Тень, что не отпустит тебя

      К безномерным так и не иду. Желание есть, но сегодня его проще спустить в душевой, чем быть обнюханным кем-то и потом отвечать на вопрос «моим будешь?». Хоть какая-то польза от этих плесневелых тряпок. Так и чище, если их потом трогать по минимуму.

***

      Удаётся проснуться раньше: то ли адаптируюсь к таблеткам, то ли в той ячейке были другие препараты. В любом случае, чувствую себя бодро и не вижу причин, чтобы не заглянуть к Вите, ещё и перед курсами.       Он встречает меня громким зевком во весь рот. Тянется, трёт глаза:       — Тебе снова не спится? Больше в медблок не поведу.       — И не надо. Я поздороваться зашёл.       — А. Ну, привет тогда.       — Стеллажи пока не бесят? А то я в обед тут буду.       Он останавливает взгляд на мне, жуёт губы, хмурится:       — Не маячь здесь. Выход из учебки один, задерживаться не планирую.       Похоже, это означает, что до вечера он меня видеть не хочет.       Немного неловко, что я совсем забыл про Витин намёк на штраф. Сам смахнул свою мелочь на единицу за влечение, контрпродуктивизм и не подумал о том, о чём наобещался вчера.       В обед могу успеть в магазин, чтобы там что-то взять на обмен. Ещё бы знать, что конкретно нужно и сколько.       Еле досиживаю до конца занятий. Стартую к Вите сразу, как только гаснет экран.       Он ещё недовольнее, чем утром: не реагирует, когда захожу, молчит, когда зову, делая вид, что забыл своё имя. Спрашиваю прямо, что мне от него нужно только узнать про стоимость пойла, а он только громче гремит лотками, не отвечает.       — Да я вечером в магазин не успею, на обмен ничего нет! Скажи просто сколько и чего!       — Один выход за дверь. Без повторного входа.       Ухожу. И сразу на улицу. Подышать.       Невозможный человек. Ему сложно сказать?       Солнце будто начинает чуть-чуть пригревать, а не просто висит в небе рыжей блямбой. Не закрываю глаза совсем, только дольше задерживаю веки закрытыми.       Мимо кто-то проходит. Близко, почти задевает меня. Реагирую в последний момент — дёргаюсь в его сторону, вцепляюсь в одежду.       — Э, ёбнулся? — Даня рывком высвобождает рукав, — А! Ёбаный рот, ты! Хули пугаешь?!       — Сам напросился, — нехотя жму протянутую мне руку.       — Бля, да ты пересрался, да? Пхах, ясно. Чё, витамин «Д» добираешь?       — Наверно. А ты разве сегодня не в смене?       — Раз я тут, то ещё где-то быть не могу. Чё там этот, Виктор — властелин песочницы, как сегодня? В коматозе или чё-то у него там новое?       — Не в духе. Злой.       — Мда, попадос. Ну ладно, раскачаем.       — Ты-то к нему зачем?       — За чаем, ебать. Вы у станков нихера не справляетесь, грузить некуда, — на складе места достаточно, а его, видимо, с разгрузки скинули, но признаваться не может. — К тебе на линию скоро пойду, радуйся.       — Жду не дождусь. — Даня точно знает, сколько просят за компот, но спрашивать себе дороже. Больше мне с ним говорить не о чем. — Иди уже, витамин «Д» мне не загораживай.       — Чё какой ты злой стал, а? Я ж обижусь.       — Дань, что ты от меня хочешь? Ты шёл по делам, я стою. Что надо, а?       — Ясно. Подойти уже нельзя. Ну стой, бля. Не ослепни.

***

      Витя не задерживается, как и обещал. Выходит даже раньше меня. Ждёт у крыльца:       — Пачка чая.       — Что пачка…? А-а. Недорого. Думал, вы за эту бурду больше отдаёте.       — Ты не понял. У меня чай кончился. Одна заноза приходила, всё выхлебала, — сам предложил, а я теперь — заноза. Но мне так даже проще.       — Хорошо, чай так чай. Куплю — занесу. Рад, что у тебя сняли не много.       Витя не отвечает. Бредёт, как будто меня нет рядом.       — Даня-то сдал?       — Кто?       — Триста сорок третий, Даня. Он к тебе сегодня собирался.       — М-м… Сдал. К счастью.       — Замучил? Наверно, взятку предлагал, да?       — Пытался.       — Ну, тебя так не пробьёшь. Хах. Блин, надо было зайти, послушать, как ты его осаживаешь.       Он неопределённо дёргает плечами. Совсем что-то не в духе. Не знаю, зачем ждал меня сегодня.       — Вить, точно хочешь идти? Если нет, то…       — Если тебе сегодня нужны разговоры, то нет.       — Понял. Ладно. Пойдём всё равно. Я не против.       Помолчать, вроде, не сложно, но ему это зачем? Одно дело, когла заняты чем-то или тем не осталось, а тут…       Лена просила иногда помолчать. Это были самые невыносимые минуты. Тогда, когда я не понимал всего, мне было сложно догадываться, что у неё в голове, почему её качает от нормальности до состояния полуживой оболочки. Но даже сейчас не могу представить, насколько должно быть мрачно и безнадёжно, чтобы сделать такое с собой.       Вите сейчас так же плохо? Он идёт медленнее, чем обычно. Под такой шаг сложно подстроиться.       Надеюсь, что он всё же заговорит сам. Невыносимо.       Шум столовой немного отгораживает меня от этого тягостного чувства. Я зря сравниваю. У Вити другая ситуация. И нервы куда крепче. Сейчас он вообще выглядит почти живым. Но не без странностей. В первый раз вижу, чтобы кто-то добавлял в кашу сухофрукты из компота. То ли в шутку, то ли всерьёз придвигаю ему свой стакан. Он не отказывается, выгребает всё до последней ягоды.       Но дурное беспокойство возвращается, накрывая меня с новой силой, стоит нам снова оказаться вдвоём на тихой улице. Он идёт нехотя, вяло оглядывается по сторонам. Не покидает чувство, что я вынуждаю его идти. Переспрашивать снова глупо, не хочу. Витя явно дал понять, что против любых разговоров. Ещё бы была хоть какая-то ясность в том, что с ним происходит.       Держусь уговора всю дорогу. И поездку в лифте. Скрип давит на мозг. Кабина еле ползёт вверх.       Техэтаж обхожу дважды: по часовой и против. Забывшись, говорю «никого». Витя дёргает плечами, глядя в потолок.       Сажусь на помост. Двигаюсь вправо, влево, вытягиваю ноги, подгибаю обратно. Никак не получается найти удобное положение. В тишине шорох комбинезона звучит угрожающе-громко. Меня прорывает:       — Не могу больше. Игра в молчанку — не моё. Это тупо. Что, блин, с тобой происходит, а? Ты решил снять корсет или что?       — С чего ты взял?       — Да ты странный! Ещё дурнее, чем обычно. Лучше уж гадости говори, чем так. Пугает.       Вдох. Тяжёлый настолько, что у меня самого голова идёт кругом.       — Вить, я ведь тебя сейчас в медблок потащу.       — Помощь не требуется. И не утащишь.       — Пинками поведу.       — Пиздец ты добрый.       — Да потому что никаких сил гадать, что не так!       — Я б сказал… — встаёт, трёт лицо. — Извини. Сегодня я, и правда, тот ещё кусок говна. Пойду, может, отпустит. Потом.       — Сядь. У меня таймер не прозвенел.       Медлит, но плюхается обратно.       Слишком близко. Отодвигаюсь — рука Вити оказывается у меня на бедре.       Немею, дёрнув ногой, скидываю её. Ладонь просто физически не может быть такой горячей, не должна так обжигать через одежду.       Витя встаёт с таким видом, будто ничего не произошло, будто это случайность, а не его желание придвинуть меня обратно к себе:       — Всё-таки пойду.       Меня подбрасывает за ним, как на пружине. Клёпки наших комбинезонов еле слышно чиркают друг об друга.       — Объясни, что, нахрен, происходит?!       Витя сжимает кулаки до отчётливого хруста в костяшках:       — Ты хуже занозы.       — А ты?! С чего ты перестал быть последовательным в своём «Артём, выйди»? Зачем были эти откровения, сказки, чай, стеллажи?! И сегодня: «я пойду, но буду делать вид, что хочу уйти»!       — Когда у ног вьётся собачонка, только бессердечный её не погладит.       — Собачонка?! — толкаю его от себя. — Погладить?! Чтобы потом пнуть без причины?!       Хочу оттолкнуть его ещё раз, да посильнее, но он бьёт первым — в живот. Успеваю уклониться, получаю только лёгкий тычок, но тут же оказываюсь придавленным за горло к железному ящику. Витя напирает, давит предплечьем сильнее, гортань вот-вот хрустнет. Луплю ногой со всей дури — в колено или по голени, даже не понимаю. Главное, что он убирает руку и, матерясь, отступает, а я снова могу дышать.       — Чокнутый! — хриплю, тру саднящую шею.       Касаюсь затылка: на пальцах — смазанная капля крови. Лопнула кожа где-то у датчика. Витя тоже это видит, отступает.       — Ты этого хотел, да?! — ору, не слыша себя. — Так лучше?       — Нет.       — А нафига ты это вытворил?       — Сорвался. Как и ты, — смотрит всё так же пусто, но что-то надламывается в голосе. — Забудь, что я наговорил. Я не всерьёз.       Кейс с таблетками пикает. Витя после этого не задерживается ни на минуту.       Чувства поганые, но терпимые. Как будто я весь вечер ожидал чего-то худшего, но оно не случилось.

***

      Иду в магазин при первой же возможности, чтобы всё-таки отдать долг, как и обещал, но почти неделю таскаю пачку чая с собой. Не могу заставить себя зайти, хоть весь конфликт сошёл на нет. Его бы и не было, если б я не напросился.       Может, и чай ему уже не нужен? Но я же уже купил…       Появляюсь в дверях кабинета вечером. Из-за стеллажа не видно, есть ли кто-то. Окликаю Витю, прежде чем войти.       Он всё ещё прихрамывает, стыдно, что ударил по больному.       — На, забери. «Угощаю», — толкаю смятую пачку по столу, получаю сухое «спасибо». — Штрафы ещё были? Из-за того… на техэтаже.       — Ну а как же? Система справедлива.       — М-да. Как и всегда, — сжимаю кулак до побеления костяшек, упираюсь ими в столешницу. И мне пришёл штраф. Но что мой, что его — такие вымученные. Как те, что я получал, когда «пренебрегал режимом» в ящике.       — Датчик-то у тебя на месте? Ходил, проверялся?       — Не собирался. Но об этом позаботились. На следующий день пригласили, обработали, проверили. Как и не было ничего.       — Медицина здесь пиздатая, я, вроде, говорил.       — Да, говорил, — шаркаю ногой по пыли, собираюсь уходить.       — Сегодня задержусь. Не жди, если что.       — Не планировал.       — Да я так. На всякий.       — И как мне это понимать?       — Понимай так, что сегодня я занят. Но рад, что ты занёс чай. Не ждал. Честно.       Он слабо, еле заметно, улыбается, смотрит почти открыто, а меня пробирает до костей. Из-за чего он рад? Из-за чая? Или из-за моего появления?       — Я, наверно, зря пришёл. У тебя же штраф был не только за агрессию, да?       — Тебе все мои минусы за тот день перечислить? Он был отстойным и я не уверен, что всё вспомню.       — Ладно. Не надо, — я слишком загоняюсь, он не придал этому значения, может, и не понял о чём я. Это запросто могло быть случайностью. — Забудь.       — Уже забыл. Тебе долго ещё курсы проходить?       — Прилично… Но мне уже кажется, что ролики кругу по третьему идут.       — Тут могу посоветовать только выходить на воздух перерывах. Ну и предложить отстойную компанию в своём лице.       — Звучит не очень, — выдыхаю, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах, — я согласен.       

***

      Уведомление о постобработке приходит в шаттле по дороге со смены. Смотрю по сторонам, ища, вдруг кто из цеха получил такое же.       Зелёных огоньков нет. Есть сияющая рожа Дани и предельно-грустная физиономия Митяя. Стоит без респиратора, трёт переносицу.       В начале смены он был нормальным. Как обычно поздоровался, даже похвалился, сколько листочков проклюнулось у кислицы, которую он растит в подарок Наде.       Жду, пока он выйдет. Оказываюсь почти у него на пути, а он прёт мимо, будто не видит ничего вокруг себя. Приходится притормозить за плечо, окликнув по имени.       — Блин. Тёмыч? Извини… Задумался, — смотрит по сторонам, кусает губы. — Ты уже в курсе, да?       — В курсе чего?       — А ну ладно, забей, — омахивается, трёт глаза. — Блин, ладно расскажу, всё равно узнаешь. Не от меня, так ещё от кого. Я тут с девчонками в столовке это… Аля, короче, в смену не вышла. Говорят, того… Всё типа. Таблеток наглоталась.       Холодею уже на слове «того» и жеста большим пальцем по горлу. А что там Аля сделала воспринимаю сквозь туман.       — Что? Таблеток? Из медблока? Нет, ну нет… Да не может такого быть. Да и…       Стою в ступоре, не зная, как реагировать. Это вообще возможно? Как?! Если это правда, то даже жалко её… Дура, блин.       Митяй кивает, чтобы мы шли дальше:       — А у меня и так, ебать, головняк. Этот дэбик, Макс который… Тоже нет-нет, да обдолбается хуй пойми чем. А на отходах такое несёт — волосы дыбом. Сегодня вот отлёживается, работу просирает. Два дня всех заёбывал.       — Скрутите его в следующий раз и в медблок, пусть там разбираются.       — Вот я ему так и говорю. Типа отправлю, чтоб прочистили его там и потом ваще ничё кроме аскорбинки в кейс не сыпали. Так он всё равно найдёт же.       — Найдёт?       — Не спрашивай, ваще не ебу, где и как достаёт. И знать не хочу.       — Может, наоборот надо бы?       Митяй слабо хмыкает:       — Типа барыгу заловить? Бля, вот чё я сам, а? — он сгребает меня за плечи, крепко сжав, встряхивает. — Еба, вот думал, что надо тебе рассказать. Грузить не хотел.       — Меня после курсов по два дня подряд уже не перегрузишь, — отмахиваюсь, но меняю тему. Двух слов ему не сказал, но уже на беспорядки и самосуд надоумил. — Тебя, кстати, что-то в учебке не видно. К Вите же раньше заглядывал?       — Бля, ну, — он неловко ухмыляется. — А то ты не знаешь, куда я теперь в свободное время, — ну да, догадываюсь, что он не сегодня так завтра поселится в женском. — Витьку привет передавай.

***

      Уже почти готов лечь спать, осталось проглотить таблетки и меня быстро выключит. Но в голове тикает:

Макс. Аля. Медблок. «Темка». Даня.

      Ссыпаю таблетки в карман. Уже в лифте втыкаю булавку в номер.       На лестнице в корпусе безномерных снова кто-то стоит. Он не церемонится, спрашивает довольно громко, ещё до того как я подхожу:       — Специализация?       Называю, не особо думая. Я всё равно пойду к Руслану, на их «темку», ждут там меня или нет. Они творят какую-то херню. Просто не может быть, что одно с другим не связано. Или херню творит конкретно Даня. И теперь Митяй, с моей лёгкой руки, открутит ему голову. Может, так и надо, но лучше, если они прекратят это и никто не пострадает.       Мне называют этаж. Под эту «темку» подхожу. Отлично, так даже проще.       Поднимаюсь — обгоняют двое. У двери секции ещё человек шесть или больше, в темноте не разобрать. Впускают по одному, но никто надолго не задерживается.       Моя очередь.       С порога, стоит двери за спиной закрыться, в лицо бьёт яркий свет фонаря:       — Номер, — дребезжит вполтона.       Луч опускается на мне на грудь. Не двигается, пока полностью не проявляются цифры.       — Убирай. Специальности учился нормально или как остальные долбоёбы?       — А что нужно?       — Не отвечать вопросом на вопрос. Для начала. А потом рассказать, какие варики знаешь, чтобы корпус застопорить по воде наглухо. Залить и заморозить — сразу мимо.       Всмотреться и понять наверняка Руслан это или Второй не получается. Но за его спиной, на лавке, вижу едва шевелящуюся тень. Оба здесь, значит, не так важно, кто задаёт вопросы.       — Может, и знаю. Но хочу понимать для какой цели. Есть же разные варианты.       Шелест, похожий и на смех, и на кашель, прорывается сквозь динамик:       — Он ещё и торгуется. Уважаю, — мне по плечу хлопает рука. — К лету надо корпус готовить. Такой, чтоб никого туда не поселили. И наш вариант: сломать так, чтоб не чинилось или чинилось, но сложно и долго, чтоб они забили на это. Ещё вопросы будут, а, господин эксперт?       — Я не говорил, что эксперт.       — Так а хули ты в уши нассал про «хуилиард способов»? — с ощутимым нажимом тыкает мне в грудь фонарём. — Врать хорошим людям — плохо. Знаешь же об этом?       — Знаю.       — Ну заебись. Приступай.       — Сейчас?!       — Завтра. И это я серьёзно, — снова тычок в грудь фонарём. — В постобработку лезть даже не думай. Но штраф возместим, не обидим. Не первый год так делаем. Новеньких бы не дёргали, но надо спеца сменить. Нашему прошлому летом на сцену. Каждая единичка подсчитана, сам понимаешь, ему наши ништяки не особо нужны, а ты за год, как раз, отобьёшься.       Не стыкуется… Тот безномерной говорил, что сборов нет. Да какая мне разница?!       — Я, может, и отобьюсь, но те, кто продаёт людям таблетки, уже не отмоются.       Свист в воздухе — что-то тяжёлое врезается в бедро. Боль обжигает, нога подкашивается, но я чудом удерживаю равновесие, успеваю отшагнуть, уклонившись от второго удара.       — Ебать, у меня сейчас изжога начнётся с того, какой ты дохуя дерзкий, — он направляет слепящий свет на меня. — Вывел же. Чё там ты про таблы вякнул?       — Девушка умерла, — выдавливаю из себя, чувствуя, как пульсирует бедро, — от таблеток, — упираюсь спиной в дверь. Выскочу, если он подойдёт ещё хоть на шаг.       — Переела? Ну сама дура.       — Это же кто-то из наших распространяет? Триста сорок третий? Или ещё кто-то? Я слышал в шаттле, что тех, кто продаёт, теперь будут ловить.       — Кто? Администрация? Или местные бездельники? Пусть сразу к медикам пиздуют. И там разборки устраивают, чтоб наверняка.       — То есть, ты не отрицаешь, что наши распространяют, да?       — Бля, не наши, так другие. Или нарки сами пойдут добывать. Что плохого в том, чтобы упростить им жизнь, а заодно и разгрузить медблоки от лишних людей?       — Отравив всех, да?       — Ещё раз: твоя подружка сама виновата. Никому не выгодно, чтобы люди тут умирали. Просто одним нужны вещества, другие готовы их добывать, а третьи не против выдать за небольшие услуги. И всё идёт пиздато, если каждый знает, что делать.       — Да, ври себе дальше. Только это не поможет. Люди уже замечают, что с их соседями что-то не так. И я уже сказал, что теперь тех, кто будет продавать начнут ловить. Про нас все узнают. Тебе это нужно?       — Заебал. Поймают, отловят. Если б это не было твоим пиздежом, то ты бы давно назвал номера тех, кто дохуя много пиздит в шаттле.       — Я не видел.       — Тогда твоя инфа нихуя не стоит. Ты меня заебал. Проваливай. К следующей постобработке с тебя номер готового корпуса.       — Найди кого-то другого, — дёргаю ручку двери, и в тот же миг что-то тяжёлое врезается в затылок. В глазах искры, что-то хватает меня сбоку, из темноты. Пол уходит из-под ног.       Тяжёлые ботинки лупят по рёбрам, по ногам, по голове, которую я едва успеваю прикрыть рукой. Жёсткий протектор вдавливает мою кисть в пол. Сквозь свозь свой же ор слышу дребезжащее на пределе громкости:       — Хватит!       Удары прекращаются. Лежу, свернувшись, хватая ртом воздух. Кто-то хватает меня за шиворот. Его голос скрипит обижено-капризно:       — Ну нахер ты так себя ведёшь, а? Из-за тебя я вспотел, — он толкает меня обратно на пол. — Мне теперь из принципа хочется посмотреть, на что ты способен. Но, несмотря на то, что ты такой говнюк, я в тебя верю. Не подводи меня, понял?              Стекаю вниз, ступень за ступенью, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в черепе. Колени дрожат.       На лестничном пролёте у основного этажа сталкиваюсь с кем-то. Сам не желая того, висну на нём, чуть не роняя нас обоих. Он шипит что-то нечленораздельное, сажает меня на пол.       Жмурюсь от мелькнувшего света фонаря, опускаю голову, борясь с наплывом тошноты, неслушающимися пальцами отсёгиваю респиратор. Дышу рвано, дрожу всем телом.       Он остаётся со мной не больше минуты. Перед уходом одёргивает мой капюшон, сползший на затылок.       

***

      На курсы опаздываю. Кости, к счастью, целы, головокружение почти не беспокоит, но боль от ушибов игнорировать сложно: одеваюсь медленно, так же медленно иду. Оказавшись в кабинете, никак не могу сосредоточиться на экране. И вряд ли из-за того, что пропустил что-то важное в начале. Всё одно и то же. И я снова влип.       До постобработки примерно неделя, но я не знаю, когда она будет наверняка. Мне просто надо исчезнуть в ближайшее время.       Возможно, разумнее было бы рассказать всё Митяю. Перетерпеть шквал эмоций, вопросов, может, получить по лицу, а потом повиниться перед ним и откупиться информацией о месте сбора разносчиков наркотической заразы. Почему-то уверен, что сейчас я в состоянии обернуть даже это в свою пользу. Но от одной мысли об этом противно.       Мне просто нужно снизить планку. Снова.       С этой мыслью спускаюсь на первый этаж. К Вите.       — Там солнце светит.       Витя оборачивается к закрытым жалюзи окнам:       — Спасибо за актуальный прогноз.       — Так мы выйдем? Я завтра, наверно, уже не приду. Переезжаю.       Он ставит лоток на стол с резким, противным, скрипучим хрустом:       — Раз так, пошли.       На улице, вместо того, чтобы греть лицо на солнце, он всматривается в моё, останавливает взгляд на свежей ссадине на лбу:       — Совет по лучшему кварталу для жизни, если что, дать не могу.       — Я и не спрашивал. Только хотел сказать, что если всё пойдёт нормально, то завтра буду подыскивать место.       — У меня большие подозрения, что у тебя как раз что-то пошло ненормально. Я не знаю людей, которые бы делали это без веского повода, ради развлечения. Что за спешка? Во что ты влип?       Смотрю на него пристальнее, проверяя точно ли со мной Витя, а не какая-то слишком участливая галлюцинация. Он коротко переводит взгляд куда-то мне за спину, заставив и меня обернуться, хлопает по плечу, возвращая внимание:       — Давай до вечера, а то у меня завал.       От одного повода выложить всё мне уже будто легче. Я всё равно уйду. Так, может, мой багаж будет немного легче.       К концу занятий уже знаю, куда нам пойти, но чтобы попасть туда лучше поторопиться:       — Мне надо тебе кое-что показать. Но придётся пойти сейчас, сразу, а то двери закроются. Там никто не живёт.       — Если будешь расчленять — с головы начни. Так, в честь нашей дружбы.       — Что? Фу, да это даже не смешно.       — Правда? А мне показалось, ты улыбнулся. Пойдём, веди.       Дёргаю дверь. Поддаётся. Успели.       Входим в тот корпус, где меня держали, где я убил человека. Рассказывать всё надо именно здесь. Я не был полностью уверен в этом, но переступив порог, шагнув в холодный полумрак, уже не сомневаюсь.       Тут со мной происходили ужасные вещи. Я был их частью, всё видел своими глазами, но это не остановило меня от неверного выбора.       Витя медлит на пороге:       — Теперь мне кажется, что я зря шутил насчёт расчленёнки.       Не отвечаю на его слова, щёлкаю фонарём, обвожу лучом искрящиеся инеем стены.       Промёрз всё-таки.       Веду Витю в холл. Тот же коридор, освещённый редкими экранами. Та же тишина, как при встрече со Вторым. Тогда он шёл позади. Теперь за мной идёт Витя.       Подсвечиваю лавку, чтобы мы могли сесть. Осталось самое сложное.       — В общем я… Меня заставляют сделать так, чтобы какой-то из корпусов остался нежилым и летом. Для встреч. Наверно. Не знаю, что именно тут будет происходить, но, — глубоко вдыхаю, я начал не с того. — Вот здесь, в этом корпусе, были такие встречи. И я… Я узнал, что если закрыть человека в капсуле, нижней, то он не выберется сам. Особенно лишённый воды. Ещё вот прямо тут, я, — рассеяно катаю фонарь между ладонями. — видел, как легко этой штукой можно проломить череп… И теперь как-то пришёл к тому, что люди, которые показали мне это, дают мне указания. Им нужен корпус. Я должен им освободить его. Своими руками.       Коротко смотрю на Витю, не улавливаю никакой реакции и снова увожу взгляд в пол:       — Ты скажешь, что я — идиот. И будешь прав. Да, мне не надо было с ними связываться, даже когда я ещё не знал всего о них. Они как-то получают и распостраняют таблетки. Сильнодействующие. Но им их выдают. Персонал. Я не знаю как, но… это ужасно, — замолкаю, пробуя собраться с мыслями. — Я себя не оправдываю, но в них сначала я увидел хоть какую-то альтернативу тем кто… кто позволил умереть… Да не только Лене. Им будто мало токсичного производства, опасных корсетов, они ещё и раздают таблетки, которыми можно отравить себя. А эти берут их и продают. И те, и другие убивают… а я, — сжимаю фонарь дрожащими пальцами, захлёбываясь в словах. — И я… Триста девяносто… кхт… я его… Я не хотел…       Лёгкое похлопываение по плечу выбивает из меня рыдания. Утыкаюсь лицом в Витин комбинезон. Он обнимает меня или я сам, уже не знаю. Рыдаю лишь сильнее. Мне так жаль. Я такой жалкий.       Сажусь ровнее, как только нахожу в себе силы, отворачиваюсь, иряча распухшее лицо:       — Извини. Ты не должен был во это вот… — вздыхаю громко, с ещё одним позорнейшим всхлипом.       — Это мне надо извиняться. Но мне жизни не хватит.       Витя отстраняется. На секунду его лицо освещает экран браслета — он что-то там нажимает, затем прячет обратно под рукав. Выжидающе смотрит на меня.       Что он только что сделал?       Пульс, бьющий в виски, заглушает жужжание на моём запястье. Короткие зелёные вспышки высекают из темноты наши тени.       На экране номер корпуса. Того, в котором мы находимся сейчас. Перед цифрами стоит восклицательный знак.