Тень, что не отпустит тебя

      Этот смех. Я принял его за издёвку, хоть и знаю, как это, когда прорывает. И после.       После так пусто.       Странно, что Витя вообще продолжает идти со мной. Не говорит свалить, не огрызается, не хочет свернуть в любую другую сторону.       Теперь смотреть на него странно до плывущей картинки перед глазами и биения в висках. Как будто я опять теряю связь с реальностью.       Всё же было бы проще, если то, что он сказал, оказалось тупой, жестокой шуткой. Это лучше, чем видеть кого-то, не то что восставшего из мёртвых, а ворвавшегося из другой реальности. Его не должно существовать в одном месте рядом со мной. И он не должен быть таким… Обычным? Совсем не про Витю, но всё же он куда меньше выбивается из общей массы кандидатов, чем из моего представления о Изолятах.       С другой стороны: где ему быть, если не здесь?.. Как никогда в полной мере чувствую, что это место сломано. И всё больше убеждаюсь, что не только оно.       Идём в ногу по мёрзлой утоптанной земле: она плывёт перед глазами быстрее, чем должна. Вопросы крутятся в голове, галдят наперебой. И о том, как Витя жил в секте, и о людях там. Но озвучить их, как что-то будничное, не поворачивается язык.       Витя всех потерял. Их не просто разлучили, совсем отсекли друг от друга, а те, кому дали шанс пройти через НКТР и выйти после, отказались от своей жизни. И это не было каким-то демонстративным актом или открытым противостоянием. Они просто ушли, даже зная, что кто-то из их «семьи» будет здесь.       Они знали больше об этом месте, поэтому так с собой поступили? А Витя? Он всё же оказался смелее? Или трусливее? Слабее, как он говорит? Или сильнее?       Слабаком я его не считаю. Да и трусом тоже. Но то, что он принимает за «смелость», пугает до спазма уже в моей груди с клёкотом из горла, с пронзительным писком в ушах.       Не хочу проснуться от уведомления с сухими соболезнованиями. Не о нём.       Мне не всё равно на него. Это плохо.       Осознаю это слишком ясно, трясусь мелкой дрожью, уже жалею о ещё не сказанном, но всё равно не могу сдержаться:       — Вить, это глупо прозвучит и очевидно… Не знаю, как ты сейчас ко всему этому относишься, но… Просто знай. Я рад, что ты жив, — холод прокатывается по телу сразу за жаром. — Не только из-за того, что ты мне помог. Да, из-за этого тоже. Наверно, в первую очередь. Совру, если скажу, что для меня ты сделал что-то незначительное. Если бы не ты, я б замёрз насмерть.       — М-да… — слабо покачав головой он уводит взгляд. — Ещё один пунктик в пользу того, что мне не стоило быть здесь и дня.       — Я вообще-то искренне сказал!       — Знаю.       Сбивает, это чертовски сбивает. Я как последний придурок выворачиваюсь наизнанку, а он отбивается. Но не уходит. Всё ещё шаг в шаг.       — Если бы ты меня до сих пор ненавидел из каких-то своих соображений, то мы бы сейчас не шли вместе.       — Тоже правда.       — Тогда в чём дело?!       — Ты, если решил меня ободрять, то тогда уж не доёбывай.       — Я просто хочу свою мысль до тебя донести. По мне ты совершил хороший поступок.       — Ты заплатил.       — А ты нарушил.       — Это ты о том, как я опоил тебя обезболом, чтобы посягнуть на твою задницу? Да? Об этом? Что произошло-то? Чем я вдруг заслужил благодарности?       — Считай, что таблетки так на меня действуют. И… продолжай делать то, что делаешь.       — Спасибо за разрешение, — он взмахивает рукой, изображая неглубокий поклон. — Обязательно продолжу, если пойму, что ты имеешь в виду.       — Ну как же… Принимай экзамены по очереди, как и положено, как ты это и делаешь. Не допускай, чтобы кто-то шёл в обход системы. Кого-то ты так точно убережёшь.       — И лишу бонусов вместе с возможностью попасть на экран в Пересчёт. Ага. Теперь буду говорить, что делаю это с твоего разрешения. Отлично. Всех с предъявами прямой дорогой к тебе.       — Ты не будешь этого делать. Я уверен.       — «Наивен» хотел сказать?       — Обычно тех, кого хотят подставить, не оповещают об этом заранее. Умные люди, как ты, уж точно.       — Обычно к людям иной идеологии относятся с меньшим доверием. А умными их и не считают. Никогда, — на ходу он пробует стряхнуть пыльное пятно с комбинезона. — Хотя я зря так себя возвышаю. После разгрома я — никто, как и ты после попадания сюда. Да, мы, получается, на равных.       — Уже не относишь себя к ним?       — А ты себя? — замедлившись, он наклоняет голову чуть набок, выжидающе смотрит, но мне нечего ответить. — Ну, вот и я так же.       Ужинаем в его столовой, но раздельно: Витя за своим столом, а я там, где нахожу место. Заканчиваем и выходим одновременно. Стоим, зная в какую сторону сейчас пойдёт каждый.       Жду, что Витя первым спустится по ступеням. А он? Того же, только от меня?       — Ну… Пфф, — не зная куда деть руки, хлопаю ими по бокам, — я пойду… Ты тоже задерживаться не хотел.       — В учебке не хотел. А так не спешу.       — А-а… в мою сторону не пойдём?       — Зачем?       — Да просто пройдёмся. Не знаю.       — Пошли. Раз просто.       Теперь легче. Согласился. Я не схожу с ума, не обманываю себя в том, что ему нужно моё присутствие.       Идём прямо, Витя кивает на корпус впереди:       — За компотом заглянем, раз мимо? Вдруг у них найдётся лишняя банка или две.       — Я не пью, если что.       — Зато я пью. И повод есть… вроде как, — последнее говорит чуть понизив голос.       — «Повод», чтобы ослабить организм этанолом? По-моему, всё, кроме желания одурманить мозг и сократить себе жизнь — отговорки и самообман.       — Согласен. Но раз уж я и так буду завтра на год ближе к смерти, то что мелочиться?       — Не очень понял. Почему именно завтра?       — Потому что я решил появиться на свет двадцать девятого февраля. Если занудствовать, то мой день только раз в четыре года, но по сути: ебал я эти условности.       — И у вас так же было принято «отмечать» распитием спитного?       — «Спиртное» я попробовал тут. Дрянь, но мозг немного разрыхляет. Пойдёт. А у нас почти не отмечали. Считай, только круглые даты. Но они, как бы объяснить?.. — блуждает взглядом по сторонам, избегая смотреть на меня. — Смысл другой немного был. О зрелости, возможности решать что-то, на собрания приходить. Это празновали. В двадцать, по идее, я мог бы и сам что-то предлагать, и поддерживать то, что считаю правильным, но… Здесь мне это уже не пригодилось.       — Похоже на какую-то структуру самоуправления.       — Она и есть.       — А лидер? Он зачем?       — Без него и этого бы не было.       — Ещё скажи, что лидер ничего не решал. Он бы вам тогда и не нужен был. И не лидер он в таком случае… Мне кажется, ты врёшь. Или сам чего-то недопонял.       — Может быть. Сейчас и не проверишь. Так что? Будешь ждать меня или пойдёшь?       — Иди. Подожду.       Стою немного в стороне, осматриваюсь: людей к этому корпусу тянется будто бы больше. И у нашего, где жили с Митяем, тоже так было. Не только жильцы, но и те самые покупатели. Если патрулировали, пропускали без вопросов, слыша почти кодовое «на шестой». Митяй даже дверь им браслетом открывал. Чуть ли не ночью. Удивительно, как общая пагубная привычка расширяет границы доверия. Тоже ведь какая-то социальная конструкция. И мне не надо быть в ней, чтобы понимать эту потребность. Не участвую, но и не мешаю, даже наоборот: не отвергаю, хоть и не до конца понимаю, зачем. Жду только потому, что хочу дальше идти с этим человеком. Хоть он и травит себя.       Совсем скоро Витя выходит. Узнаю его силуэт по чуть неровной походке. Он не отчитывается, получилось ли что-то взять, а только кивает, что мы можем идти.       До корпуса совсем недалеко. Ещё чуть-чуть и… разойдёмся? Он — пить в одиночестве, я — принимать таблетки и спать? Так должно быть, о другом и речи не шло, но Витя, кажется, понял моё предложение прогуляться по-другому:       — Есть, где у вас посидеть?       — У нас? Посидеть… Не знаю. На первом обычно пусто. Можно в прачке. Ну или на техэтаже.       — Давай, где потише.       — Тогда наверх.       Витя вызывает лифт. Нервно подёргиваюсь на месте, поглядывая в сторону лестницы. Ходить пешком — привычка, ритуал. Я могу от этого отказаться. Сейчас точно. Я позвал, я открыл дверь и впустил. Странно будет добираться порознь.       Двери разъезжаются в стороны. Проходим — кабина пружинит под ногами. Витя отступает вглубь, я жму на кнопку, последнюю сверху.       — А за кейсом? Не зайдёшь?       — Да? А… Конечно, да, — тыкаю ещё.       Зачем? Зачем мне кейс сейчас? Мы же недолго. Но уже нажал. Схожу. А то и так мечусь как идиот.       Пока хожу за кейсом, Витя успевает заглянуть в наш санузел:       — Простыни в сушилке не быстрее было бы? Хотя б не зацвели.       — Это шторки.       — Да? Вам в капсулах не дрочится?       — Причём тут капсулы? — спрашиваю и только потом дохожу до смысла его вопроса. — Не для этого! Всё наоборот.       — Я не уверен. Но дело ваше.       Он подмигивает, с беззвучной ухмылкой. Смущаюсь, мне по-дурацки смешно. Теперь это кажется даже более логичным, чем причина, озвученная моими соседями. Особенно если вспомнить о безномерном — любителе потрогать себя в присутствии ещё кого-то.       Пока обхожу с фонарём все тёмные углы техэтажа, Витя усаживается на помост у водонакопителя, ставит рядом банку с мутным пойлом, расслабленно вытягивает ноги:       — Расскажи, что ли, чего я упустил по жизни?       — Тебе о том, что за восемь лет изменилось? — отключаю фонарь, встаю напротив, не решив стоит ли садиться рядом.       — Не, об этом я более-менее в курсе, — он двигается, как бы освобождая мне место, хоть в этом и нет смысла. — Интересно то, как бы я жил, будь я системным.       — Да ну как, — рассеянно болтаю руками, смыкая их то перед собой, то за спиной. — Обычно. Хорошо. Спокойно. Безопасно. В целом. Нет, разных угроз в мире много. Но работа над ними шла. И идёт… И на предупреждение тоже. Ну… Диссиденские идеи не… Они не приводили… контрпродуктивисты, которые… Ну правда, я с преступниками не сталкивался.       — Я же про обычную жизнь спросил. Или вы сидели под замками, чтобы случайно статистику по встрече с преступностью не подпортить?       — Нет, конечно! Я учился и на улицу ходил. Иногда в… культурные центры. Ещё в центры наследия. Там интересно. И в других городах был, на соревнованиях. Вообще почти дома не сидел. И никакой такой «статистики» нет, — мнусь, ища слова на пыльном полу. — Я просто не знаю, что именно тебе рассказать. У нас же всё отличалось. Я в городе жил, а вы в какой-то заброшеной деревне, которую сами заняли. Я не работал, а у вас с детства все…       Он сдавленно фыркает:       — Вспахивали поля и сеяли кукурузу?       — Откуда я знаю, что вы там сеяли?! Хотя нет, знаю. Наркотики. Те, которые растут. И продавали их.       — Друг другу, наверно, да? — наклоняет перед лицом банку, глядя на техэтаж сквозь мутную коричневатую жижу. — Только же мы такие плохие были? Употребляли, разлагались. Или мы всех остальных бедных-несчастных подсаживали? А как нас размазали, так всё: брать неоткуда, все завязали, никто не толкает, а мир очистился?       — Я же сказал, что преступность осталась. Пока что. Расширят тестирование, сбор данных, смогут работать на опережение.       — М-м… Ну да. Тогда заживём.       Всё же сажусь, не зная чем заполнить паузу. Я могу расписать подробнее, но сомневаюсь, что буду хоть сколько-то убедительным. Да и не очень хочу.       Витя с глухим хлопком раскупоривает пойло, жадно отпивает чуть ли не треть. Его вгляд сразу начинает блестеть, губы растягиваются в улыбке:       — А тех, кого не исправило и это место, раздавят, как клопов, прямо на выходе? — подавившись усмешкой, он складывается пополам уже с кашлем.       Рефлекторно выхватываю банку у него, хлопаю по спине. Хмурясь, продолжая хрипеть, Витя возвращает пойло себе:       — Глупые теории глупых людей. Конечно, мы все исправимся рано или поздно. Выйдем… Только я там не был, а ты так и не сказал, что есть такого снаружи, ради чего стоит стремиться вообще выходить? Самое хорошее, ценное.       — Тебе мало того, что с нас снимут датчики? Выпустят. Вернут в нормальный климат, в конце концов.       — Такие себе бонусы. С учётом того, что камер снаружи, как я слышал, уже не меньше, чем здесь. Датчики снимут, но мы добровольно нацепим и сунем в карманы другие, поудобнее, с интерфейсом получше, поярче. И номера будут, только подлиннее. А другой климатической зоны нам никто и не обещал.       — Мне надо уговаривать тебя выйти?       Он отхлёбывает ещё, прямо с той самой склизкой мутью и легонько подпихивает меня плечом:       — Да мы просто болтаем. Не воспринимай всё слишком серьёзно. Хочешь, тему сменим. Ты спроси, что интересно.       Интересно мне всё, но не знаю с чего начать. Выдёргиваю первое, что кажется мне почти нейтральным, пока не озвучиваю это вслух:       — А вы правда что-то незаконное выращивали?       — М-да, сменили… Скажу, как и всем вашим: не видел, не знаю, не участвовал. Даже если будешь пиздить ногами, отвечу так же.       — Зачем мне тебя бить?       — Чтоб не врал, наверно. Ну или из идеологических соображений.       — Чушь не неси. С чего бы?.. Подожди. Ты намекаешь, что тебя…       — Не намекаю. Никто меня не бил, еды не лишал, не имел чем попало, а гадил я в ведро и под себя исключительно по собственной нечистоплотности. И самое блаженное, сладкое чувство в жизни, когда ты устал молить, не можешь орать, забываешь дышать и вдруг всё прекращается я придумал… Никогда не ощущал ничего и близкого к этому, — он делает мелкий глоток, смакует, будто перетирая осадок на языке. — Но медицина здесь вот реально, без шуток, пиздатая. Даже на передний зуб мне расщедрились.       Обернувшись ко мне, он скалится широко, напоказ. Уголки его губ еле-уловимо дёргаются. Невольно всматриваюсь, но не понимаю, какой из них искусственный. Врёт? Зачем? И зачем я ищу ещё доказательства, если и так верю? В ликвидацию с изолятами не церемонились. Только тогда я считал это если не правильным, то закономерным, логичным. А теперь?

тебя отпустили

             И его «отпустили». И мы здесь. Оба. Только меня без конца пинают со всех сторон, а он лишился родных навсегда.       Перевожу взгляд с его лица на противоположную стену, с медленным выдохом выпрямляю затёкшие ноги:        — Помнишь, я заходил, когда ты только выписался после перелома?       — Ну, допустим.       В голове всё стройно и хочется рассказать хотя бы про ящик. Чувствую, что он меня поймёт, но не могу. Ковыряю шов на комбинезоне, бегло осматриваюсь, избегая смотреть на Витю.       Он молчит. И я.       Кейс в кармане оживает с настырным пиканьем. Выдыхаю. Отмерев, тру лицо:       — Блин, — пересыпаю таблетки из ячейки в ладонь. — Время уже.       — Да, действительно, — Витя вливает в себя остатки пойла, прямо вместе со всем мутным осадком. Встаёт, прячет банку обратно за пазуху, протягивает мне руку: — Со стеллажами, так и быть, тебя подожду. Через два дня?       Лёгкий холодок прокатывается по телу с той стороны, где он только что сидел.       — Вить, я что-то сразу не подумал. Ты хотел до полуночи побыть тут? Отметить?       — Нет. Я бы сразу так и сказал. И смысл заморачиваться? Да и допил уже.

***

      Бреду от шаттла в столовую. У крыльца немного оживлённее, чем обычно. Не видел, чтобы курящие собирались в шумный, плотный круг и светили на что-то фонарями.       Появление Дани точно как-то с этим связано. На поясе у него закреплён фонарь, а карманы набиты батончиками до отказа. Штанины аж хрустят, когда он садится напротив меня, совершенно игнорируя, что места для его тощей задницы тут не предусмотрено:       — Здорова! Как жизнь?       — Нормально.       — Эт заебись, — кивает, скалится. — Удачно я сюда зашёл.       Ем, больше не поднимая взгляд от тарелки. Уже знаю, что Даня выйдет из-за стола в тот же момент, что и я. И тут не важно, буду ли я тянуть, пережёвывая в песок попадающиеся в котлетах рыбные хребты или встану, оставив на тарелке весь ужин. Смысл пытаться соскочить, если Дане что-то надо? Никуда не денешься.       Выходим, он по-свойски толкается плечом:       — Инфой поделишься? — хлопает по карману. — А я угощу чем-нибудь. Котлеты сегодня были заебатые, но лишним же никогда не будет?       — Что ты хочешь?       — Да так, узнать, о чём вы со Вторым говорили, — так и думал, что меня встретил не Руслан.       — Ты, по-моему, и так слишком много знаешь.       — Я просто читать умею. Между строк и в блокноте. Но и там, и там всё равно мало.       — А зачем тебе что-то знать от меня? Ты же на них работаешь.       — Работаю я на себя. И не хочу, чтоб что-то менялось, — ну да, конечно. Сеню же тоже Даня привёл. Боится вылететь? Может быть. Просто так он меня купить бы не пытался.       — Да, такие перемены — это плохо. Согласен. Тоже не хочу, чтобы у тебя что-то менялось. Сильно не хочу. На… десять батончиков.       — М-м, а не на две пачки батареек?       — Не интересно. Батарейки мне совсем не нужны.       — Странно, до лета на них обычно хороший спрос. Даже цену в магазе подняли. Поэтому только две, так бы и тремя угостил.       — Я сказал конкретно, что хочу. А «угощать» или нет — дело твоё.       — Шесть.       — Десять.       — Бля, да нет у меня столько.       — Значит, ничего интересного и у меня нет.       Ускоряю шаг, но он не отстаёт:       — Всё короче, восемь. Больше не дам. Лучшее предложение. Но вкусы сам выберу. Самые обсосные, потому что ты — говнюк.       Восемь. Звучит уже неплохо, плевать с чем они будут. Но они не очень мне и нужны, сказал первое, что пришло в голову.       Перебиваться ими удобно, но у Дани есть кое-что другое, что я сам вряд ли добуду. И это мне может больше пригодиться. Особенно летом. Искать кого-то не хочу, но если вдруг объявится Семён, то будет глупо упускать возможность провести с ним время без штрафов. Без цели, без обязательств. О сходках безномерных ему даже не придётся рассказывать. Про булавку он знает, при случае смогу продемонстрировать как она работает.       — Дань, я тут подумал… Короче, мне стрёмно было бы попасться так же, как четыреста шестой. Всякое может случиться. Так что, мне бы резерв. Ну так, чтобы быть поспокойнее. И не палиться так явно, не позлать по полу у всех на виду.       — Не понимаю, о чём ты.       — Всё ты понимаешь. Давай лучше так и обменяемся. Тебе же выгоднее.       — Ебать, ты охуел решать, чё мне выгодно? — он обгоняет меня, вынуждая остановиться. — А точно ты себе хочешь, а? Смотри, я ж не постесняюсь. Стукану и у всех на входе будут номера засвечивать. Запалят несогласованных — тебя же первым за жопу поймают.       — И тебя следующим. Я же могу и сам добыть, в швейный зайти. Так ты без инфы останешься.       — Пхах, попробуй. Расскажешь потом, как тебя пустили, как чё ты там нашёл и вынес, кроме пиздюлей.       — Давай ты просто не будешь усложнять, а? Надоело уже торговаться.       — А мне по кайфу, — ухмыляется, вздёрнув подбородок, медленно, сверу вниз, смеряет меня взглядом. — Ладно, если уж так очко жмётся, то выделю тебе резерв. Стой здесь. Ща.       Он отходит, довольно долго копается, а я чувствую какой-то особый прилив сил. Выторговал же. А ничего ценного он и не узнает.       Теперь к моему карману приколота ещё одна булавка. Прощупывая сквозь ткань, проверяю и её, и свою, первую.       — Тебе сейчас рассказать или там?       — Не, нахер тянуть. Куда ходили? Корпус.       — Туда же. Где… был прошлый сбор. В кругу.       — Про четыреста шестого он чё говорил?       — Что где-то в другом квартале, в каком не сказал.       — М-м. Ясно.       — А тебе? Или ты не спрашивал? Или тебе вообще ничего не доверяют?       — Это я никому не верю, вот и сравниваю показания.       — Ну и? Что тебе сказали?       — Что надо — то и сказали. И ты, чё хотел, получил.       — И даже про «темку» не расскажешь? В тот же день была. Куда звали? Ты явно в курсе.       — А ты-то чё не пошёл? Зассал или другие дела отвлекли? — он показывает жест явно имитирующий проникновение.       — Никто не отвлекал. Я только из медблока.       — Ха! Чё опять опиздюлился? Не, бля, ты реально до швеюхи какой-то доебаться решил?       — Иди ты, а?! Больше не с чем в медблок сходить что ли?       — Ебать, ты чё ипохондрик типа меня, а? — заливисто хохочет, лупит кулаком мне по плечу. — Бля, а чё дали? Чё говорил?       — Расскажи про «темку». И я расскажу.       — Раз рынок устраиваешь, то хоть по ценам сверяйся. За твои жалобы темы палить не резон. И ваще инфа не для продажи. Не болей, может, ещё повезёт и до дел поважнее ебли допустят.       — На хер иди.       — Сам соси.       Вот чего мне не хватает? Зачем я вообще лезу туда, от чего сам отказался? Всё же сейчас складывается хорошо: я вовлечён ровно настолько, насколько нужно. И мне принципе нет смысла ввязываться в дела Руслана, чем бы он там ни занимался.

***

      Курсы по дыхательным техникам явно не для меня. На этот раз я навдыхался до белых мушек перед глазами. Встаю — качает, щёлкает в висках.       Двигать стеллажи я не хочу в принципе, в любом состоянии. Но спускаюсь к Вите, дожидаюсь, когда он, наконец, выгонит задержавшися кандидатов на обед:       — Может, на улицу?       — Иди, разрешаю. Я пока хоть чаю глотну перед перестановкой.       — У тебя и чай есть?       — Нет. Я просто понтуюсь, — рассеянно отмахнувшись, он неспеша идёт в подсобку. Дверь за собой не закрывает.       Прохожу, осторожно заглядываю:       — Можно?       — На, — неглядя суёт мне банку, кажется, ту из которой он пил банановую отраву, — воды долей. На двоих не хватит.       — Всё-таки чай?       — Воду. Если из крана польётся «чай» — выкинь и назад не приноси.       В наполненную банку Витя окунает изогнутую железку с проводом, а его протягивает куда-то под стол. Выползает, пыхтя, отряхиваясь от пыли:       — Чё стоишь? — кивает на скрученый в рулон матрас.       Сажусь на этот валик, Витя — рядом, аккуратно вытянув ногу. Из кармана он достаёт батончик в красно-белой упаковке. Мясо с овощами в сливках, не из дешёвых.       Смотрю, как железка в банке начинает обрастать пузырьками. Думаю почему-то не о том, как провёл тут ночь после кражи генера, а о том, чего так и не случилось. О знаятиях с Леной, которые так и не состоялись.       — Вить, а у тебя была девушка? — увереность в своём праве на такой вопрос, хоть и есть, но она не слишком стойкая. — Ну… здесь, например.       Он качает головой, равнодушно дёрнув плечами:       — И там тоже не было. Повезло, что в принципе ничего адекватного ни с кем не завязалось.       — А почему? У вас это не принято было или как?       — Что в твоём понимании «не принято»? Иметь отношения или отношения с девушками?       — Отношения… Блин, да с девушками, с кем же ещё?! Других у парней и не должно быть.       — Ага. Согласен. Всё остальное, кроме естественного «парень и девушка», «мужчина и женщина» — не отношения. Ни детей, ни смысла, ни здоровья, ни жизни. Осуждаемо и не поддерживается.       — Но оказывается, что кто-то за периметром за такое платит. Покупает близость, причём девиантную, представляешь?       — Осуждаю всех участников. Дважды.       — Да я серьёзно.       — Ну и я. Разве можно другое мнение иметь? Это грязь, мерзость и позор. И тебе тоже позор, просто потому что говоришь об этом.       — А в теории? Если вдруг так сложились обстоятельства, что приходится пойти на это… Ну, например, банально есть не на что, жизнь от этого зависит. Это, ну, должно же как-то снимать хоть часть…?       — Во-первых, если ты возьмёшь в рот за батончик, то штраф всё равно будет. А во-вторых, я и за отсос с тобой делиться не планирую.       — У тебя же другое мнение, да? Если серьёзно, без всего этого.       — Что ты из меня ты хочешь выжать? Нас обеспечат по выходу и, судя по цифрам, так, что уж жопу тебе продавать не придётся. Свои сомнения, что ли, проработай… Не знаю как ещё намекнуть, чтоб мы с этой темы съехали.       — Я и прорабатываю. В каком-то смысле. И не о своём будущем. О прошлом. Чужом… В целом не понимаю, где вина человека, когда у него выбор без выбора.       Витя неопределённо ведёт плечами, продолжая смотреть на банку с закипающей водой.       Боковым зрением улавливаю силуэт в дверном проёме. Поворачиваюсь — никого. Бредовые проявления случаются уже реже, но пока не прекратились. Главное, что я уже знаю, что это всё нереально.       Вода начинает бурлить, чуть выплёскиваясь через край, Витя снова лезет под стол. После достаёт чай. Насыпает — крупинки заварки опускаются на дно, понемногу окрашивая воду. Витя отодвигает банку в сторону, держа за края, вытягивает вперёд обе ноги. Проводит ладонью по лицу, убирает руку — взгляд отсутствующий, куда-то сквозь стену:       — Когда я попал в НКТР, территория была меньше: этой части ещё не было. А ещё раньше к периметру прилегал лес. Его оттеснили. Но, как мне говорили, дорога, проходящая сквозь, прямо там, где площадь, осталась. И те, кто ходят по ней в шахты и обратно тоже не исчезли. Огромные, длинные тени, настолько чёрные, что их видно даже ночью и с крыши любого из корпусов. Если случайно заметить такую за стеной, задержать взгляд, то она может почувствовать тебя, остановится, развернуться. Тогда ты увидишь бледное, как луна, лицо с огромными пустыми глазницами. Побежишь — в два прыжка нагонит и присвоит себе твоё тело. Останешься смотреть — сойдёшь с ума со страха. Говорили, что они не ходят по старой дороге и не прут сюда толпами из-за того, что их не пускают рамки. Контур за стенами защищает персонал за периметром, а внутренний — нас. Из-за этого тени делают дугу, проходят мимо. Но иногда могут остановиться, начать таращится на стену, ища контакта. Им не нравится, что мы вторглись на их территорию. И рано или поздно их терпение закончится. Мы тут гости, а они были всегда.       Образы жутких тварей, уплотнившиеся в сознании, вздрагивают и развеиваются стоит Вите задеть меня плечом. Страшно, пробирает до костей, но это больше похоже на древние суеверия. Или на местную пугалку, причём самую бредовую из всех, что я слышал.       — Ты реально в это веришь?       — Я в принципе скептик. А к таким вещам отношусь особенно настороженно, но раз взял и поверил. Увидел с крыши не лес, а залитое чернотой поле и вырастающие из него длинные чёрные тени. Да, это были сгоревшие в уголь деревья. Но на секунду я представил, как тысячи обозлённых тварей сносят это место, высасывают жизнь из всех, взрывают когтями землю до мерзлоты и глубже, чтобы осталась не просто пустошь, а ледяной котлован. Мне никогда не было так хорошо, как в тот момент. Никогда так не чуствовал близость свободы. Настолько хотел высшей справедливости, что поверил в неё.       — Это разве справедливо? Если бы такое реально случилось.       — Конечно нет. Тогда бы ты и ещё несколько сотен кандидатов лишились бы шанса на ресоциализацию, — поворачивается с беззлобной, но пустой улыбкой: — О какой справедливости может идти речь?       — Я не об этом.       — А я вообще о воображаемой мистической силе, которой нет здесь. И искать не стоит.       Взяв банку, Витя непринуждённо и до отвартительного громко пробует, как заварился чай. После банка достаётся мне. Из-за температуры совсем не различаю вкуса, ещё и обжигаю язык. Но под горячий напиток оставшаяся половинка сухпайка проглатывается как-будто бы приятнее. Да и мы меняем тему: очень кстати вспоминаю о реальных жителях местных лесов. Может, и не совсем местных, но, как мининимум, реальных.       Чай заканчивается. Витя, проверив время, наигранно-громко раздражается, что мы за перерыв успели только продавить его матрас, но не сдвинули ни одного стеллажа. Соглашаюсь, что мы очень непродуктивные и медлительные, тем же тоном, но еле сдерживая улыбку.              Поднимаюсь на второй, вхожу в кабинет, неся в себе необычную лёгкость.       Парта. Поскрипывающий стул. Свет приглушается. Фокусируюсь на экране только внешне, мысленно я опять в том, что слышал от Вити.       Неведомое создание, состоящее из густой тьмы, одним взмахом сносит стену периметра, превращает в груды обломков копрпус за корпусом, равняет НКТР с землёй. Вытягивает жизнь из всех, кто попадается на пути.       Мурашки по позвоночнику вверх до затылка.       Пугает и образ, и Витино хладнокровие. При этом парадоксально притягивает. Что-то живое, спрятанное от датчиков и камер, что осталось в нём.       Навязчиво прощупываю сквозь карман спрятанные булавки, продолжая пялиться в экран.       Чёрные тени. Тени на площади. Вдруг, Витя так намекал на них? Или что он имел в виду?       Всё слишком размыто. Не понимаю. Может, это всё же просто история? Без двойного дна, подтекстов, от человека у которого тоже всё с головой не совсем хорошо и которому бредится разное.       На подходе к кабинету отчётливо слышу скрип железа о бетон. Через проём вижу, что стеллаж, стоявший вдоль стены, теперь повёрнут на девяносто градусов.       Я был почти уверен, что мы не будем ничего двигать.       Витя отходит подальше, вглубь кабинета, оценивающе смотрит, прищурив один глаз. Возвращается к двери и, легко коснувшись плеча, сдвигает меня из проёма, чтобы встать там самому:       — М-м… Да, пусть здесь. Лотки обратно поставь. Я другой пока освобожу.       Не успеваю сделать и шага — на запястье оживает браслет. От неожиданности сердце подскакивает к горлу. Прячу мигающий зелёным экран под рукав. Судорожно готовлюсь оправдываться, но Витя очень удачно отвлекается на перешнуровку своей обуви.       Его браслет молчит.       Отхожу к лоткам, которые Витя сгрудил как попало лотки. Проверяю, надёжно ли скрыты булавки, будто я не делал этого на протяжении всех занятий.       Пока таскаю лотки и расставляю их по полкам, думаю почти всерьёз о том, что можно сказать такого, чтобы подступиться к вербовке Вити. Но так я только убеждаюсь, что у безномерных нет ничего, что бы могло его привлечь всерьёз. Даже кажется, что он в одиночку, отсеивая кандидатов на экзаменах, делает чуть ли не больше, чем вся эта банда с непонятными мотивами.       Сдвигаем стеллажи, как бы огораживая ими вход в подсобку. Ещё одним мы перекрываем окно. В кабинете визуально становится теснее и несуразнее, но, как ни странно, Витю всё устраивает:       — Ну, так посвежее. Можно сделать вид, что я в новом классе, — он сдавленно крякает в кулак, поглядывая на меня. — Завтра для полного погружения прикинусь, что никого не узнаю.       — Со мной так же будешь дурака валять?       — К обеду мне это уже надоест.              По пути в столовую из ленивых Витиных жалоб на погоду узнаю, что ему очень не хватает проливных дождей. Тут и правда летом сыпала только мелкая морось, которая рассеивалась в воздухе, не долетев до земли. А Вите нужны реки воды с неба, грязь, лужи. И ещё гроза. Чтобы рассекало облака, сверкало, било в землю, по зданиям, громыхало со всех сторон.       — Ты снова о силе природы и справедливости?       — Нет. Не об этом. Мне просто нравится такая погода, а здесь этого нет. И даже если очень захочешь не купишь.       — Это природное явление. Попробуй его где-то снаружи «купить». Не получится.       — Как сказать… У вас была возможность перемещаться по миру, путешествовать. Почти же то же самое.       — Не то же. И у нашей семьи не было необходимости ездить совсем далеко. Тем более за границу. Тем более за дождями.       — А мы в принципе не могли выезжать. Только если незаконно.       — Вы сами решили отказаться от идентифкаторов.       — Решили. А потом они перерешали за нас. Всем, кто остался после захвата, его всё равно сделали.       — И как, есть отличия после? — я понимаю, что принуждать могли жёстко, но так их упрямство насчёт документов видится ещё более глупым, — Стоило того, чтобы сопротивляться? Или у вас там внутри не было выбора: дальше прятаться в лесу или вернуться к нормальной жизни?       — Был. Взрослых не держали. Но у нас наоборот были люди, уже получившие его. Присоединились после.       — И в чём тогда смысл?       — Надо было их за забором держать? Или сразу на пики посадить и развесить для устрашения?       — Да ты же понял меня. Смысл отказываться и так яростно бороться против получения официального документа? Это просто нужно делать по закону. И всё.       — По закону… Он полностью заменил паспорт?       — Пока нет. Я получал и то, и то. Ну а моя сестра, скорее всего, получит только идентификатор. Но они равнозначны. И то и другое удостоверяет личность.       — Идентификатор — и есть твоя личность. Полный слепок, всё, что можно зафиксировать: от образца голоса до днк.       — Никаких образцов… И зачем? Три-дэ фото, фото сетчатки и отпечатки пальцев. Всё. Обычный документ, только электронный, привязанный к тебе и защищённый от подделок.       — Ага. Всё для безопасности. Без тебя знаю.       Хоть мы и заходим в столовую вместе, не рассчитываю, что Витя будет меня ждать в этот раз, но он снова стоит на ступенях:       — Сегодня мне и столовского компота хватило, так что… Могу устроить ностальгический тур по твоему первому корпусу.       — Пойдём. Только без экскурсий по этажам, — до начала постобработки ещё есть время, да и не сильно-то я туда тороплюсь.       — Ну да, без них. Забыл, что у тебя вечерние дела есть.       — Какие? Никаких. Я просто не хочу с каким-нибудь Маратом или ещё кем пересечься. Макс говорил, что у вас там сейчас жёстко к тем, у кого девиантное влечение.       — Ага, так жёстко, что во рту Макса, когда тот обдалбывался, кто только член не полоскал, — Витя гадко смеётся. — А ты на режим решил забить, на препараты? Помогает же.       — Полчаса погоды мне не сделают.       — Ну, под твою ответственность.       — Да как скажешь… А Макс часто невменяемым был, да?       — Я бы сказал расторможенным. Периодически.       — И всё из-за таблеток?       — Из-за их вида количества. Я не следил, но не сомневаюсь, что ему не могли просто так в кейс на день горсть кинуть. В системе всё же чётко рассчитывают. И всё чётко действует, если принимать по инструкции, а не как попало.       — Ты мне об этом рассказывать будешь, ага.       — Всё ещё есть какие-то претензии?       — Никаких… — сам не знаю, зачем язвлю. — Если честно, думал, что ты вообще сейчас уйдёшь без меня.       — Ты сам захотел со мной.       — Нет, раньше. Из-за идентификатора. Я зря эту тему начал. Ты там с детства был, другому тебя и не учили. Ещё и из-за этого пострадал.       — Все пострадали в разной степени. И кто пошёл до конца, и кто нет. Сначала ущемили в правах за то, что отказались передавать свои данные, — он хрипло закашливается, прикрыв респиратор рукой, — …астной компании. Потом стали изгоями из-за того, что слишком громко задавали вопросы, ну а потом лишились семей, свободы, а кто-то и жизни, став для пропаганды очередным инфоповодом. Я понимаю, что есть вещи, на которые у нас разные взгляды, но пока мы оба можем держать себя в рамках, смысла строить обиды по разногласиям не вижу.       Киваю, мысленно прокручивая сказанное. С последним согласен, но вот то, что было до этого:       — Я не расслышал, ты сказал…       — Повторять не буду. И так лишнего за сегодня наговорил.       Смотрю на время: до постобработки час. Нет, так быстро я не смогу понять, стоит ли рассказывать ему про безномерных. И заинтересовать его нечем. И вообще знания об изолятах — не то, ради чего стоит рисковать. Надо перестать думать о том, чтобы звать его туда и в принципе раскрывать себя.       — Вить, а ты сегодня не пошёл за компотом, потому что нечем заплатить?       — Хочешь опоить, чтобы у меня развязался язык? Думаешь, получится?       — И не собирался. Купить могу, если реально много с тебя снимут, но пить можешь и без меня. Я взял за правило в долгах больше ни перед кем не ходить. Если спровоцировал своими вопросами, то перекрою. Не единицами, но хоть чем-то.       — Раз предлагаешь, то не откажусь. Главное, чтобы ты не передумал, как утром увидишь баланс.       — В прошлый раз минусов не было. Да и сейчас не за что.       — Хорошо, если так, но сколько снимут решаешь не ты.       — Система справедлива, — отвечаю не задумываясь, больше по привычке.       — Ага. Согласен.       Витя открывает дверь, пропуская меня в корпус.       Кабина лифта, поднявшись без остановок, тормозит. Витя словно озвучивает мои мысли:       — Давно сюда не поднимался.              Пока обхожу техэтаж с фонарём, Витя занимает всё то же место у водонакопителя:       — Ну что? Мы в безопасности?       — Я просто смотрю, чтобы никого тут не было.       — А я о чём?       — Мне показалось, что ты иронизируешь, если не издеваешься. Это как-то помогает с балансом? Вот эти твои «шутки», странные интонации.       — Напрямую — не очень. Но в диалоге проще держаться поверхности. Обычно люди лучше алгоритмов понимают контекст.       — Сейчас было вообще не очевидно.       — Сейчас я надавил на больное.       Это, вроде, не извинения, но будто они и есть. Только в них я не нуждаюсь.       — Не настолько на самом деле «больное», — сажусь с ним рядом, — просто даже когда спокойно расслабляться не хочется. И не нужно.       — Согласен, — он монотонно кивает, а его взгляд уже привично стекленеет. Вздрогнув, родолжает говорить так, словно он не молчал, гипнотизируя стену: — Когда выйдешь, что первым сделаешь? Я, если что, не про работу и не про что-то такое.       — Да понял. Самое первое?.. — веду плечами, распрямляю их, скребу ногтями над солнечным сплетеним. — Наверно… в кровь расчешу всё что сейчас под корсетом. Он, вроде, и не мешает, но так бесит ощущение плёнки. Не знаю, кто ещё там чем в наших душевых занимается, я точно половину времени обтираюсь полотенцем.       Витя, сгорбившись и поёрзав на месте, толкает меня в бок:       — Вот ты сволочь! Я теперь тоже хочу, — он отщёлкивает крепления генера, чтобы снять его, выгибается, заведя руку за спину, яростно трёт её костяшками пальцев.       Мне и смешно, и дурно от мгновенно усилившегося зуда. Сам жалею, что ляпнул это.       Витя ложится на спину, раскинув руки в стороны:       — Бля-я, может, так отпустит…       Мнимые подкожные муравьи явно просочились сквозь позвоночние и закоротили мне мозг, потому что я стаскиваю генер и ложусь рядом. Понимаю, что примял всем весом руку Вити только когда зуд почти утихает. Ойкнув, поднимаюсь.       Витя водит ладонью по бетону:       — А было неплохо. Тепло.       — Нельзя так.       — Что нельзя? Ты с каким-то сексуальным подтекстом прилёг?       — Нет. Но лежать вдвоём, по-моему, перебор.       — С такими самоограничениями тебе и датчики не нужны.       — Надеюсь, что это действительно так. Ничему другому, что поможет мне за периметром, я тут не научился, — шаркаю подошвой по полу, придавленный тяжестью своих слов.       — А я в первую очередь яблок нажрусь.       — Что? — выныриваю, но не понимаю о чём он говорит.       — Когда выйду. Яблок хочу. Самых кислых, какие смогу достать. Чтобы, когда откусываешь, челюсть сводило.       — Никогда такие не любил, но теперь тоже хочется.