Вырванные страницы

Эффект камешка. Когда-то очень давно, когда Джокер еще был Сашей Комоловым — по-детски любознательным и в меру хулиганистым мальчишкой, они с мамой были в горах. Две недели у теплого, мягко шуршащего волнами моря, заставленный лежаками пляж, полный радостного детского смеха и визга, какие-то древние развалины, поросшие мхом и травой… А еще горы. Они с мамой ходили в горы несколько раз. Мама, тогда еще веселая, улыбчивая и энергичная, таскала его по холмам, уступам, пестрым цветочным полянам. Горы, огромные, недосягаемые, необъятные взглядом, синели где-то в вышине, и лишь время от времени под ногами попадались осколки глыб, очутившиеся внизу. Мама что-то рассказывала про все эти камни, показывая узоры, созданные самой природой; про эти цветы, собранные в душистые пучки; про эти горы — недостижимые, величественные, тонущие в серо-голубоватой дымке где-то вдали. Рассказывала про снег, никогда не тающий на вершинах, про бурные горные реки, про сход лавин, которые может спровоцировать что угодно — громкий звук, эхо, выскользнувший из каменной груды небольшой камень, за которым сыплются остальные… «Эффект камешка», — сказала мама тогда. …Появление «сыночка Лени» стало для Джокера тем самым камешком, спровоцировавшим огромный, неуправляемый, неостановимый обвал, под которым оказалась погребена вся его прошлая жизнь. Не слишком-то правильная и не честная от слова абсолютно, но вполне устоявшаяся и успешная по меркам их круга. Приближенное лицо хозяина Охты, его помощник и пасынок по совместительству — разве плохо? Джокер никогда не лез в преемники, не рассчитывал рано или поздно занять место Ворона — если уж совсем честно, то даже не задумывался об этом. Просто в меру сил и умений выполнял поручения, а еще где-то в глубине души очень хотел, чтобы Ворон его уважал и гордился им, порой желая сделать что-то такое… Что-то такое, чтобы Ворон… нет, не похвалил — просто признал, что его пасынок чего-то стоит. Но так ни разу и не услышал от него ничего, что могло бы значить: Ворон ценит его, Ворон нуждается в нем. Нуждается пусть не как в «заместителе сына», но как в родственнике и помощнике точно. А потом появился еще один настоящий сын. Леня. Наивный лопух с простодушным взглядом и черт его знает какими намерениями. В наивных и бесхитростных людей Джокер верить давно перестал — и до последнего был уверен, что появление «сыночка» голимый развод. Масла в огонь подлил Шрам — подельник, верный помощник, практически брат, с которым через столько прошли. Но едва появился этот муфлон, как Шрам принял его сторону, и десятилетняя дружба, казавшаяся такой крепкой, дала заметную трещину. Джокер мало кому и мало чему в этой жизни верил — и уж точно не собирался развешивать уши на эту откровенную лажу с внезапным родством — однако факт в виде еще одного экспертного заключения оказался железным. Но Джокер верить отказывался наотрез — в отличие от Шрама, который сходу записал новоприобретенного сыночка в «нормальные пацаны». Это стало последней каплей…

***

Из бара Джокер вывалился ближе к полуночи. Кипящая злость сменилась глухим раздражением и приятным туманом в голове. Злость он выпустил, рьяно сцепившись с Зайцем, а несколько порций алкоголя заметно притушили неприятные мысли, безостановочно вертевшиеся по кругу. Жить стало не то чтобы веселей, но уж точно немного легче. Ледяной порыв ночного ветра обжег лицо, перехватил дыхание. Джокер постоял немного, вдыхая морозный воздух и не без труда удерживая равновесие, а потом направился в знакомую арку обходным путем к дому. Гелик он сегодня благополучно оставил Шраму, когда на эмоциях выскочил из машины.       — Эй, дядь!.. Гнусавый, какой-то заторможенный голос раздался откуда-то сбоку, и Джокер в темноте не сразу различил еле заметную субтильную фигуру, практически слившуюся со стеной. Хмель от холода и быстрых шагов немного выветрился, в мозгах прояснилось, и Комолов сразу распознал специфический говор. В хлам ушатанный наркот. Причем в той стадии, когда он больше животное, нежели человек.       — Слышь, дядь, есть че?.. — снова загнусавило существо, отлепившись от стены и преградив дорогу.       — Отвали, я убогим не подаю, — уронил Джокер, собираясь обойти наркомана по широкой дуге. Даже прикасаться к нему, отодвигая с дороги, было противно.       — Слышь!.. Голос приставучего типа опасно изменился, а в следующее мгновение в руке неизвестно откуда вдруг возник нож. В темноте мало что можно было разглядеть, но Джокер безошибочно понял: это оружие. Отточенный годами рефлекс не подвел даже в таком весьма разобранном состоянии — рука метнулась к кобуре.       — Свалил нахер отсюда! — рявкнул Комолов, ткнув пистолетом почти в лицо наркоману. — Быстро, ну! Тот попятился было, а потом вдруг попытался сделать выпад, едва не полоснув Джокера ножом по рукаву пальто. Комолов вовремя отшатнулся, потом сделал шаг назад, вскинул пистолет и выстрелил в воздух. С облупившихся стен хлопьями посыпалась штукатурка, а звук выстрела в ночной тишине показался таким громким, что на несколько секунд заложило уши. Единственное, что смог разобрать Комолов — лязг упавшего ножа, хруст снега и топот убегающего в темноту наркомана.       — Совсем охренели, уроды… — пробормотал Джокер, переводя дыхание.       — Что здесь происходит?! Джокер медленно обернулся. И в первое мгновение решил, что выпил все-таки слишком много — иначе с чего вдруг такие глюки? С противоположной стороны арки, освещенная редким фонарем, стояла капитан Гордеева собственной персоной. Джокер неторопливо убрал пистолет обратно в кобуру, небрежно расправил шарф.       — Да вот, Арина Ильинична, совсем шпана обнаглела. Какой-то нарколыга первого встречного на гоп-стоп хотел взять.       — Ну что ж, не повезло ему, — покивала Гордеева с самым серьезным видом. — Он хоть жив-то остался? Джокер равнодушно передернул плечами.       — Да че ему сделается? Эти наркоши живучие, как тараканы, их даже атомная бомба не возьмет.       — Тебе виднее, — хмыкнула Гордеева, явно намекая на его давнее прошлое. Медленно приблизилась, не сводя с него настороженного взгляда. — А теперь серьезно. Что ты здесь делаешь с оружием среди ночи? Джокер раздраженно выдохнул, закатив глаза.       — Слушайте, товарищ капитан, у ваших что, такое-то особое руководство или секретная инструкция есть, как появляться в ненужное время в ненужном месте? Когда не надо — вы тут как тут, а когда на честного гражданина какой-то утырок с ножом бросается — в радиусе километра ни одной ментовской… в смысле полицейской души. И где справедливость? Гордеева выслушала его монолог с совершенно непроницаемым лицом, и только ближе к концу речи не сдержалась и фыркнула.       — Это ты-то честный? Спасибо, повеселил на ночь глядя.       — Кстати, вы сами-то что здесь делаете? Время, между прочим, не детское. Не боитесь, что вас за ближайшим углом брат по разуму этого наркоши поджидает? Или вы у нас в среде наркоманов, грабителей и прочей швали лицо неприкосновенное? Гордеева только независимо фыркнула в ответ.       — Вообще-то я при исполнении. И оружие у меня при себе имеется. К тому моменту они уже вышли из арки, и при свете фонарей Арина смогла в полной мере оценить внешний вид своего спутника, тихонько присвистнув.       — К слову о лицах. Кто это тебя так? Джокер, поморщившись, потрогал ноющую скулу.       — Херня. Побоксировал немного. Считай, спортивная травма. Арина недоверчиво прищурилась. Весьма помятый вид в сочетании с отчетливым запахом алкоголя наводили на определенные размышления.       — Дай-ка угадаю. Боксировал ты в ближайшем баре, а допинг, как я понимаю, был с определенным количеством градусов.       — Да вы просто Шерлок Холмс, товарищ капитан, — не удержался от усмешки Джокер. — Все замечаете… Гордеева окатила его ледяным взглядом.       — А тебе весело, я смотрю. Джокер тяжело вздохнул, закатив глаза от этого ее нравоучительного тона примерной девочки-отличницы.       — И че теперь, за хулиганку закроешь?       — Знаешь, я бы с удовольствием, — едко отозвалась Арина. — Но, если честно, нет никакого желания тащиться в отдел и тратить на тебя всю оставшуюся ночь. Так что я лучше отконвоирую тебя до квартиры. Считай, что до утра ты под домашним арестом. Комолов, расплывшись в ухмылке, развернулся к ней, рассматривая так, будто видел впервые.       — Заботишься обо мне? Как это мило.       — Не обольщайся. Забочусь о покое мирных граждан. Черт знает, что тебе еще взбредет в голову в таком состоянии и с оружием. Как-то не хочется, знаешь ли, получить с утра известие о каком-нибудь трупе.       — За кого вы меня принимаете, Арина Ильинична? — театрально возмутился Джокер. — Я законопослушный гражданин, и на оружие, между прочим, у меня разрешение есть.       — Пришли, «законопослушный гражданин», — хмыкнула Арина и кивнула на нужный дом.       — А как же конвой? — усмехнулся Джокер, доставая ключи. — Неужели не зайдешь? У меня есть отличное вино… Оставайся. Можешь арестовывать меня хоть до самого утра. Арина, никак не отреагировав на двусмысленную шуточку, одарила его тяжелым взглядом.       — А как же Марина? Не приревнует? Не думала, гражданин Комолов, что вы такой ветреный… И тут Комолов вдруг расхохотался. Так легко, искренне и заразительно, что Гордеева даже растерялась. Она привыкла к его хищным ухмылкам, кривым улыбочкам, холодным усмешкам — но ни разу, ни разу не слышала, чтобы Джокер просто весело смеялся, как самый обычный человек.       — Арина Ильинична, ну серьезно? — спросил он, отсмеявшись. — Ты же умная женщина… Неужели ты думала, что после тебя я поведусь на эту блеклую моль?       — Как-то ты не очень уважительно о своей девушке, — не удержалась Арина. Джокер взял ее за плечи, неожиданно серьезно взглянув в глаза:       — Забей. Просто забей. Нет у нас ничего и быть не может. Просто работа и ничего личного. Я же тебя не ревную к твоим подучетным. Хотя к некоторым, наверное, стоило бы. И, прежде чем Арина успела выдать что-то возмущенное в ответ, втянул ее в подъезд вслед за собой. Арина честно не собиралась задерживаться в квартире Комолова и уж тем более проходить куда-то дальше порога. Но Джокер, едва она очутилась в коридоре, коварно захлопнул дверь у нее перед носом. И, без труда прочитав в ее гневном взгляде все несказанное, усмехнулся, на ходу стягивая пальто.       — Слушай, Гордеева, ты меня поражаешь. Неужели ты считаешь, что я отпущу тебя одну неизвестно куда среди ночи? Сейчас вызову такси, нечего тебе в темноте разгуливать. Арина только вздохнула, не найдя, что возразить. Если честно, набегавшись за день по району, она чертовски устала и замерзла, а перспектива тащиться домой в темноте, рискуя встретить какую-нибудь маргинальную личность, нисколько не вдохновляла. Арина расстегнула пальто и прошла на кухню, где Джокер уже вовсю хозяйничал, рассматривая что-то в холодильнике.       — Выпьешь? — спросил, обернувшись к Арине с бутылкой виски в руках. Гордеева решительно пересекла кухню, забрала у него бутылку, вернула на место и захлопнула холодильник.       — По-моему, тебе уже хватит, — заявила категоричным тоном. Окинула взглядом просторную, хорошо оборудованную и весьма чистую кухню. Судя по всему, хозяин здесь вряд ли готовил, предпочитая питаться в пресловутом «Воронке». Однако кое-что из приборов все-таки нашлось, и Арина щелкнула кнопкой навороченного чайника. По-хозяйски обследовала шкафчики, нашла какие-то чашки и — не без труда — пачку чая, и только потом опустилась на стул. Джокер, не сразу придя в себя от самовольства внезапной гостьи, уселся напротив, привычно усмехнувшись.       — Как у себя дома, а, — протянул, разглядывая ее. — Но мне даже нравится. Может, почаще будешь навещать? Или даже оставаться… — и протянул руку, касаясь ее ладони.       — Уймись, — вздохнула Арина и встала, выключая чайник. Насыпала в чашку заварки, плеснула кипяток. — Пей. Говорят, мозги прочищает. Джокер, усмехнувшись, перевел взгляд с чашки на Гордееву и обратно.       — Мило. Обо мне последние лет… давно, в общем, никто столько не заботился, как ты за сегодня. Арина вернулась на свое место, бездумно подвигала на столе салфетницу.       — Ты лучше скажи, с какой радости так надрался? Жить скучно стало или есть какой-то повод?       — Ну как вам сказать, Арина Ильинична, — усмехнулся Джокер, подняв на нее глаза. — Женщина, которая… которая мне небезразлична, меня даже знать не хочет. Мой сын считает своим отцом какого-то левого мужика. Я по просьбе Ворона окучиваю постороннюю девку, которая мне и даром не нужна. Шрам переметнулся на сторону «наследника империи», и я уже не знаю, могу ли быть в нем уверен… Достаточно поводов для веселья? Арина отвела взгляд, уткнувшись в свою чашку.       — Все, что с тобой происходит — следствие твоего же выбора, — все же сказала тихо. — Твоих поступков, твоего образа жизни… Ну, пусть не все, но многое.       — Я не выбирал влюбиться именно в тебя, — неожиданно зло отозвался Джокер. — Но, как видишь, меня никто не спросил. Может, при другом раскладе я бы преспокойно трахал дочку Рыжова, навешал бы ей на уши тонну лапши, уговорил уйти из ментовки и заделал ей побольше детей, чтобы от скуки не совалась в мои дела. Но что-то подобный расклад меня совершенно не вдохновляет.       — Не думаю, что Рыжов был бы в восторге от такого зятя, — саркастично уронила Гордеева. — Учитывая ваше с ним знакомство и полярно разные взгляды на жизнь — особенно. Джокер поднялся со стула, перегнулся через столешницу, поймал взгляд Арины, впившись в ее глаза хищно сузившимися малахитовыми зрачками.       — Ты думаешь, меня именно это останавливает? — спросил тихо. Арина нервно сглотнула. Ей вдруг стало не по себе. От его близости, от низкого охрипшего голоса, от пристального звериного взгляда, но больше — от этого признания, повисшего в воздухе электрическими разрядами. Почти невыносимого напряжения, которое готово было вот-вот разразиться грозой… Она успела подняться и отодвинуть стул, но Джокер, привычно стремительный, уже очутился с ней рядом. Позади был кухонный гарнитур, сбоку — стол, а прямо перед ней — лицо Комолова, нездорово бледное, с прошившей щеку царапиной, с лихорадочным блеском хищных зеленых глаз… Рядом на столе надрывался телефон, а они целовались так жадно и так отчаянно, будто в первый и последний раз в жизни. Будто в мире больше нет никого и ничего; будто стоит только оторваться друг от друга — и больше ничего в этой жизни уже не будет…       — Такси… — заторможенно пробормотала Арина, предупреждающе уткнувшись ладонями в мужскую грудь. Джокер поднял на нее бессмысленный взгляд, продолжая комкать полуснятое пальто на ее плечах.       — Что?..       — Такси пришло, — на автомате повторила Гордеева, не совсем понимая, где она и что происходит.       — К черту такси, — почти прорычал Комолов, снова впившись в ее губы и сильнее стискивая плечи руками. — К черту всех. Оставайся… Арина замерла, подняв на него глаза. Медленно-медленно, почти не касаясь, прошлась кончиками пальцев по царапине на его щеке.       — Я не могу. Ты же знаешь, — отозвалась очень спокойно, пока в груди стучало, гремело, грохотало, оглушительно бухало обезумевшее сердце. — Не могу. Джокер отступил на полшага, сцепил руки в замок. Губы сжались, лицо вмиг приобрело обычное холодно-отчужденное выражение.       — Ну разумеется. Ты не можешь. Арина, закусив губу, судорожно застегивала пальто. Что-то не так, что-то неправильно… Почему, откуда это ощущение, если поступает единственно верным образом? Бежать от него сломя голову — единственное разумное решение, но почему у нее такое чувство, будто совершает ужасную ошибку? Нервно облизнула губы, чувствуя металлический привкус крови с его разбитой губы. И вдруг пришла нелепая мысль, что бежит она сейчас вовсе не от него. Она пытается сбежать от себя.       — Арина Ильинична, — насмешливо раздалось вслед, когда она уже спускалась по лестнице, — неужели ты никогда не слышала, что самый надежный способ избавиться от искушения — это поддаться ему?       — Поддавайся сколько угодно, но без меня, — бросила на ходу Арина и ускорила шаг. Вскоре внизу грохнула подъездная дверь, но Джокер еще какое-то время стоял на пороге, глядя на опустевшую лестничную площадку.