напишу, то вас отправят в клинику с пометкой Рубинштейна, и какое там будет лечение, никто не знает. Вы же понимаете, что бывает с преступниками в таких заведениях? А если к этому всему еще непонятный диагноз добавить — вы буквально первый кандидат на эксперименты с дозами и препаратами. — Разумовский во время моей речи становился все более хмурым, под конец даже прикусил губу и весь подобрался. Прошло несколько секунд, пока он смотрел на мелок, словно мысленно советовался с ним. А после поднял голову и тоже наклонился ко мне, но уже в совершенно другом настроении. Вот, видимо, о чем говорил Рубинштейн. Разные грани личности Сергея. Но пока что соглашаться с мнением профессора я не хочу. Проведу исследования и после этого составлю психологический портрет данного пациента. — То есть вы понимаете неидеальность этой системы? — явно заинтересовавшись нашим разговором, спрашивает он. — Понимаю, но это не значит, что буду идти против. Пусть и плохо, но система работает, а это самое главное, — в данном случае нужно остаться при своем мнении, но не вступать в открытую конфронтацию. Мне все еще нужно вытянуть у него моменты из прошлого. Сергей на мои заявления заговорщицки улыбается, словно лис, учуявший мышь под покровом снега в поле. — Так не проще ли уничтожить все, а после построить заново? — спрашивает пациент, беря в руки мелок. — Аида, — опять игнорируя мое отчество, вопрошает он, — только представьте: мир, где нет коррупции и беззакония, где люди подчиняются одному сильному и справедливому правителю. — Какова вероятность, что ваша «новая система» будет работать лучше, чем нынешняя? — Великие дьяволы, у нас тут очередное перерождение Наполеона? В месте, где я проходила практику, за два года таких было минимум два. Из интересного там был еще «Иисус» и «король Генрих VIII». Что они все делали в психоневрологическом диспансере, остается только догадываться. — Гарантом этого буду я, — самоуверенность от Разумовского так и прет. Вот только к словам в обычной жизни еще стоит приписывать дела. А данный экземпляр их столько наворотил, что если его не поместят на принудительное лечение, то лет на сто точно посадят. — Сергей, может, вернемся к нашему заданию? — так, он явно настроен пропагандировать свои ценности, а у меня такое слушать, к сожалению, нет времени. Мы с Разумовским ограничены во времени аудиенции. Поэтому, мило улыбнувшись, пытаюсь сместить вектор нашего общения. Пациенту такое положение дел нравится не очень. — Дай угадаю, вы думаете: «Что я могу сделать в таком положении?» — ведь так? — интересуется пациент, откидываясь на стуле. Настроение у него меняется — с уверенного переходит на агрессивно-защитное, что я быстро записываю. — Сергей, я ни в коем случае вас не ущемляю, но мы ограничены во времени, — а после чуть оборачиваюсь в сторону двери. — Да и кто-то может нас подслушивать. Не лучше ли оставить подобные разговоры? — Мужчина пару секунд с недоверием смотрит на дверь и переводит взгляд на меня. И выражение лица у него вроде совершенно обычное, но при этом я словно стою под прицелом миллиона камер, как политик, объявивший, что начнет ядерную бомбардировку в течение следующих суток. И это несколько… настораживает. Что Сергей так активно хочет выяснить, препарируя меня взглядом? С десяток секунд мы просто играем в гляделки. Как человеку более образованному, надо бы отвернуться, чтобы не включаться в сомнительные авантюры, но какой-то внутренний гадкий голосок требует показать, что серёдка у меня вольфрамовая, и, пока печь не раскалишь до трех тысяч градусов, сделать нить не выйдет. Как позже станет известно, печь была готова плавить с самого начала.